Школа негодяев

Книга: Школа негодяев
Назад: Глава 3
Дальше: Часть 2

Глава 4

Все получилось совсем не так, как предполагал Умка. Неожиданность организовала Саманта. Когда носилки с Али-Бабой вынесли из импровизированного лазарета, она выскочила из самолета и побежала навстречу.
Араб лежал на ношах, прямой и неподвижный, как полено. Заботливые ручки левинских медсестричек накрыли его армейским одеялом поверх одежды, под ним Али-Баба скрестил руки, точно отпетый покойник, и только Сергеев знал, ЧТО он прижимает к груди. Сказать, что от этого знания становилось тошно – было ничего не сказать.
Самолет прогревал мотор. Винт гудел, дрожали от вибраций латаные крылья, из выхлопных труб вылетали сизые, грязные струи. Пилот проверял рули и элероны, и от этого казалось, что самолет поводит крыльями и хвостом, как готовое взлететь огромное насекомое.
– Ты чего выскочила? – спросил Сергеев Сэм. – Сиди, грейся. В самолете теплее…
Они остановились в нескольких шагах от люка, а погрузкой раненого в самолет занялся Вадим.
– Я не выскочила, – сказала Саманта, и Михаил понял, что она поглядывает на него с опаской, как нашкодившая школьница. – Я не полечу.
– У Левина останешься? – Сергеев уже понял, что она скажет дальше, но не хотел верить в очевидное. А ведь ее просто так не прогонишь. Не пойдет. Никуда она не пойдет.
– Я пойду с тобой, – выговорила, наконец, Саманта и вздернула подбородок. – И не смей мне возражать.
– Ты никуда не пойдешь.
– Сможешь мне помешать?
– Сэм, это глупо. Ты пилот, а не диверсант. Ты что, не понимаешь, что пользы от тебя будет ноль? Ладно – опасность. Но что может быть хуже, чем погибнуть зря? У тебя там ни одного шанса не будет. Ни одного. Понимаешь? Я что – подонок, чтобы тебя туда тащить на заклание?
– Я все продумала, – возразила она серьезно. – Мой «мотик» со складным каркасом из труб. Разбираем, снимает ткань, крепим на твой хувер каркас, мотор – и у тебя на месте своя воздушная разведка. Мне его собрать – тридцать минут времени.
– Не гони меня, Иван, я тебе пригожусь, – невесело попытался пошутить Умка. – Сэм, ты же не Серый волк, не Конек-Горбунок! Зачем мне там воздушная разведка? Что я разведывать буду? Мне надо скрытно подойти, а не облеты устраивать на малых высотах. Послушай меня, Саманта. Ты смелая женщина. Ты чудесный друг. Ты прекрасный человек. Я не рисковал бы тобой даже ради своих целей, а уж рисковать тобой бесцельно не стану ни за что. Ты никуда не поедешь. Ты полетишь домой, к своим летунам. И спасешь еще немало жизней. А потом… Потом, когда ты почувствуешь, что пора уходить, ты уйдешь в любое место, куда захочешь – мир велик, поверь, в нем найдется уютное место для тебя. Ты уйдешь и найдешь мужчину, который будет тебе по нраву. Может быть, ты сможешь родить…
Саманта вздрогнула, как от удара.
– А если не сможешь, – торопливо продолжил Сергеев, – то усыновишь какого-то мальчика, такого, как Молчун. И дашь ему чувство семьи. Защитишь его…
– Это нечестно, Сергеев, – сказала Саманта задушенным голосом. – Это запрещенные приемы. Зачем ты режешь по живому? Ты же знаешь, что ничего этого не будет. Никогда…
Сергеев посмотрел на нее и увидел, что могучая несгибаемая Сэм плачет. Слезы густо сбегали по ее обветренным щекам и падали на толстую кожу подбитой собачьим мехом летной куртки.
– Ну, почему не будет? – спросил Умка мягко. – Почему? Ты же еще совсем молодая женщина… Ну, сколько ты еще продержишься во главе Вампиров? Три? Четыре года? А потом? Все еще будет, Сэм, все еще будет…
Носилки с Али-Бабой протиснули в люк, и перед тем, как исчезнуть во чреве фюзеляжа, араб выпростал из-под одеяла здоровую руку и, улыбнувшись, как соучастник соучастнику, махнул Сергееву на прощание.
Вадим выпрыгнул из самолета и метнулся к хвосту – нужно было развернуть машину для взлета.
– Улетай, – попросил Сергеев еще раз, стараясь говорить как можно мягче. – Я прошу тебя. Я вернусь. Я же всегда возвращаюсь.
Саманта помотала головой и всхлипнула, закусив губу.
– На этот раз все не так. Можешь мне верить, можешь нет, но все изменилось.
Она вытерла щеки перчатками и хлюпнула покрасневшим носом.
– Мне почему-то кажется, что завтра все кончится. Вот просто возьмет – и закончится. Я понимаю, Мишенька, так, как мы здесь живем, люди жить не должны. Но это же наша жизнь. Нет у нас другой. Все у нас не так: и смерть, и любовь – все навыворот. Но тут я Саманта, Вампир, за мной сотня душ самых смелых парней и девчонок, у нас крылья растут из сердца… А вот кем бы мы были там, по ту сторону – я не знаю. И я не смогу, как Игорек, пристать ко двору, и многие из моих ребят не смогут. Кто пришел зарабатывать бабки – те смогут. Они спят и видят, как с полными карманами поедут домой. А такие, как я… Такие, как я… Ты представляешь меня домохозяйкой? На кухне? В фартуке засаленном? Так моя мама ходила… И я не представляю. Я и не повернусь-то на той кухне… Куда мне? В жандармы? В армию? Так я сама командовать привыкла, не смогу, чтобы мной командовали. Или к станку идти? Не возьмут! Я ничего не умею, кроме как летать и воевать! Всё! Я здешняя. Коренная, Сергеев. Ничейная. Мне идти некуда, и Игорь это прекрасно понял. Он и оставил меня на хозяйстве, понимая, что нет таких денег, которые заставят меня все бросить и сбежать…
Самолет усилиями Вадима и местной команды развернули носом к заснеженному полю, двигатель взвыл, полетела во все стороны белая мелкая пыль и, смешно подпрыгивая, словно отяжелевшая ворона, «кукурузник» начал разгоняться. Лыжи глотали рытвины, бешено вращался винт, прыжки становились все протяженнее и протяженнее, и вот машина рванулась в небо, заклекотала, разрывая низкие, снежные облака и исчезла в их серо-белом вареве. Небо съело низкий рев мотора, и только на самой границе слышимости раздавался звук, похожий на шмелиный гул.
– В добрый путь, – сказала Саманта вслед самолету. – Спокойного неба и легких крыльев. Все, Сергеев, часть твоей просьбы я выполнила.
– Выполни и вторую, – попросил Умка. – Улетай.
– Я улечу, – ответила она просто. – Не волнуйся. Дослушай меня, пожалуйста. Я же никогда не говорила с тобой. Один разговор за всю жизнь – это ведь немного, правда? Если ты вернешься, если все окончится благополучно, то можно считать, что этого разговора не было. Но если ты не вернешься, я всю жизнь буду корить себя за то, что не сказала.
Она глубоко вздохнула, словно ныряльщик перед прыжком, и Сергеев заранее внутренне съежился, понимая, что сегодняшний разговор навсегда изменит хрупкое равновесие, существовавшее между ними все эти годы. Необратимо изменит. Она казалась ему непреклонной, сильной, жесткой, как ее бизнес, а на самом деле, он не замечал совершенно очевидных вещей. Такое случается, когда любит один. Но кому от этого легче?
– Для меня есть только один способ уехать отсюда – уехать с тобой. Если когда-нибудь, когда угодно, случится, что ты позовешь меня, я не буду думать ни секунды. Не смотри на меня! – приказала она. – Не смотри, я не смогу говорить! Я знаю, что мы не созданы друг для друга, тебе нужна другая женщина.
Я все это знаю. Пусть, пусть у тебя будут другие, согласна, но рядом должна быть я. Потому что все это время, понимаешь, Сергеев, все это время не понимала, как без тебя живу.
Саманта замолчала. Вадик шел к ним, раскрасневшийся, утирая выступивший на лбу пот. Шел, на счастье Саманты, не быстро, проваливаясь в снег до середины икры.
– Все, Миша, – произнесла она, переходя на шёпот. – Прости, больше не буду. И ничего не отвечай. Я знаю твое «делай, что должно». Делай. Но и я буду делать. И будь, что будет.
– Ну, что, Сергеев? – Вадим усмехнулся, и, прихватив из невысокого сугроба пригоршню снега, вытер потное лицо, зафыркал, сдувая со щеточки «молодых» усиков прилипшие белые комочки, сморщился и громко чихнул, как нюхнувший свежей краски кот. – Пора? Отъезжаем? Через минное поле нас должны провести до темноты…
– Иди, – сказал Сергеев. – Мы догоним.
Кибуц жил своей жизнью. Строго регламентированной, скучной, рациональной – во всяком случае, все так и выглядело снаружи. Левин сделал все, чтобы его подопечные могли не только выживать, но и жить. Сергеев шел рядом с Самантой по коротким улочкам, построенным в расчете на бои и осады, смотрел на выходящие в переулки бревенчатые стены с бойницами и думал, что Сэм сегодня сказала вещи, над которыми он не хотел задумываться, несмотря на их очевидность. Вернее, он думал о подобном применительно к себе, к своей судьбе, к своим ощущениям. Оказывается, не ему одному было некуда идти. Да, он потерял все, что любил и считал себя ответственным за произошедшее. Пусть не полностью, пусть частично, но чувство вины тяжелым грузом висело за плечами. Он жил с ощущением, что эта отравленная земля, эта территория может быть родиной только для таких изгоев, как он сам. Родина, как наказание. Ничего ж себе, концепция! Сергеев улыбнулся с грустью. Логика железная, точка отправления дурацкая. Левин, Красавицкий, Бондарев, Вадим, Мотл, Говорова, Саманта… Кого еще причислить к лику не святых? Да, каждый пережил трагедию, шок, каждый сделал свой выбор, но был ли это выбор под принуждением? Что заставило Красавицкого остаться? Чувство долга? Любовь к людям? Или все это плюс чувство родины? Чувство своего места, своего гнезда, своей, а не навязанной обстоятельствами жизни? Что мешало Саманте, вольной птице, махнуть через минные поля и колючку? Боязнь неустроенности? Ну, нет… Не тот закал! Просто она здешняя. Здесь ее Родина. Здесь ее место. Страшное, опасное, безжалостное. Но её. И любовь у нее такая же безнадежная, как пейзажи Пустошей. Но это ее любовь. И она ни на что ее не променяет.
У каждой земли есть народ, подумал Сергеев, открывая дверь штабного дома, и пропуская Саманту вперед, и у нашей земли он тоже есть. Пришлый народ, странный народ, говорящий на разных языках, опасный, как австралийские каторжане – он кровь от крови, плоть от плоти этой исковерканной земли. Но нам надо время, чтобы почувствовать себя кем-то, а этого времени у нас может и не быть. Для мира – мы никто. Мы – заселившие место катастрофы нелюди. Банды. Людоеды. Первобытные человекообразные. Мы те, о ком рассказывают страшные сказки на пограничных территориях, и эти сказки во многом правдивы. Но каковы обстоятельства, таковы и люди. Не у всех хватает сил и воли сопротивляться окружающему кошмару. И все-таки – мы выживаем и меняемся. Лучшие из нас организуют вокруг себя лучших. Мы строим мир на руинах, потому что здесь его больше не из чего строить. И мы готовы умереть за этот мир. Не за идею, как пытались заставить умирать моё поколение, а за вполне конкретных людей, которых мы любим.
Он шагнул в комнату и едва не наскочил на мечущегося, словно на пожаре Мотла.
– Ты знаешь, кто наш снайпер? – спросил он, срываясь на крик. – Знаешь?
Сергеев покачал головой.
В комнате, помимо Умки, Левина, Вадима, Саманты и Мотла, никого не было.
– Что случилось, Матвей? – спросил Сергеев, не скрывая недоумения.
Подольский был настолько взвинчен, что не мог остановиться и мерил шагами комнату, словно сумасшедший землемер.
– Что случилось? Объясняю, помнишь, Лёва нам снайпера предложил? Прошу любить и жаловать – Ирина! Моя Ирина!
– Мотя, не надо! – сказала Ира, входя в комнату. – Зачем кричать? Здесь все солдаты…
– Ты! Не! Солдат! – закричал Мотл неожиданным басом и тут же сорвался в кашель. Брызнула кровь, рассыпаясь по скобленной набело столешнице мелкими темными каплями.
Подольский зажал рот ладонью, заперхал, сгибая спину, глаза его налились, кожа на голове пошла складками. Левин поднял на Сергеева глаза, и они были полны такой жалостью и сопереживанием, что Умку бросило в пот.
Ира охватила Матвея за плечи и помогла ему сесть. Саманта выскочила в коридор и тут же вернулась, уже с кружкой горячей воды и какими-то стираными тряпками в руках. Мотл полез за пазуху и достал небольшой пакет, но снова зашёлся в кашле, и Сергеев подхватил сверток. В нем были несколько ампул морфина, физраствор, шприцы, вата и пузырек спирта.
Сергеев растворил морфин, втянул в шприц несколько кубиков лекарства, перехватил ремнём чуть выше Матвеева локтя, прямо по свитеру, и попытался найти вену на исколотой руке Подольского. Вены не было. Тонкие голубые нитки прятались под изъязвленную кожу.
– Дай-ка я, – сказала Ирина мягко, забирая у него шприц. – Мне привычнее.
И действительно, через полсекунды в пластиковой тубе заклубилось облачко крови, Ира расслабила жгут и плавным движением поршня отправила раствор прямиком в вену. Матвей тяжело дышал. Левин курил, выдыхая дым в форточку. Саманта вытирала кровь с лица Матвея. Сергеев и Вадим просто ждали, когда все закончится.
– И как ты с этим лазаретом воевать собрался? – спросил Лев. – Ты да Вадим – все ваше войско? Не маловато будет?
– Что мне, Матвея к кровати привязывать? – отозвался Сергеев.
Подольский гневно сверкнул глазами, но получилось неубедительно.
– Ладно, – сказал Левин и грустно покачал головой. – Сделать тут ничего нельзя – мое дело как-то помочь. А там уже сам разберешься. К выезду вы готовы?
– Она не поедет… – просипел Матвей. – Миш-ш-ш-ш-ша, скажи ей…
– Вам нужен снайпер, – продолжил Лев Андреевич, не обращая внимания на шипение Мотла. – Ира, хоть и медсестра, но прошла снайперский курс одной из лучших. Третий результат в отряде, а ты же знаешь Данилыча – он зря выделять курсанта не будет.
Сергеев кивнул. Данилыч когда-то был в отряде у Равви, а уж потом полковник передал его Левину, учить молодежь, которой у Льва Андреевича было гораздо больше. Хороший снайпер в условиях городского боя, зачастую, стоил больше, чем пулеметный расчет.
– Не бери ее, Сергеев, – клокоча горлом, повторил Подольский. – Я тебя прошу.
Сергеев посмотрел на Ирину, встретился с ней взглядом и понял, что уговоры бесполезны. К тому же, снайпер действительно мог пригодиться.
– Выход через десять минут, – приказал Умка. – Мотл, я ей приказать не могу. Попробуй сам. Саманта, ты когда домой?
– Вас провожу и домой.
– Ну, значит, договорились, – выдохнул с сигаретным дымом Левин. – С Богом! Поторопитесь, скоро начнет темнеть, шастать по минному полю после заката я бы не рекомендовал и врагу.
– Вадим, расчехляй хувер…
Вадим, явно уставший от безделья, подхватил автомат и выскочил из дома.
Провожать их вышел Левин, а проводником оказался тот самый вьюноша, Алексей, с которым Вадим цапался по приезде. Парню подвели коня – не клячу, а красивого, мощного жеребца с широкой спиной (и где только Левин таких берет?), и он, несмотря на теплое обмундирование и делавший его грузным маскхалат, одним движением взлетел в седло.
Сетку с хувера уже сняли, мотор прогрелся и работал ровно.
– Бывай, – сказал Левин, приобнимая Сергеева за плечи. – Я понимаю, что ты не послушаешь, но все-таки… Шансов спасти пацана у тебя ноль целых хрен десятых… Ты хоть это понимаешь?
– Да.
– Если наши с тобой параноидальные предположения окажутся реальностью и там действительно база, на которой проводятся эксперименты, тебя размажут по бетону еще у входа. Это тоже понятно?
– Понятно, Лева, понятно.
– Так может, не буди лиха, Сергеев, пока оно тихо? Помнишь историю со стрельбой по повысительной? Долбанут в ответ так, что долго будем кровью харкать.
– А без этого не долбанут? – спросил Умка. – Ты же опытный вояка, Левин, ты же знаешь когда затишье? Затишье всегда только перед атакой. Да, я иду за Молчуном и выцарапаю его оттуда, даже если мне придется сравнять эту богадельню с землей. Но если мы правы, если мы с тобой не ошиблись в предположениях, то эта база на старой станции, один из ключевых элементов вражеского плана. Они готовятся очистить территории. Не знаю, зачем, но то, что очищать будут от нас – это точно. И есть у меня намерение им обедню попортить. Ты с грузом от Али-Бабы все понял? Если я не вернусь, все заботы лягут на тебя.
– Ты лучше вернись.
– Постараюсь. До свидания. Свидимся.
Саманта прижала Сергеева к груди сильно, но осторожно. И ничего не сказала. Все было сказано до того. Сергеев чувствовал себя последним подлецом по отношению к ней и ничего не мог с этим поделать.
Забираясь в люк, Сергеев оглянулся. Лев Андреевич и Саманта стояли рядом и уходить не спешили. Белый, еще недавно пушистый снег был истоптан и местами разглажен «юбкой» хуверкрафта. Накрытый для проформы маскировочной сетью кибуц дымил печками – натапливали на ночь, чтобы не подбрасывать дров, на сторожевых вышках нахохлившимися воробьями сидели часовые в дохах.
Вьюноша призывно махнул рукой, пуская коня боком, словно маршал на параде, Умка еще раз посмотрел на Саманту, виновато улыбнулся, приподняв уголки губ, и нырнул в тесноту кокпита.
Несмотря на то, что из центра кабины исчезла композиция с носилками Али-Бабы, свободнее в хувере не стало. Левин не поскупился на оружие, щедрой рукой отвалив сергеевскому экспедиционному корпусу изрядный арсенал. Пожалуй, боеприпасов могло хватить на то, чтобы организовать государственный переворот в какой-нибудь небольшой африканской стране, вот только такого заказа нынче ждать не приходилось. Предстояло ввязаться в бой с неким нечто, ни силу, ни оснащенность которого Умка и представить себе не мог. Но не мог и уклониться от боя, каким бы ни был его исход. Не мог и не хотел.
За рычагами управления восседал Вадим – теперь, набравшись опыта, он вел машину, как заправский профессионал, держа катер метрах в пятнадцати от идущего неспешной рысью проводника. Солнце готовилось свалиться за горизонт. Из-за низких, плотных облаков его по-зимнему мутный матовый шар не был виден, но там, на западе, слева от направления их движения, взбитая ветром пена снежных туч уже окрашивалась в розовые закатные цвета.
Метров через восемьсот Сергеев понял, что они въехали на минное поле, которое будет тянуться до самого Тракта. Левин при установке заграждения расстарался не на шутку, маршрут, которым вел их всадник, был сложным, запомнить дорогу составляло нешуточную проблему, но если сейчас воспользоваться треккером GPS, то обратный путь можно проделать с закрытыми глазами.
На Тракт хувер выбрался в сумерках. Тракт – одно название, что Тракт, до катастрофы был дорогой местного значения, обычной асфальтовой двухрядкой, изрядно побитой грузовиками, а теперь, когда почти все Приграничье стало «запреткой», приобрел почти мистическое значение. Успешно выйти на Тракт, означало пересечь свои и чужие минные поля, и далее, двигаясь на восток по змеящейся дорожке, добраться до так называемого Триангла, места, где клином сходились все три границы. Там, по фольклорной статистике, делалось больше всего попыток перехода. Там же, по статистике Сергеева, 99 процентов из них оканчивались неудачей, а, значит, смертью беглецов.
Сергеев собирался двигаться не на восток и не на запад. Тракт служил ему ориентиром. Вдоль него – всего 25 верст, как рассчитали они с Вадимом. А оттуда на север, строго на север, через лес. Как там хувер пройдет – хрен его знает. Дай Бог, чтобы не заросла просека. По Тракту двигаться – себе дороже. Тут, в Приграничье, по Тракту гуляли разные людишки – от сбивавшихся в стаи голодных охотников за человечиной до летучих отрядов местной бандоты, вооруженной до зубов, и схлопотать кумулятивный заряд в борт здесь было легче легкого. Значит – прочь с дороги, благо, сколько хватало глаз, повсюду тянулось гнилое редколесье, а густой, похожий на тайгу сосняк заползал на асфальтовое крошево лишь языками.
Проводник приблизился вплотную к хуверу и, когда Сергеев выглянул из люка, перегнувшись из седла, пожал ему руку.
– Удачи! – пожелал Алексей.
Он уже не был таким «колючим», как в день их приезда, вполне дисциплинированный и доброжелательный парень с девичьими, красивыми глазами необычного разреза. – Здесь осторожнее. Шумели на неделе. Чужие проходы через минное поле там, – он махнул рукой на восток, – мы их еще не нащупали. Но вам туда и не надо. Ну, что? Я поехал?
– И тебе удачи, – сказал Сергеев. – Осторожнее. Уже почти темно.
– Не волнуйтесь, мы это сами минировали, я тут каждую кочку знаю!
Юноша подмигнул.
– Будете возвращаться – две зеленых ракеты, одна красная. Я лично вам в катер ракетницу положил. Если ракет не будет – сообразите, как связаться…
– Да, уж чего там, соображу, – усмехнулся Умка. – Езжай. Нам тоже пора.
Парень отсалютовал рукой и снова тронул коня с места боком – ему нравилось казаться этаким бывалым рейнджером.
Ничего удивительного, подумал Михаил, ему лет семнадцать от силы. В этом возрасте всегда хочется кем-то казаться. А парень видал столько, сколько многим рейнджерам и не снилось.
Михаил помахал рукой в ответ и снова нырнул в кабину, закрывая за собой люк. Обогреватель пока не включали, и кокпит отапливался только дыханием пассажиров. Тепло приходилось беречь, на улице холодало, как всегда к ночи.
Вадим осторожно перевалил через раздолбанную обочину, оставив слева остов автобусной остановки с торчащими во все стороны арматуринами, спустился по крутому склону и, подминая молодую поросль подлеска, начал «резать угол», уходя от дороги так, чтобы силуэт машины не просматривался на фоне леса. Ехать надо было осторожно и медленно, двигаться по Тракту казалось на порядок удобнее, но Умка слишком хорошо знал, что такое Тракт.
Он оглядел экипаж.
Матвей после инъекции обезболивающего выглядел гораздо лучше, во всяком случае – живее. Мертвенная бледность и то и дело «всплывающие» красные пятна никуда не делись, но чувствовалось, что и временного отступления боли достаточно для того, чтобы сделать Подольского более энергичным. Ирина примостилась на оружейных ящиках, рядом с Мотлом, разместив свой «Галил» в чехле, так, чтобы его не прижало, если груз тронется с места. ЮАРовскую разновидность «Галила» Сергеев помнил по военным конфликтам в Африке. Эта автоматическая винтовка, ведущая родословную от советского бестселлера – АК-47, прекрасно показала себя в тяжелых условиях и разошлась по всему миру миллионными тиражами. «Галил» Ирины изготавливался для Европы и был рассчитан под НАТОвский патрон, именно такие поставлялись на Ничью Землю из Конфедерации усилиями идеологически правильного Ромы Шалая.
Вадим ловко орудовал рычагами управления: он исхитрялся лавировать между возникающими перед хувером молодыми деревцами практически вслепую – фары, снабженные самодельными «затемнителями», бросали на снег лишь узкие тусклые лучи.
Мотл, Ирина, Вадим и он сам. Полная неизвестность впереди. И всего четверо в активе. Негусто. Особенно учитывая состояние Мотла. Ну, ладно, ныть не станем, бывало и хуже. И было бы хуже, если б они сейчас не скользили по снегу на хуверкрафте, который даже ночью через кустарники шел вдвое быстрее пешехода, а пробирались через чащу на своих двоих. Тогда бы эти 25 километров растянулись бы на пару дней пути, и еще вопрос, смогли бы все они пройти этот путь без потерь?
Через полтора часа хода на малой тяге Сергеев сверился с показаниями GPS и оставил на карте метку. За время пути лес дважды подходил вплотную к Тракту, заставляя их выкатываться на дорогу. Каждый раз Умка не ленился осматривать место въезда и во второй таки обнаружил мину – присыпанный мелкой асфальтовой крошкой ящик с взрывчаткой. Заряда вполне хватило бы чтобы смести с дороги БТР или пяток грузовиков, но минирование исполнили кустарно. Сапер-недоучка или двоечник, решил про себя Михаил, снимая взрыватель, спасибо ему за подарок. Взрывчатка перекочевала в кокпит хувера, хоть для этого пришлось чуток потесниться.
Еще через час они вышли на расчетную точку, и Сергеев с Мотлом долго искали просеку, обозначенную на старых картах. К радости и удивлению обоих, просека нашлась. Она слегка заросла на опушке, но дальше дело обстояло гораздо лучше – ходившие по ней в прошлом лесовозы накатали две колеи, которые и сейчас чувствовались под снегом, и стало ясно, что хувер сможет спокойно передвигаться по лесной дороге, рассчитанной на тягачи с широкими и длинными прицепами.
Катер завели в лес, но двигаться к цели сразу Сергеев не стал, объявил привал и дал спутникам отдохнуть. Вахту Умка разделил с Вадимом, справедливо полагая, что женщина и больной больше нуждаются в отдыхе. Около 4 часов утра хуверкрафт тронулся дальше и шел вперед до тех пор, пока Сергеев не дал команду глушить двигатели. Ехать дальше означало выдать себя шумом мотора, до цели путешествия оставалось немногим более километра.
Хуверкрафт замаскировали со всем возможным тщанием, а Умка с Ириной двинулись на разведку, оставив Вадима с Матвеем готовить снаряжение. С того момента, как Ира появилась в штабном доме у Левина, Сергеев едва перебросился с ней десятком слов. Не потому, что было не о чем – расстались они не врагами, и та жаркая, изнуряющая, проведенная вместе ночь, вовсе не была обидой или позором для кого-то из них. Ира пришла в палатку Умки за ребенком, которого хотели они с Матвеем, Сергеев поступил так, как на его месте поступил бы любой нормальный мужчина. Учитывая сложившиеся обстоятельства, послевкусие той ночи получилось несколько мелодраматичным, но Михаил к последовавшим потом событиям никакого отношения не имел. Но последние недели настолько сблизили его с Подольским, что Сергеев поймал себя на том, что начинает испытывать чувство вины. Хорошо, конечно, что никакой вины в действительности не было, но чем отличается фантомная боль от настоящей для того, у кого болит?
– Как ты? Приспособилась? – спросил Сергеев у напарницы, пока они шли по хрустящему утреннему снегу к опушке. Если бы не самодельные снегоступы, сплетенные в кибуце из прочного ивняка и полосок кожи, путники бы проваливались в снег до середины бедра, а так нужно было только привыкнуть правильно ставить ногу.
– Нормально, – откликнулась Ирина. – Доводилось ходить.
Она действительно ловко управлялась и со снегоступами, и с короткими опорными палками, похожими на лыжные. Замотанный белыми тряпками «Галил» висел у нее за спиной, плотно прихваченный к груди широким, белым же ремнем.
Утренний лес молчал. Кроме хрустящего под их шагами снега, Сергеев не мог расслышать ничего. Мир замкнулся среди желтых стволов старых сосен, белого снега и торчащих из-под него веток кустарника. Серый рассвет потихоньку растворялся в холодном зимнем свечении солнца. Справа, метрах в десяти, Умка заметил ложбину между сугробами и вскоре услышал тихое журчание – подо льдом пробивал себе дорогу лесной ручей. Чуть дальше, там, где хвойные деревья росли реже, уступая место густому лиственному подлеску, обнаружились широкие следы лосиных копыт и отпечатки волчьих лап. Стая шла по следу сохатого. Сергеев попробовал пальцем кромку отпечатка копыта, она была твердой, прихваченной за ночь морозом. Значит, зверье прошло здесь с вечера и, возможно, лосю уже пришлось несладко. Впрочем, лось не тот зверь, чтобы стать легкой добычей. Волков было много, никак не меньше десятка, и у них были все шансы на победу.
Лес закончился внезапно. Перед Сергеевым враз открылось неширокое снежное поле, утыкающееся в стены серого, ноздреватого бетона. Одним взглядом можно было охватить насыпь с ниткой старой железнодорожной колеи, несколько остовов сгоревших грузовиков, ржавые покосившиеся ворота с висящей криво створкой, в которые ныряла рельсовая ветка и даже разглядеть лежащие внутри ограды разбитые вагоны.
Они залегли, устроились в снегу поудобнее и принялись осматривать местность: Сергеев с помощью нового бинокля, Ирина через снайперский прицел, который она привычным движением защелкнула в креплении.
С виду, как и ожидалось, недостроенная станция выглядела покинутой, но Умка уже через несколько минут заметил и цепочку не присыпанных снегом следов, проходящих по-над стеной, и то, что рельсы были прикрыты не мощным снежным покровом, как и должно было быть за несколько недель настоящей зимы, а лишь слегка притрушены. Потом он заметил дрожащие столбики теплого воздуха, поднимающихся к стылому небу из разных мест на территории станции – кто-то, живущий внутри, топил печки.
– Видишь? – спросил он.
– Вижу, – отозвалась Ирина. – Заметил видеокамеры на стенах?
Сергеев видеокамеры пропустил, и потому, быстро подняв бинокль, принялся осматривать кромку ограды. Камеры были, причем неподвижные, установленные перекрест, так, чтобы слепых зон не было вообще, просто хорошо замаскированные, чтобы не бросаться в глаза. С такими камерами бороться трудно, под ними не проскочишь. Сергеев был готов побиться об заклад, что ночью эти устройства видели не хуже, чем днем, без включения дополнительного освещения. Можно было бы предположить наличие датчиков движения, сейсмодатчиков, и прочих штучек, но их эффективность вызывала сомнения – слишком много цепочек звериных следов рассекало снежные просторы.
Ничего ж себе, задачка, подумал Сергеев с оторопью, как же тут подобраться? Все просматривается, все простреливается, все прослушивается. Мышь, конечно, проскочит, а вот я для этого крупноват… Странно… И зачем они с этой стороны пользуются рельсовым путем? Тут же лес, в глубине лесопилка, прямая дорога проходит мимо них, вон стрелка на их ветку… Новая почти. А они, зачем-то, пользуют и этот аппендикс. Надо посмотреть…
Рельсы уходили вглубь леса. Здесь уже отчетливо было видно, что путь используется, пусть не очень часто, но, по крайней мере, несколько раз в неделю. Сергеев не знал когда в районе станции прошел последний сильный снегопад, но что-то двигалось по колее уже после него, и рельс был едва-едва припорошен мелким, похожим на изморозь, снежком. Умка смахнул снежинки перчаткой. Головка рельса блестела свежим металлом, а шейку, подкладку и костыли покрывала толстым налетом ржавчина. Шпалы оказались не бетонные, а старые, деревянные, черные от времени и креозота. Сергеев подал знак напарнице, легко перемахнул на другую сторону насыпи, и уже там отцепил ставшие помехой снегоступы.
Просека, в которую ныряла однопутка, была узкой, как раз по ширине товарного вагона, и сосны подступали к рельсам вплотную. Михаил приноровился бежать по наклонной поставив корпус под углом к склону – благо под снегом прощупывалась сухая прошлогодняя трава, плотно заплетшая земляную насыпь: снег осенью выпал «на сухую» и берцы не соскальзывали. Ирина передвигалась в нескольких метрах от Умки, ловко, хоть и не так бесшумно как он сам. Он не видел ее, но слышал негромкое дыхание и шаги с другой стороны пути.
Все хорошо, мысленно приободрил он её, все просто отлично, девочка! Я могу назвать добрую сотню подготовленных мужиков, которые двигаются хуже. Если ты и стреляешь так, как двигаешься, то с меня бутылка первоклассного вискаря твоим учителям! Не поленюсь притащить для Левина на собственном горбу! И еще одна для Данилыча! Хотя Данилыч виски не пьет, ему бы спирта на клюкве, или горилку с перцем…
Лес кончился. Вернее – расступился перед ними. Узкая, как ножевой порез, просека закончилась большой, похоже, что искусственного происхождения, поляной. В конце поляны железнодорожная ветка упиралась в насыпной вал, увенчанный выцветшим до полной утери полосатости коротким шлагбаумом. Все, стой! Дальше дороги нет!
Справа и слева от путей располагались ветхие, кое-где развалившиеся строения бывшего лесхоза. Здание пиловочного цеха некоторое время назад горело, но не рухнуло полностью, а возвышалось над землей, переплетением каких-то металлических конструкций и похожих на сожженные спички брёвен и досок. Склады после пожара еще держались, но местами крыши на зданиях не было, перекошенные оконные проемы смотрели на лес квадратными глазами горелых рам, скалящихся осколками стекла.
Сергеев напрягся, потому что изменился запах – вместо холодного снежного дыхания леса приперченного неистребимым креозотовым душком исходящим от шпал, потянуло химическим смрадом. Умка принюхался. Негашеная известь. Точно. Неприятный, едкий запах, но из-за мороза он не шибал в ноздри, а именно ощущался. И еще – сквозь резкий, как нашатырь известковый дух, пробивалась вонь нечистот.
Ирина приподняла голову над краем насыпи и коротким движением головы позвала Михаила за собой. С ее стороны вдоль пути тянулась подгнившая в нескольких местах погрузочная платформа, выходившие на нее двери складов были приоткрыты или отсутствовали вовсе. В темных проемах повисла густая, как чернильные лужи, тьма. Ира бежала впереди, иногда касаясь левой рукой края настила. Сергеев и сам с трудом соблюдал равновесие – травы под ногами уже не было, сплошь мелкая древесная щепа вперемешку со стружкой, покрытая слоем рассыпчатого снега.
Запах с каждой минутой густел и Умка понял, что не ошибся с источником – нечистоты, залитые известью. За краем складского здания платформа обрывалась. Далее шла вырытая много лет назад яма, предназначавшаяся под фундамент достаточно большого здания, скорее всего, еще одного производственного цеха или сушилок. Копали с размахом. Края ямы теперь осыпались, но было видно, что она не менее двух метров в глубину. На ближнем к складам крае ямищи стояли несколько железных бочек, покрытых белыми потеками, лежала на груде досок железная труба распылителя.
Именно отсюда – из ямы, и раздавалась уловленная Умкой вонь.
Они с Ириной остановились, чтобы оглядеться. Здесь становилось понятным, зачем нужна заброшенная лесхозная ветка – Школа негодяев (а в том, что найдена именно она сомневаться не приходилось!) избавлялась от нечистот. Раз или два в месяц их из отстойника на станции перекачивали в железнодорожную ассенизационную цистерну, потом цистерна выходила из ворот, (значит, в распоряжении базы был тепловоз или мотовоз достаточной мощности) и сливалась здесь, в лесу, в импровизированную выгребную яму. И в холодную зиму здесь пахло не розами, так что Сергеев мог предположить, как здесь воняет летом, когда жара зашкаливает за тридцать.
Он продвинулся чуть вперед, чтобы удостоверится в правильности своих предположений.
Действительно, на насыпи были видны замерзшие потеки – цистерну сливали насосами, через трубу, и часть нечистот попадала на откос, где и превращалась в камень. Можно было попробовать прикинуть количество народа на базе по объему сливаемых фекалий, но Умка и представить себе не мог размеры емкости. Несколько тонн в неделю? В месяц? С водой у них тут порядок, все строения расположены выше зоны заражения, бояться нечего. Им нужна одна артезианская скважина с хорошим дебетом, а фильтры, трубопроводы, распределительная насосная система – все это собирается из пластика за пару суток. Вот с фекальными водами – проблема. Сомнительно, чтобы комплекс зданий был подключен к канализации. Станция стоит на бетонной платформе, готовилась площадка под реакторы, и бетон тут правильный, бог знает на сколько метров вниз. Сверлить устанешь! В любом случае – накапливать и вывозить дешевле, чем строить собственные очистные в таких условиях. А яму, при нормальном водопотреблении сотни человек, надо копать емкую, не на тонну, а тонн на десять – двадцать, и все равно потом откачивать – сизифов труд. Могли, конечно, поставить биореактор, но не захотели – дорого. Зачем тратиться? Все и так нормально. Экологию здешних мест такими мелочами не испортишь.
Сергеев сделал еще шаг, оскользнулся, левая нога поехала вниз, но он не упал, только просел низко, опираясь на руку. Под подошвой берца что-то хрустнуло. Умка белкой взлетел обратно на насыпь, сохраняя равновесие, и только потом глянул, на что наступил. В метре под ним лежала человеческая рука: сломанная кость белой веточкой торчала из-под ледяной желтой корки, а сама рука, замерзшая, как камень, распласталась по снежно-известковой смеси, неестественная, словно муляж.
Михаил почувствовал, что внизу живота внутренности собираются в скользкий, холодный комок. Во рту стало горько и противно от желчи, но Сергеев сдержал конвульсии желудка. Теперь, когда он увидел сломанную конечность вмерзшего в фекалии трупа, вокруг, словно при проявлении фото на старой фотобумаге, стали заметны детали, которых он раньше не замечал.
Здесь покоилось (если это слово подходила к трупам, сброшенным в яму с нечистотами) не одно тело. Сергеев видел как минимум с десяток фрагментов, которые теперь мало походили на человеческие останки. Известь и лед сохранили тела от поедания лесным зверьем, но там, где известью поливали недобросовестно, от покойных остались лишь обглоданные костяки. Умка на несколько мгновений закрыл глаза, заставляя сердце снова забиться спокойно. Он просто не имел право на проявление эмоций. Вздохнул, медленно выпустил воздух сквозь сжатые губы, и лишь потом медленно перевел взгляд на Ирину.
Она стояла в двух шагах от него, с белым, словно маска смерти лицом, держа «Галил» на отлет, за ремень. Глаза у нее были, как плошки – круглые, и полны таким ужасом, что Сергеев на какой-то момент едва не поддался панике: метнуться к ней, прижать ее к плечу, чтобы она не видела всего этого…
Не видела отбраковку. Отработанный материал.
То, что лежало в выгребной яме, не было трупами взрослых людей. Мертвые подростки. Не дети – тела были крупнее, но и не взрослые. Наверное, те, кто не выдержал химобработки или «съехал с катушек» при записи новой матрицы на обезображенный препаратами мозг.
Одноразовые инструменты. Мусор.
Их не хоронили и не сжигали. Слишком много чести. Их выбрасывали, как севшие батарейки.
Ноги у Ирины подломились, она, было, осела, теряя сознание, но тут же вскочила, и на четвереньках, гремя оружием о землю, метнулась вверх, на рельсы, где звучно и густо вырвала.
«А ведь она видела многое, – подумал Умка, все еще обшаривая глазами яму. – Она видела такое, от чего блевали бы даже опытные санитары городского морга. Но чтобы так… С таким цинизмом отнестись к мертвым – это даже не бросить их собакам. Гораздо хуже. Понятно, что мертвецам все равно, но те, кто бросил сюда тела, тоже давно мертвы, потому что в этом поступке нет ничего от живого человека…»
Умка выбрался на рельсы, опустился на колени рядом с Ириной. Она сидела на шпалах, поджав под себя ноги, не озаботившись даже вытереть следы рвоты с губ, и тихо, с подвыванием, плакала.
Сказать было нечего. Сергеев просто обнял ее за плечи, прижал к себе и, уткнувшись в его куртку, Ира зарыдала в голос.
Надо возвращаться, подумал Сергеев. Вадим с Матвеем уже волнуются. Надо возвращаться. А потом садиться в засаду, здесь, у ямы, и ждать следующую группу ассенизаторов. И когда они появятся… Когда они появятся, они пожалеют, что родились на свет. А мы въедем на базу в их одежде, на их же мотодрезине. Пусть только они появятся. Пусть…
И в этот момент Умка почувствовал, как рельс, на который он все это время опирался левой рукой, начал тихонько вибрировать.
* * *
– Телефон не отвечает…
Сергеев не стал дожидаться, пока «Нокия» начнет повторный набор, и снова нажал кнопку с зеленой трубкой.
– Не хочет с тобой говорить… – констатировал Блинов с печалью в голосе.
Виски циркулировал в его крови в объёме не меньше литра. Владимир Анатольевич то трезвел на глазах, то снова сваливался в пике. Справедливости ради надо было заметить, что такая доза могла свалить слона среднего размера, но в сочетании с адреналином спиртное действовало слабо, Блинчик никак не мог достичь желанного состояния беззаботности.
– Ты не только меня обидел. Ты и ее обидел. Ты, Умка – злой! Ты обижаешь всех! А зачем? Зачем, спрашивается в задаче?
– Ох, помолчал бы ты, Вова…
Длинные гудки.
Не стерильный голос оператора, а длинный безнадежный гудок.
«Я не хочу тобой говорить».
«Абонент Плотникова не хочет отвечать на ваши звонки, пожалуйста, позвоните позже. А еще лучше – никогда не звоните».
Умка вдруг представил себе Викин «Нокия Артэ», вибрирующий на полированной столешнице, и как она смотрит на мигающую надпись на экране, и медленно проводит рукой над телефоном, но не для того, чтобы снять трубку, а для того, чтобы сбросить в пепельницу столбик серого пепла. А трубка жужжит и медленно ползет по столу, словно живое существо: «Ну, возьми меня, хозяйка, пожалуйста, возьми!»
– Вот ты затыкаешь мне рот, но сегодня мне поверил? – спросил Блинов и закивал головой, словно старый китайский болванчик. – А как же, а как же! Тут, когда дело касается твоей Вики – ты мне поверил… Это хорошо! Друзьям надо верить…
В комнату заглянул Васильевич.
– Владимир Анатольевич, борт готовят. Пора выезжать.
Блинчик замахал коротенькими ручками.
– Сейчас, сейчас… Мне переодеться надо! Не могу же я лететь в таком виде? Правда, Умка? Я быстро… В душ – и сразу едем!
Он попытался встать, но не удержался и с размаху шлепнулся седалищем на подушки дивана, отчего каркас застонал и затрещал. Бузькин посмотрел на шефа, потом на Сергеева, раздраженно пожал плечами и вышел. Блинову удалось встать только с третьей попытки, и он по сложной траектории направился к дверям туалета.
Сергеев набрал телефон Марины Плотниковой. Тот же эффект.
– Ты не переживай, Сергеев, – сказал Блинов, неуверенно открывая дверь в службы. – Ну, мало ли что может быть? Может, они в кино? В театре? Просто звук выключили? Ладно, Вика тебя не любит, но малая-то точно ответит!
– Я поеду к ним. А ты, давай – мотай в аэропорт и дуй отсюда, пока твой друг-прокурор тебя не посадил.
– А давай я вас подожду… – с пьяной смелостью предложил Блинчик. – Хули там прокурор! Видали мы таких прокуроров! Я их, знаешь, на чем вертел?!
Он таки вошел в ванную, но тут же вывалился обратно с полотенцем, которым вытирал потный, несмотря на то, что кондиционеры работали на полную мощность, лоб.
– Они думают, что я кончился. Все эти прокуроры, гэбня ебуч. я, думают, что меня сожрали! А я не кончился! Пусть подавятся! Я не буду прятаться, Умка! Я пойду на них грудью!
– Тогда тебя убьют, – пробурчал Сергеев, терзая телефон. – Или посадят. Или посадят, а потом убьют.
– Хорошо, – согласился Владимир Анатольевич, всем своим видом показывая, как тяжело ему смирить гордость. – Пусть ты прав! Вовремя отступить – это не позор, а мудрость! Я уеду и спрячусь! Но ненадолго! Только на несколько месяцев! А потом вернусь, и тогда…
– Хорошо. Уезжай на несколько месяцев, – легко согласился Сергеев. Спорить с Блинчиком стоило только в моменты просветления, а пока глаза его оставались мутноватыми и работы мысли не отображали вовсе, можно было не тратить время и силы. – Давай, приводи себя в порядок. Тебя ждут. Только скажи мне, почему, по-твоему, они решили давить на меня через Вику и Маринку? Это же бред! Они же знают, что мы давно не живем вместе?
– А что это меняет? Ты же не с дураками имеешь дело, – неожиданно трезвым голосом спросил Блинов. Муть закружилась в его глазах легким облачком и начала истаивать. Адреналин побеждал алкоголь. – Представляешь, какой психологический портрет написан в твоем досье? Можешь и не сомневаться – о тебе известно все! Каждый твой звонок, все твои симпатии и антипатии, пристрастия и пороки записаны, пересчитаны, проанализированы, подшиты и подколоты! И о твоих амурах с Плотниковой они знают все, даже в какой позе вы предпочитали трахаться… И не смотри на меня так! Это же очевидно! Я таких досье, знаешь, сколько перечитал? Да, и никаких секретов особых у тебя нет, особенно от профессионалов. Ты думаешь, что раз вы вместе не живете, то все думают, что ты стал меньше Плотникову любить? Да все, даже ленивые, знают, что ты за нее горло порвешь кому угодно. За нее и за Маську. С Маськой ты, вообще, видишься чуть не каждую неделю – я с родными дочерями вижусь реже! Конспиратор х. ев! Живете вы вместе, не живете – какая, нафиг, разница? Они же вам не съехаться предлагают… Задача другая – взять тебя за яйца! Ну, кто бы мог придумать такое еще год назад? Тебя хотят заставить дать компромат на меня, и из-за этого хотят прищучить саму госпожу Плотникову, пресс-секретаря премьер-министра…
Он задумался, оценивая ситуацию, а потом тряхнул головой и вытер сочащуюся потом лысину.
– Во, расклады!
– Откуда информация?
– От тех, кто работает на твоих больших друзей! Да, да! Тех самых друзей, которых ты героически защищал от меня грудью!
– Блинов, – сказал Сергеев устало и снова нажал кнопку повтора. – Кончай паясничать. Задрал, честное слово!
Гудки! Гудки! Гудки!
Умка едва сдержался, чтобы не запустить трубкой в стену.
– Слушай, – Блинов снова завальсировал, теперь уже в обратном направлении, от ванной к креслу, и уселся, повесив полотенце на шею. – А давай сделаем так… Я все равно линяю, и мне все эти разоблачения по барабану… Отдай им пленку! Хер с ним! Ну, пусть я буду демоном зла! Это все мы уже проходили – умоемся, утремся, переморгаем! Нас, блядь, этим не проймешь! Пусть они эти пленки выставят на всеобщее обозрение! Плевать!
Блинов даже хохотнул коротко от удачной мысли.
– Пусть! Кто был в той комбинации я? Лично я? Шишка? Нате вам вашу шишку, – он сделал неприличный жест рукой. – Нате, сосите! Только шишка давно уже растет на пальме, а пальма та – на одном тропическом острове! Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!
Он приложил к губам указательный палец.
– Тихо! Это тайна! Про остров говорить никому нельзя! Но она будет там расти, эта шишка… Обязательно!
Он ухмыльнулся и снова посмотрел на Сергеева внезапно протрезвевшими глазами.
– Что еще тогда, кроме того, что я оружейный барон, будущий тиран и гнобитель свобод, наговорил тебе милейший Артем Тарасович?
– Вагон он наговорил, – отмахнулся Сергеев, чувствуя, что потихоньку теряет выдержку от волнения за судьбы Плотниковых. – Вагон и маленькую тележку! И ты, Блинчик, в этом вагоне, конечно, не мебель в туалете, но и не проводник…
Он, наконец-то отважился оторвать взгляд от дисплея трубки и сказал Блинову в глаза:
– Эта запись – конец для тебя, но не на все 100 процентов. Тебя уже со всех сторон обсудили, привыкли уже, что ты у нас самое большой темное пятно на шкурке белой и пушистой Украины. Ты у нас достопримечательность… Ну, почти достопримечательность! Чего от тебя ждать? Записной злодей и редкостный подонок! Тобой детей пугать будут и экскурсии водить к тебе на могилу – вот посмотрите на место упокоения душителя гражданских свобод, серого кардинала нашей темной эпохи!
– Это ты перегибаешь, – возразил Блинов серьезно. – Про серого кардинала эпохи… Но чувство гордости я испытал!
– Да, на здоровье! С тобой-то все и так понятно! А для других персонажей нашего Олимпа, которые теперь по баррикадам вместе с народом прыгают – это полный пиз….ц! Харизма поблекнет и потрескается! Ты что? Такой позор! Вот такие расклады, Володенька… Запись теперь не точечное оружие, против Вовы Блинова, а оружие массового поражения.
– М-да… – проговорил Блинов задумчиво. – Знать бы вовремя, где упадешь, и постелить соломку. Как-то неудобно получается… Коллеги реально могут пострадать!
– Хочешь честно? Если бы я знал, что из этого рая выйдет, в жизни бы не записывал ту пленку…
– Я тебя предупреждал, – резонно и степенно вымолвил Владимир Анатольевич. – Я тебе сто раз говорил – отдай! А ты мне не верил… Дурень ты с писаной торбой! Теперь имеешь головную боль! И деваться тебе, Михаил Александрович, некуда… И ни к какому берегу прибиться не получится. Я тебе, как бывший политик, скажу: компромат, зачастую, штука опасная, тем что обоюдоострая. Никто не знает, какая информация и в кого выстрелит в следующий раз. В Украине политические процессы протекают непрогнозируемо и поэтому любой «слив» потенциально бесполезен. Зачем надо устраивать цирк, если никто не может просчитать реакцию? Все равно, что бросить петарду в ведро с говном и ждать аплодисментов от прохожих! Кто у нас оппозиция? Кто реакционеры-консерваторы? Ты понимаешь, что при такой скорости перетасовки колоды нельзя просчитывать последствия выброса компромата? Я же тебе объяснял! Будь уверен, теперь те, кто доберется до твоего файла, обязательно разделят его на части…
А ведь он совершенно прав, подумал Сергеев отрешенно. Это же уже было. С файлами Мельниченко. Дозированный выброс. Стрельба исключительно по нужной мишени. Лишнее отрезали и отложили до наступления острой необходимости. Прав Блинов, прав, как ни крути… А я в очередной раз сделал глупость!
… и будут решать, на ком должна гореть шапка. На мне она и так горит, спасибо нашей доблестной прокуратуре и моим бывшим однопартийцам, но я не пуп земли, и выбор у них, как я понимаю, будет достаточно широк – любой фигурант подойдет. Ты, если тебя расколют, дашь кому-то в руки самое настоящее оружие массового поражения – это ты здорово сформулировал. И кончится это все тем, что пару десятков наших политических светил запляшут под чужую дудку, как дрессированные медведи. Вот и всё. Никаких красивых целей, благородных разоблачений – банальный шантаж. Ой, Умка, какой же ты сладкий… Настолько сладкий, что самого тянет попользоваться! Нет ничего хуже дилетанта с благородными намерениями! Это тебе не по джунглям с автоматом бегать, тут, помимо благородства и принципов, нужны мозги и государственное мышление. А государственное мышление подсказывает, что полезный подлец – это не подлец, а госслужащий! Так что, Сергеев, заканчивай приёб. ться к ветряным мельницам, увози Плотникову! Скрути ее в бараний рог и увози! Потому что, если возьмут ее, то ты отдашь все… И информацию, и принципы, и совесть, и даже честь в движении…
Сергеев снова поднял взгляд на Блинова.
Тот сидел в кресле напротив, мокрый, как упавшая в воду мышь, но, судя по глазам, совершенно трезвый. Пахло от него пронзительно, но, скорее, не потом и не виски, а каким-то продуктом переработки спирта – резко, неприятно. Мятая, перепачканная рубашка прилипла к груди, сквозь тонкую ткань просвечивали колечки волос. На конкурсе мокрых маек Блинову призовое место не улыбалось, это уж точно.
– И кто будет ее брать? – спросил Михаил. – Ты умный, Блинчик, ты все и всех знаешь. Скажи – кто? И я вырву им ноги!
Владимир Анатольевич виновато развел руками.
– Кто угодно, Умка… Ты же видишь, что творится? Разброд и шатания! Силы, которая реально контролировала бы положение в стране, больше нет! Сколько сил было потрачено на лидерство! И ради чего? Ты понимаешь, что теперь у нас рейтинг ниже, чем у коммунистов? А ведь мы были партией власти! Уход Папы нарушил равновесие. Этого нельзя было делать. И я предупреждал, что всё может посыпаться… То, что случилось в 2004-ом – это не победа демократии, а всего лишь попытка передела власти. Дорогой проект, однако, учти, вложенные деньги должны окупаться, а иначе кому-нибудь оторвут голову! И если раньше в банке все знали, кто самый большой паук, и шумели строго в порядке очереди, то теперь нас из банки на х…й выгнали. Сейчас на арене столько сил, которым надо, обязательно нужно во власть, чтобы отбить свои и чужие бабки, что удар может последовать откуда угодно.
Регина, Пимоненко, Левчинский, Задерибок, Холод… Любой из них. Понимаешь, Миша, любой. Потому, что там, где начинается политика, нет места морали. А там, где начинают делить власть, не остается ничего человеческого. Ты имеешь дело не с людьми, Сергеев – с функциями. Их цель не я, не ты, и не Вика с дочкой. Все мы – ничто, деталь, эпизод, микрочип, защищенный паролем, который надо взломать – и будет счастье! Маленькая победа в огромной войне. Ты бы стал жалеть микрочип? Вот, и они не будут… На всех на них работают одни и те же люди, торговцы информацией – бывшие ваши, профессионалы сыска и провокации, мать бы их так …
Он криво улыбнулся.
– И как настоящие профессионалы вне политики, они с удовольствием продают информацию всем, кто платит. Очень удобно – этакий единый информационный центр, почти что Ленинская библиотека. И информацию о тебе твои бывшие коллеги так же продали всем желающим – помнишь, как мы с Рашидом быстро разобрались в твоей тайной биографии? И о твоем суперкомпромате они же сообщили заинтересованным сторонам. То есть – всем! А ты меня спрашиваешь, откуда ждать удар?
Блинчик издал хрюкающий звук, должный изображать невеселый смех.
– Завтра твоим однокашникам предложат денег, и они выпотрошат тебя, мой милый друг, как свинью на бойне. Ты, небось, хорошо знаешь, что такое допрос 1 степени с применением спецмедикаментов? Я только видел результаты – и после пару недель не спал без стакана крепкого… Вот почему я говорю тебе – увози Вику и Маську. Я добрый, но я уже вне игры, заеб. лся вытирать лужи под своими дебилами, и имею право на человеческие проявления. Остальные в игре. Так что не надо изображать Дон Кихота. Не надо вырывать кому-то ноги. Просто спрячь тех, кого любишь. А дальше – твое личное дело, Умка. Личное, объясняю – это когда больше никто не пострадает. Ты советовал исчезнуть мне, я тоже даю тебе совет. Он не хуже твоего, поверь. Предлагаю использовать. А теперь – езжай, нам пора.
Сергеев уже почти вышел в коридор, когда Блинов сказал ему вслед:
– Миша…
– Да, Володя…
– Я подожду вас в аэропорту. Час. Постарайся успеть.
– Брось, Блинов. Не геройствуй. Выберемся.
– Час, – повторил Владимир Анатольевич настойчиво. – Это ничего не решает. Что такое час? Ты же знаешь, при необходимости можно и в воздухе самолет развернуть.
– Не выдумывай. У тебя же зафрахтован не украинский самолет.
– Ага, – подтвердил Блинов радостно. – Угадал. Но у нас самое лучшее в мире ПВО. Они в самолеты попадают даже когда не целятся, особенно в пассажирские. Так что я жду час, Миша. Вылет был назначен на шесть вечера. Теперь на семь. Я хочу вернуть долги. Хотя бы частично. Неважно, что ты не сдал меня из собственных соображений. Важно, что не сдал. Самолет на Гостомельском аэродроме – знаешь, где это?
Умка кивнул.
Васильевич провел его до машины.
– Ты, Сергеев, на себя не похож… Что случилось? Помощь нужна?
– Пока нет. Телефон у тебя тот же?
– Да.
– Может понадобиться.
– Позвони, – просто сказал Бузькин. – Ты же знаешь…
– Знаю, – ответил Сергеев, заводя двигатель «Тойоты». Машина нагрелась под солнцем так, что кожа сидений обжигала ягодицы даже через ткань брюк. – Спасибо, Васильевич, надеюсь, что не придется беспокоить.
– Ну, – Бузькин оперся на край приоткрытого окна своими большими, как медвежьи лапы, ладонями. – Это как Бог даст. А если не даст – позовешь… Удачи тебе, Михаил Александрович.
Сергеев включил кондиционер на полную мощность и тронул машину с места.
Где и как искать сейчас Плотникову, он представлял себе довольно смутно. Тем более, что планы противника он не мог даже предположить. Оставалось действовать по наитию, и именно так Сергеев и собирался делать. Как бы глупо не выглядели бессистемные действия, это было гораздо лучше бездействия.
Он включил громкую связь и поставил на автодозвон Викин номер. Потом полез в бардачок и достал «вездеход», которым практически никогда не пользовался, и подумал, что сегодня не отказался бы и от «мигалки» на крыше. «Тойота» сглотнула километры до Киева за несколько минут – Сергеев «давил гашетку» не стесняясь. В дневные часы шоссе было практически пустым, и нарядов ДПС на пути тоже не встретилось. Пробка на Южном мосту рассосалась, Умка, не снижая скорости, пронесся по Набережному шоссе и ушел влево, к гостинице «Салют», чтобы не воткнуться в «тянучку» при повороте на Подол. На подъёме наперерез ему бросился гаишник, но Сергеев исполнил такой этюд на клаксоне и фарах, что лейтенант сразу рассмотрел пропуск на лобовом стекле, и торопливо отдал честь, почему-то левой рукой. Возле здания Кабмина Сергеев воткнул авто в ряд дорогущих лимузинов власть предержащих и, взбегая мимо охраны по ступенькам, глянул на часы. Двадцать минут. Прекрасный результат, который на этом маршруте и кортежем не всегда достижим. Чистое везение. Но время таяло быстрее, чем он мог себе представить. Никто не запрещает бахвалиться, но другого плана, кроме того, как впихнуть Плотникову с Маринкой в джет к Блинову, у Умки не было. Кто бы мог подумать, что Вовочка в результате окажется единственным союзником? Последним шансом, на который, так или иначе, придется положиться?
– Её нет…
Секретарь Вики была холодна и нейтральна, хотя Сергеев помнил, как, едва завидев его, Катенька расплывалась в солнечной, нежнейшей улыбке.
– Где она может быть?
– Понятия не имею.
Презрительно поднятая бровь. Ах, ты ж…
Умка перегнулся через стол, уперся мерзлыми страшными очами в подведенные глазки Викиной референтши и спросил тем самым низким, вибрирующим голосом, от которого так веяло грядущими неприятностями и возможной инвалидностью, что и у бывалых вояк могло развиваться недержание:
– И где она, по-твоему, золотко, может быть? Будь так любезна, выясни?
Умка нависал над небольшой Катей, как айсберг над утлой лодочкой, и барышня не просто «сдулась», а «сдулась» мгновенно, сходу растеряв лоск, самоуверенность и наглость.
– Вы что Михаил Александрович! Я ничего! Я сейчас выясню!
Рука ее судорожно шарила под столешницей.
– Я тебе покажу – охрану! Сейчас надвое разорву! – проворковал Сергеев. – Ищи Вику, золотко! Быстро!
– Ай! – пискнула Катя, представив себе процесс разрывания в подробностях, и принялась клацать ногтями по клавиатуре системного телефона. – Сейчас! Сейчас, Михал Александрович! Все сделаю!
Сергеев чуть снизил давление – еще не хватало, чтобы девушка описалась.
– И узнай, с ней ли Марина? – добавил он уже спокойнее.
Катерина послушно закивала головой, продолжая набирать номера.
– У Виктории Андроновны большая программа, – едва выдавила она из себя. Губы дрожали и по щекам начала течь тушь, но не от слез – секретаря-референта нешуточно бросило в пот. Чувствовалось, что барышня выросла в холе и неге, а серьезно пугаться ей не приходилось. Ну, что ж, все когда-то случается впервые…
– Она не знала, вернется в офис, или нет. У нее с премьером два мероприятия, а потом еще открытие арт-галереи на Оболонских Липках и…
Сергеевский компьютер щелкнул, фиксируя последние слова. Есть!
Маринка любила живопись и даже сама рисовала понемногу. Сергееву нравилось то, как она видит мир. Взгляд был не искаженный, не нарочито оригинальный, а просто свежий, как и бывает у талантливой молоденькой девушки, почти подростка. Она видела все по-своему, но все же дерево у нее было деревом, листва – листвой, скамейка – скамейкой. Только вдруг, под этим самым деревом на скамейке сидел, развалившись, невероятных размеров рыжий кот в солнцезащитных очках, похожий на киношного Гарфилда, и жевал ромашку. Он был задумчив и грустен. По небу катился желтый комок солнца, а по траве, возле скамейки – большой разноцветный мяч. И никого больше на картине не было. Картина называлась «Парк одиночества», и висела у Умки в гостиной. Ей там было самое место.
Арт-галерея на Липках. Маринка рассказывала о ней во время последней встречи. Вика взяла Маську с собой. Если там торжественная часть, открытие, то понятно, почему молчат мобильные. Быстрее, Сергеев, быстрее!
«И не забыть, что Маринку нельзя называть Маськой. Она этого не любит, подумал Михаил, скатываясь по лестнице к центральному подъезду. Быстрее, быстрее. Оболонь – это другой конец города».
Рыбальский мост давно закрыли, а по Набережной дорога была неблизкой. Сергеев стартовал так, что машину начало «крестить» на булыжнике. Он слетел вниз по Грушевского, проскочил на «желто-красный» поворот на Парковую, потом на Крест и возле филармонии выскочил на встречную полосу.
Очередь на стрелку возле фуникулера пришлось объехать по тротуару – он подрезал черный спортивный «лексус», сходу взял бордюр – залязгала подвеска. Отчаянно сигналя, Сергеев прокатился мимо «Макдональдса», соскочил на дорогу и влез в поток, поворачивающий налево, на Набережную. Какой-то «жигуль» едва не снес ему багажник, но Умка успел увернуться, загнал на самый край дороги небольшой джип справа, сменил полосу под дружный водительский мат со все сторон, и добавил газу, лавируя между машинами. Завизжали тормоза. Кто-то кого-то догнал – громыхнуло железо, взвыли гудки.
На светофоре Сергеев, мигая фарами, обошел поток по встречной и проскочил перекресток на «красный». Еще рывок. Ручейки машин выливались на Набережную с узких улочек Подола, заполняли ее больше и больше. Близился час пик. Центр начинал двигаться к окраинам, в спальные районы. Сюда же, на север, ехали не только киевляне, но и горожане, живущие в Вышгороде и окрестностях, и дачники, чей еще недавно тихий район внезапно сделался популярным благодаря имению Премьер-министра и домам его свиты.
Нарушая все мыслимые и немыслимые правила, царапая днище о высокие бордюры и оставляя за собой хвост из мечтающих о суде Линча водителей, Сергеев влетел на Оболонь, и, маневрируя за эстакадой Московского моста, едва не врубил в лобовую развозной грузовичок. Грузовичок пошел юзом, закачался, но на колесах устоял и тут же поймал в зад старый «Опель» с оранжевым гребешком такси на крыше.
Через три с лишним минуты такого низкого полета, Умка, срезая путь, бросил «тойоту» во дворы, замельтешил по узким дорожкам между домами, и уткнулся во врытые поперек столбики, заграждавшие путь на пешеходную часть Набережной.
Отсюда Сергеев побежал. Благо бежать было недалеко. Жара была поистине африканской, испепеляющей, безжалостной, и даже близость Днепра не делала ее легче. Одежда мгновенно начала липнуть к телу, туфли то и дело норовили соскользнуть с ног из-за шелковых носков. Умка мысленно выругался. Совершать марш-броски в одежде для бизнес-раутов было все равно, что есть холодец палочками.
В промежутке между кустами мелькнули гирлянды воздушных шаров, несколько машин с логотипами телеканалов, фургон ПТС. Здесь.
Он свернул к входу в арт-галерею, перешел на быстрый шаг, чтобы не привлекать к себе внимания, и отметил, что помимо прессы, здесь полно и киевского бомонда. На паркинге теснились дорогущие машины, а въезд на него перегораживал странный, как и его хозяин, джип одного скандального киевского живописца, обладателя острого языка и либеральных политических взглядов. Его, как вечного оппозиционера, говорящего сплошными афоризмами, обожали все журналисты и ведущие ток-шоу, и не было мероприятия, где бы любимчик публики не отметился бы и не дал пару интервью. Сергеев взлетел по ступеням к входу, и наткнулся на двух бодрых бодигардов в траурных костюмах, охранявших двери.
Один из них оказался сообразительным, и начальство опознал сразу – наверное, видел где-то. Сергеев разглядел в немаленькой толпе Вику, рассмотрел рядом Маринку – та же Вика, только более высокая и совсем тоненькая, как тростинка, и двинулся к ним, словно ледокол, рассекая толпу плечом.
Он совсем не подумал, что будет говорить, как убеждать – и это было плохо. Вывести отсюда Плотниковых против воли Вики будет невозможно. Слишком много людей. Слишком много охраны.
Вика заметила его, когда Михаил был совсем близко, и посмотрела удивленно. На этот раз, он, кажется, застал Плотникову врасплох. Ни холода, ни высокомерия во взгляде не читалось. Наверное, не успела включить – одно изумление, и только. Потом его увидела Маринка и заулыбалась навстречу радостно, замахала рукой. Сергеев невольно улыбнулся в ответ, преисполняясь уверенностью, что он успел и теперь все будет хорошо…
И тут же – словно споткнулся на ходу.
Инстинкты заработали – они и до этого не спали, а мониторили пространство вокруг, определяя потенциальную опасность – в полную силу. Это было рефлекторно, как сердцебиение и дыхание. Умка вырабатывал способность предчувствовать и замечать мелкие, косвенные детали всю первую половину жизни, и никакая смена профессии не могла отключить эту охранную систему совсем, разве что длительное бездействие ослабляло чувствительность.
В разношерстной толпе богемы, густо разбавленной чиновниками от искусства и просто чиновниками, тусовочным планктоном – любителями поесть «на шару» и засветиться перед объективами телекамер, затесались люди, которые выглядели в этой среде, как пираньи в аквариуме.
Раз, сосчитал про себя Сергеев, не переставая улыбаться.
Высокий мужчина с гладкими, зачесанными назад волосами. В руках фотоаппарат. До сорока. Подготовлен. Судя по костяшкам на руке – рукопашник, не ганмен.
Два. Крепыш в красной рубашке, коротко стриженый, одно ухо было раздавлено. Бывший борец?
Три, четыре…
Пара. Ему лет под сорок, ей до тридцати. Оба высокие. У нее платье с коротким рукавом и видны бицепсы – тренированная барышня. Держит перед собой сумочку. Видно, что сумочка тяжеловата. Стрелки?
Пять.
Возле группы канала «Интер» парень лет тридцати, мазнул взглядом по Плотниковой. Он в белых свободных брюках и рубашке навыпуск. Один к ста, сзади за поясом у него пистолет.
Шесть, семь…
Двое мужчин в форме охранников галереи. Дубинки. Кобуры с «травматиками». Официальное прикрытие?
Восемь.
Совсем молодой парень с колючими, как иглы глазами и шрамом на брови. Дерганый, нервный. Может быть, новичок? Такие опасны, потому, что начинают стрелять по любому поводу и без него. Нужно будет приглядеть особо. Или вырубить первым.
Их восемь. Может, кого я не заметил. Восемь – это три машины минимум. Плюс наружная группа поддержки неизвестной численности. Плюс водилы, которые тоже не пальцем деланы. Неужели для того, чтобы взять двух женщин, надо было пригонять полторы дюжины спецов? Или они предвидели мое появление здесь?
Он продолжал идти вперед, не переставая улыбаться Маринке, а его внутренний локатор ощупывал территорию и метил цели. Боевой компьютер начал рассчитывать траектории движения, пути отхода, векторы атак.
«Они учли мое появление, – ответил он сам себе. – Может быть, слушали мобилку Блинова, может быть, сами слили ему информацию, зная, что он расскажет все мне, а я обязательно брошусь на помощь и влечу в сети, если мне подсунуть такую приманку? Может быть, они и не собирались трогать Маринку с Викой, а просто закинули удочки и ждали меня? Но… Если сейчас я брошусь наутек, то тогда они точно возьмут Вику с дочкой. Они даже гнаться за мной не будут, сам приду. Что там говорил Блинчик по поводу допроса первой степени с применением спецмедикаментов? Настало, наверное, время… И ведь не угадаешь, кто именно напустил на нас эту свору! Не угадаешь. Да и неважно это теперь. В шахматах такая позиция называется „вилка“. Под ударом одновременно две фигуры и спасти можно только одну. Моя задача спасти две. В шахматах так не бывает, но мы попробуем. Обязательно попробуем. Восемь. Многовато, конечно, восемь… Плюс те, кто снаружи, но о тех будем думать позже, при смене мизансцены, если она состоится».
Сергеев почувствовал, как закололи мышцы, как плотно и сильно начало биться сердце, посылая насыщенную адреналиновым зарядом кровь по упругим, словно струны жилам.
Он поцеловал Маринку в щеку, и она радостно чмокнула его в ответ.
– Как я рада, что ты пришел! – прощебетала она. – Дядя Миша, тут так здорово! Смотри…
– Здравствуй, Вика, – он наклонился к Плотниковой с поцелуем, и она от неожиданности не успела уклониться. От ее кожи пахло незнакомыми духами и вечной гвоздикой. – Ничего, что я без приглашения?
Слева сверкнула вспышка фотоаппарата. Журналисты «желтых» листков засекли цель. Было бы неплохо привлечь к себе усиленное внимание, но Сергеев понимал, что пришедшие сюда профессионалы задумали серьезную акцию, и ни бульварные писаки, ни журналисты солидных изданий и телеканалов, их не остановят. Не те расклады. Задание будут выполнять любой ценой.
Он уже видел, как начали перемещаться по залу галереи номера с первого по восьмой.
Ловко так перемещаться, перекрывая входы-выходы, замыкая кольцо вокруг него и двух его любимых женщин.
Вокруг пили шампанское, поедали маленькие канапе, болтали, флиртовали, давали интервью и рассматривали картины, висящие на стенах, – больше сотни людей. А локатор Умки безошибочно выделял в толпе тех, кто двигался организованно, но толку от этого было чуть. Противопоставить им было нечего.
– Ты не рада меня видеть?
– Ну, почему… Прекрасно выглядишь, Михаил Александрович! Значительно лучше, чем я ожидала. Вот что значит привычка обходиться без женской заботы! Я-то думала, что ты ко мне больше и не подойдешь. Ты же не захотел выслушать меня, Сергеев? Бросил трубку. А теперь ждешь от меня аплодисментов по поводу твоего появления…
Она говорила негромко, так, чтобы ее не расслышали ближайшие соседи. Маринка, правда, ее слышала – она повисла у Сергеева на рукаве, и слова матери стирали счастливое выражение с ее лица.
– Вика, – сказал Сергеев, улыбаясь так широко, как только мог. – Ты не смотри, что я сейчас выгляжу идиотом. Я должен улыбаться, потому, что за нами внимательно глядят. Их здесь много. Они пришли за мной. И из-за меня – за вами… Вы тоже в опасности, понимаешь. Для того, чтобы я ничего не смог им сделать, они возьмут тебя и Маринку вместе со мной. Если я побегу, они все равно возьмут вас. И это не те люди, чтобы кого-то пожалеть… Все рассчитано точно…
– Сергеев, – сказала Вика, иронично подняв брови. – Ты, наверное, совсем с ума сошел? Мы в модной галерее, вокруг нас штук тридцать журналистов и сотня гостей. Я – пресс-секретарь премьер-министра страны! Ты, наверное, грибов объелся? Кто нас будет хватать? Куда тащить? У тебя тяжелый бред, мой бывший возлюбленный…
– Я тебя прошу об одном, – произнес Умка, не вступая в спор, с теми же ласковыми интонациями. – Когда начнется заваруха, слушайся меня. Один раз в жизни, ради дочки, не ради меня, просто делай то, что я прикажу. И если нам повезет, я вытащу вас отсюда. Если со мной что-то случится… Например, если они, все-таки меня, возьмут – Блинов ждет вас двоих на Гостомельском аэродроме, ты знаешь где это. До семи вечера он там… Улетайте с ним.
Номера с первого по восьмой заняли позиции. Движение объектов прекратилось. Умка физически ощущал, как заканчивается время. Истекает. По капле. По секунде. Неумолимо, как песок в песочных часах.
– Ты параноик, Сергеев! – констатировала Вика весело. – Достойный член вашего тайного общества убийц и шпионов. Такой же, как твой Алексей Анатольевич. Жаль, что у нас не Америка, Миша, я бы точно обратилась в суд, чтобы он запретил тебе приближаться к нам ближе, чем на пятьдесят метров. Ты плохо влияешь на мое психическое здоровье…
– Просто делай, что я скажу… – повторил Сергеев настойчиво. – И, может быть, вы останетесь живы.
Он почувствовал, как ногти Маськи впились ему в кожу через льняную ткань пиджака.
Она поверила.
Время кончилось.
Грянул выстрел.

 

Конец 1 части.
Назад: Глава 3
Дальше: Часть 2
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий