Последнее дело Коршуна

Вот он, Коршун!

— Введите арестованного, — попросил Иванилов дежурного лейтенанта.

Вскоре в дверях появился худощавый человек среднего роста, одетый в аккуратный темно-серый костюм. Подойдя к столу, арестованный положил на спинку стула худощавую руку с длинными пальцами.

— Разрешите?

— Пожалуйста.

Арестованный сел и движением левой руки откинул со лба длинные, жесткие волосы.

— Вы подавали прокурору жалобу на незаконное с вами обращение?

— Совершенно верно. Дело, по которому я задержан, имеет чисто уголовный характер, и только по какому-то недоразумению им занимаются органы госбезопасности.

— Ну что ж, выясним это недоразумение, — согласился полковник. — Ваша фамилия, имя, отчество?

— Выря, Мирослав Стефанович, — спокойно ответил арестованный.

— И давно вы носите это имя?

— С 1906 года.

— Странное дело, — взглянул Иванилов на допрашиваемого. — Мне почему-то казалось, что до августа месяца 1944 года вы были Антоном Стефановичем.

Ни одна черточка не дрогнула на лице Выри.

— Двойные имена у нас в Галиции встречаются часто, но у меня от рождения было только одно имя — Мирослав.

— Антон Стефанович, — Иванилов как бы по ошибке назвал это имя, — расскажите, чем вы занимались до 1939 года?

— Мирослав Стефанович, — поправил Выря. — В Бориславе у моего отца была небольшая лавочка. Вначале я работал с отцом, а потом уехал в Варшаву учиться.

— Там вы и познакомились с епископом Линецким?

— Вы меня с кем-то путаете, — хладнокровно парировал Выря.

— Весьма возможно, — согласился полковник. — Так где же вы учились?

— В Варшавском университете, на коммерческом отделении.

— Это первый год. А потом вы приняли католическую веру и попали в Римскую духовную академию. Когда вы ее кончили?

Выря тряхнул головой, откидывая волосы.

— Напрасно вы пытаетесь сбить меня вопросами, смахивающими на оскорбление. Единственное, чего вы добьетесь этим, — я перестану отвечать. Я еще раз утверждаю, что вы меня с кем-то путаете.

— Единственно с кем вас можно спутать — это с Антоном Стефановичем Соколовским — капелланом дивизии «СС-Галичина». — Полковник достал из стола фотографию и протянул ее арестованному. — Узнаете?

Выря вскочил со стула и выхватил из рук полковника фотографию.

— Рвать ее бесполезно, — предупредил Иванилов. — Этот экземпляр у нас не единственный. — Несколько секунд он спокойно выдерживал горящий дикой злобой взгляд бывшего капеллана. — Садитесь, Граф!

Арестованный резко сел.

— Могу вам показать и вашу записку к «пану-отцу». — Полковник достал из стола маленький листок бумаги. — Для удобства я вам показываю ее в расшифрованном виде. Вы давно работаете в ватиканской системе шпионажа, так что знаете, что даже самые замысловатые шифры имеют ключи.

— Что вам от меня надо? — выдохнул Соколовский, сверля взглядом полковника.

— Вот с этого и надо было бы начинать наш разговор, — удовлетворенно заметил Иванилов. — Давно вы работаете вместе с Коршуном?

— А кто это такой? — сделал Граф еще одну попытку увернуться.

— Виталий Андреевич Дробот.

Арестованный помолчал с минуту.

— В 1945 году мне было поручено разыскать и взять на учет бывших агентов германской разведки. В их числе был и Дробот.

— Большой у вас филиал в Рымниках?

— Об этом знает только резидент.

— Дробот?

— Он. Я только поддерживал связь с заграницей.

— И не только связь. Письма Дубовой из Рымник вы же выкрали.

— Я работал по заданию.

— За что вы с Коршуном убили Дубовую?

— Она была привлечена к разбору архива гестапо в Рымниках, а там было дело Коршуна. Он боялся провала.

— Расскажите подробнее.

Бывший капеллан опять помолчал, прежде чем начать.

— Это было лучшее и самое продуманное дело Коршуна…

Хотя Дубовую вызвали телеграммой, Граф выехал навстречу ей в Рымники. Дробот в этом время делал алиби в Пылкове. На обратном пути из Рымник Граф постарался попасть в одно купе с Дубовой. На вокзале они дружески распрощались.

С вокзала Нина Владимировна вышла через главный выход. На улице хлестал проливной дождь. Она остановилась на ступеньках. В это время к ней подъехала «Победа». Дробот открыл дверцу машины. Несмотря на осеннюю погоду, он был в одном костюме.

— Я за тобой.

— А как ты узнал о моем приезде?

— Я же давал телеграмму.

— Не получала.

— Хорошо, что вышло такое совпадение, а то бы пришлось тебе без меня мокнуть под дождем. Едем скорее. У нас дома гости, и Маруся тебя ждет.

Ему показалось, что Дубовая колеблется. Но это продолжалось всего одно мгновение. Она села. «Победа» рванулась с места. В стекла хлестал дождь. Видимость была отвратительная.

В конце вокзальной улицы машину остановил какой-то человек. Это был Граф. Он ждал Виталия Андреевича.

— Шофер, подвези. Собачья погода, до костей промок. Я хорошо заплачу.

— Я не шофер. Закажите себе такси, — Дробот уже хотел было захлопнуть дверцу.

Нина узнала приветливого спутника по вагону и взяла его под свою защиту:

— Виталий, подвези человека. Он мой знакомый по купе.

Дробот согласился.

— Где вы живете?

Мирослав Стефанович обрадовался:

— Не очень далеко. В конце Сталинградской.

Присутствие постороннего человека успокоило Нину Владимировну.

Машина подпрыгивала на выбоинах и разбрызгивала грязь. Вот и конец Сталинградской улицы. По существу конец города. Темно. Не видно ни зги. С левой стороны глухой сад, с правой — двухэтажный дом. Вокруг развалины.

Нина забеспокоилась.

— Неужели вы здесь живете?

Она сидела на переднем сиденье, рядом с Дроботом. Мирослав Стефанович вышел из машины и открыл переднюю дверцу, желая на прощанье поцеловать руку спутницы.

Неожиданно он возле подножки уронил ключ от своей квартиры, который держал в руках. Прося тысячу извинений у «дамы», он принялся копаться в грязи под машиной, но найти ключ не мог. Дубовая не вытерпела и решила помочь ему.

Коршун ждал этой минуты. Он поднес к затылку Нины пистолет и, когда она наклонилась, чтобы выйти из машины, выстрелил. Дубовая упала в объятия Графа.

— Чехол. Не забрызгай машину.

Делалось все быстро и расчетливо. Труп привезли на улицу Романюка. Коршун надел боты и вынес его в кювет. Граф занялся ликвидацией одежды, а Виталий Андреевич через десять минут был уже снова на улице Козака.

Когда капеллан окончил рассказ, полковник некоторое время не мог продолжать допроса. Образ Нины Владимировны встал перед ним как живой. Наконец он спросил:

— Где сейчас Коршун?

— Не знаю. Он очень осторожен. Летал в Сочи. Потом вернулся, участвовал в покушении на одного майора… Потом куда-то исчез.

* * *

Дробот был обеспокоен тем, что Зиночка не пришла к нему в намеченный час. «Пять дней не виделись. О том, что я приеду, знала, и вот… Уж не случилось ли с ней чего-нибудь?»

В Сочи он летал самолетом. Вернулся оттуда разбитым и подавленным. Должно быть, воздушный полет действовал утомляюще на нервную систему. Потом, эта неудачная операция в Рымниках с майором.

Последнее время он чувствовал себя вообще неважно. Вздрагивал, заслышав шаги под окном, где проходила тропинка, во сне скрежетал зубами.

— Глисты завелись, — убеждала его хозяйка квартиры. — Квашеной капусты надо бы побольше есть и по утрам пить огуречный рассол. Все как рукой снимет.

Он пил огуречный рассол, но знал, что это не поможет. Чувство неотвратимого конца преследовало его по пятам, ни на шаг не отпуская от себя. Оно охватывало его в квартире, поэтому он тщательно запирался. Оно следило за ним на улице, пугая всеми встречными и поперечными. Оно являлось в образе Сидорова, Зиночки, хозяйки квартиры, жены, капитана — в образе всех знакомых и чужих. Он был окружен врагами.

К вечеру этого тревожного дня к нему прибежал Сидоров. Не постучал, а забарабанил в дверь.

— Забрали!.. — с порога ошарашил он Дробота.

От всего его вида, а главное, от стонущего крика, у Виталия Андреевича похолодело в животе.

— Кого?!

— Твою Зиночку… Из Пылкова специально приезжал полковник Иванилов. Чего он от нее хотел, я так и не мог узнать. Увел ее в парк, а потом и совсем. Слова не дал у нее спросить…

Дробот зарычал и так тряхнул за плечи своего партнера, что у того клацнули зубы и с головы слетела шляпа.

— Какого чёрта ты мне не сообщил сразу?.. Почему не послал ко мне человека?.. Идиот! Все дело испортил…

— Я не мог…

Коршун отпустил его.

— Чёрт!.. Рассказывай… по порядку, да не юли…

Сидоров поведал своему духовному наставнику всю горькую правду.

— Что они сумели выведать? — не на шутку испугался Дробот. — Может быть, дело связано с Графом? Тогда это не опасно. Она у него работала машинисткой. Может быть, только щупают.

— А может быть, Граф проговорился?

— Ерунда. Он-то знает, что за измену петля или пуля, а за спекуляцию только тюрьма.

— А может быть, мы где-то ошиблись… Может, там уже знают…

— Ошиблись? — зло усмехнулся Дробот. — Ошиблись, что не тебя, а Крижача подсунули. Тот хоть что-то руками мог делать, а ты… только языком чесать.

Он лихорадочно искал причину провала, но не мог ее найти. «Зинку только проверяют, — решил он окончательно. — Из Лобанова пока можно не уезжать».

Но чувство опытного конспиратора подсказывало, что квартиру все-таки надо сменить.

— Что же делать?.. — испуганно спрашивал Сидоров. — Я не вернусь на курорт, пусть пропадает все…

— Пойдешь на свое место и будешь читать лекции об украинских буржуазных националистах. Против нас улик нет. Когда вернется Зиночка, приведешь ко мне. Понял?

Тон приказания немного успокоил директора.

— Понял…

— Иди. И чтобы сидел на месте… Иначе доберусь до тебя, будь хоть под землей.

Сидоров знал, что в этом отношении Коршуну можно верить на слово.

Когда директор курорта отправился восвояси, Дробот решил, что оставаться на этой «даче» опасно. Уехать из Лобанова он не мог. Зиночка сейчас ему была нужна, как поводырь ослепшему. Сам он не мог явиться в город. А там были связи, деньги. Там было спасение.

Поговорив с хозяйкой квартиры, он перебрался на квартиру к ее зятю. Вдовушка что-то объяснила дочери, и дело было улажено.

— Если придет Зиночка, отправьте ее ко мне. Если придет директор курорта, ничего не говорите. Только вызовите меня.

* * *

Иванилов давал последние указания капитану:

— Посылаю на квартиру Коршуна вас, так как надеюсь, что вам удастся привлечь на свою сторону жену Дробота. Она может во многом помочь нам.

— Она поможет, товарищ полковник, я в этом уверен.

Оформив все необходимые документы для обыска и возможного ареста, Иван Иванович отправился в сопровождении младшего лейтенанта Звягина на квартиру Дробота. Мария Васильевна встретила пришельцев с обычной приветливостью.

— Обстоятельства сложились так, что я вынужден буду осмотреть вашу квартиру, — вместо приветствия сообщил капитан.

— А что… случилось что-то? Да? Иван Иванович…

Капитан только с участием пожал ей руку. Разговаривать на эту тему он не имел права.

— Отпустите вашу домработницу погулять.

— Хорошо, — тихо проговорила Мария Васильевна.

Когда Одарка с Танечкой ушли, капитан и младший лейтенант приступили к осмотру кабинета. Если что и суждено было найти, то только здесь. Дробот господствовал в кабинете безраздельно и мог рассчитывать, что без его разрешения не передвинут с места на место даже книгу, лежащую на столе.

Капитан начал с того, что снял картины, которые были оправлены в тяжелые рамы, и выстукал стены в поисках тайного шкафчика, который мог быть у прежних хозяев. Затем он перетряхнул все вещи, какие имелись в кабинете. Оставалось осмотреть книжные шкафы.

— Мария Васильевна, ключи у вас от них есть? — спросил он.

— Нет. Он их всегда носит с собой.

Капитан заметил, что Мария Васильевна избегает называть мужа по имени, а пользуется только местоимением «он».

— Так что же будем делать?

— Принесу молоток и нож. — Она вздохнула. — Если вы пришли с обыском, значит дело серьезное. Ломайте.

Иван Иванович невольно удивлялся тому мужеству, с которым она встретила горе.

В кабинете ничего обнаружить не удалось. Перешли в другие комнаты. Капитан ощупывал мебель, проверил в полу каждую планку паркета.

Надежда найти что-нибудь иссякала.

— Иван Иванович, — несмело сказала Мария Васильевна. — Я помню, когда он покупал мебель у хозяина, тот говорил, что в диване хорошо складывать банкноты. Но у нас их три, и я не знаю, о котором они говорили.

Капитан вновь принялся за мебель. Для этого пришлось снимать обивку. Ощупывая валики дивана в кабинете, капитан наткнулся под плюшем на какой-то металлический предмет. При осмотре оказалось, что валик прикреплен к дивану петлями. Гвоздики, прикрепляющие обивку, свободно вынимаются. Просунув в средину валика руку, капитан нащупал скобочку, которая легко потонула при нажиме. Раздался щелк, и часть валика отскочила в сторону. Внутри оказался искусный тайник. Он был так замаскирован в пружинах, что прощупать его с внешней стороны было невозможно.

Глазам капитана предстал небольшой граненый цилиндрик, на котором красовалась черная надпись «IF» — мастер увековечил свое имя.

Иван Иванович достал сверток, завернутый в тряпку. В нем лежала обойма какого-то пистолета, должно быть, браунинга. Нажимом пальца капитан выбросил патроны себе на ладонь. Пять штук. Никелированные пульки поблескивали отраженным светом.

— Видите, Мария Васильевна, — протянул он хозяйке один из патронов, — нашли как раз то, что нужно было. Спасибо вам за помощь.

Женщина смотрела на блестящий патрончик с таким чувством, как будто видела собственную смерть.

— У него был пистолет… но пули не такие… Вы его подозреваете в убийстве? Неужели… Нины? Не может этого быть!

Она побледнела и медленно подняла руки к лицу.

— Мария Васильевна, не стоит убиваться из-за такого человека… Он не достоин этого.

Капитан наклонился, попробовал отвести ее руки. Она судорожно всхлипнула.

— Я… не о нем плачу… И даже не о себе… Дети… Иван Иванович… Каково иметь такого отца?.. Ведь нас теперь, наверно, вывезут, как семью изменника…

— Нет, Мария Васильевна, семью вывозят только в том случае, если она является хотя бы пассивной соучастницей преступления. А вы боролись… Помогали органам госбезопасности. Вначале инстинктивно. Сейчас — вполне сознательно. Советский закон стоит на страже нашего государства и справедливости. Он возьмет вас с детьми под защиту.

* * *

Из кабинета полковника Зиночка вышла сама не своя. Мысль, что Виталия Андреевича в чем-то подозревают, — может быть, даже в убийстве Нины Владимировны, — не оставляла ее. «Я забыла сказать, что я поставила боты чистыми, а взяла их грязными. Кто-то выходил в них». А рядом билась назойливая мысль: «Зачем он меня таскает всюду с собой? Неужели любит?»

Но тут же она припомнила черточки холодного, а порой и пренебрежительного отношения к ней Виталия.

Особенно это стало заметно в последнее время. Его былая нежность превратилась во что-то страшное. Он же издевался! Неужели мама была права, когда так ненавидела его? Почему сбывается ее предсказание?

И все-таки сердце не хотело обвинять.

Нет! Нет! Он не такой! Он плакал при известии об убийстве Нины Владимировны. А сколько участия он принимал в судьбе Зиночки! Перевел на другую работу, как студент, бегал встречать каждый вечер с работы. Выхлопотал путевку и… приехал в Лобаново к ней, Зиночке, не воспользовался таким отдыхом, как санаторий в Сочи.

И потом… сын. Его сын.

Нет. Не может быть. Полковник так же ошибается сейчас, как и в первый раз. Они же сами его тогда и отпустили.

Узнав о том, что Куренева вернулась, Сидоров тотчас явился к ней в палату, увел в свой кабинет и, запершись на ключ, приступил к допросу:

— Ну, что сказали в городе?

— Что вы от меня хотите?

— Ну как же, Зиночка, я, как директор курорта, должен знать. А может быть, вас в чем-то подозревают?.. Может быть вы занимались спекуляцией?..

Зиночка вскочила со стула, готовая дать пощечину.

— Выпустите меня отсюда…

— Успокойтесь, Зиночка. Сначала вы мне расскажете все, о чем разговаривали с полковником и что с вами было в Пылкове.

— Я сейчас закричу, — пригрозила она. — И потом… пожалуюсь мужу…

— Не будем преувеличивать, Зиночка, он вам далеко не муж…

Зиночка бросилась к двери и забарабанила кулаками. Михаил Львович испугался последствий такого буйного протеста.

— Зиночка… Зиночка, я пошутил… Сейчас выпущу. Идите к своему мужу, он вас ждет. Идите, я вас не держу.

Он открыл дверь, и Зиночка с плачем выскочила из кабинета. «До чего я дожила!»

Она удивилась, узнав, что Виталий перебрался на новую квартиру. Туда ее отвела хозяйка.

— Ну, что там у тебя случилось? Сколько я должен ждать? — неприветливо спросил Виталий.

«Неужели он не знает, что я задержалась не по своей воле?»

— А тебе Михаил Львович разве не говорил? За мной приезжал полковник.

— Знаю. Ну, рассказывай, что у тебя с ним там за любезности были.

Зиночке стало страшно от этого барского окрика. «Как с последней уличной девкой обращается».

Виталий стоял перед ней огромный, чуть не касаясь головой потолка. Черные волосы растрепались. Руки — глубоко в карманах брюк. Голова опущена, сросшиеся брови нависли тучей.

Хотя полковник предупредил ее о том, что она должна молчать о разговоре в отделе госбезопасности, но под гипнотизирующим взглядом и постоянными окриками она стала медленно, заикаясь, рассказывать. Об одном она умолчала: о ботах. Инстинкт подсказал ей, что об этом надо молчать, даже под страхом смерти.

— Они тебя в чем-то подозревают, — закончила она.

В ответ на это он громко, издевательски расхохотался.

— Подозревают!.. Пусть попробуют доказать! Пусть!

Зиночка, не мигая, смотрела на его исказившееся лицо. От ужаса она не могла пошевельнуться. «Нет. Ты не мог стрелять в Нину Владимировну! Ты ее любил. Она спасла твою жизнь. Ты герой книги „Дорогою подвига“, а не убийца. Я знаю, тебе было бы легче отрубить свою руку, чем поднять ее на твою любовь, на твою спасительницу. Ты же плакал о ней! Нет! Ты не убийца!»

— Чего ты вылупила зенки? Или не видела?

«Эх, чёрт. Надо было ликвидировать эту дуру. Тогда бы все концы в воду. Пожалел… на свою беду!»

Теперь он угрожающе наступал на нее. Зиночка даже ощутила, как он сжал в кармане железные кулаки. «Ударит — убьет!»

— Они сами убили Нинку, а теперь ищут виноватых! И ты с ними?!.

Дробот уже потерял человеческий облик. Он озверел и трясся, как в ознобе, махал перед ее лицом волосатым кулачищем.

«Он! Он! Он!» — громко выстукивало сердце, а с посиневших губ сорвалось:

— Нет! Нет!

Зиночка вдруг вытянулась, закачалась и грохнулась со скамейки на пол.

Очнулась она от неприятного ощущения мокрого холода. Виталий Андреевич растирал ей грудь полотенцем.

— Котик что с тобою?

Она зашлась навзрыд тяжелым плачем. Пропала, безвозвратно пропала ее молодость! И для чего? Идеал ее оказался призраком. Она бросила свое счастье под ноги кому? Убийце!

Зиночка с омерзением и брезгливостью смотрела на волосатые руки, которые скользили по ее мокрой груди. «Зачем я вернулась? Надо было послушаться маму и больше сюда не приезжать».

Она села на лавку. Виталий приблизился к ней и обнял за плечи. Ей хотелось вырваться, выскочить, побежать. Но она не сделала ни единого движения.

— Котик… Ты на меня не сердись. Я немножко погорячился… Ты же знаешь, как мне дорога память Нины, а тут вдруг такое обвинение. Помнишь, чем кончился мой арест в первый раз? И теперь в МГБ разберутся. Но пока я в Пылков поехать не могу.

Он заметил, что Зиночка отодвигается от него. «Неужели она вышла из-под моего влияния?» Но верить этому не хотелось. Вместе с Зиночкой от него уходила последняя надежда восстановить оборванные арестами связи.

— Котик… Я дам тебе маленькую записочку. Отнесешь ее тому же врачу. Помнишь, ты у него однажды была? Но записочку должен прочитать только он. А вернешься, мы с тобой уедем отсюда. Я решил к Марии больше не возвращаться. Согласна ты?

Зиночка была согласна на все, лишь бы вырваться из этой западни.

— Поедешь завтра. Если он потребует, то задержишься в городе дня на два. Но не больше. Приезжай. Я тебя жду здесь.

* * *

Итак, Коршуну удалось улизнуть. Полковник Иванилов намечал продолжать начатые поиски. Дробот мог быть в Пылкове, Сумах, Харькове, Сочи. Поиски должны быть одновременными и массовыми. Полковник дал заявки во все пункты. Выслал фотокарточки Коршуна. За этими хлопотами и застал его вызов из городской больницы. Полковника просили прийти и побеседовать с больным Николаем Севастьяновичем Мазуруком.

То, что Мазурук очутился в больнице, для полковника новостью не было. После того как Николая Севастьяновича исключили из партии, а ЦК республики утвердил решение бюро обкома, бывший заведующий отделом промышленности тяжело заболел.

Иванилов отправился по вызову. Шагая по длинному коридору, Аркадий Илларионович вдыхал специфический запах лекарств. В комнате дежурного врача ему предложили надеть халат, который оказался коротким в рукавах.

— Товарищ полковник, — предупредил его дежурный врач, — больной только недавно оправился от тяжелого сердечного приступа. Прошу быть осторожнее.

Вслед за врачом полковник вошел в небольшую комнатку, где царил полумрак. Николай Севастьянович лежал, вернее, почти сидел на высоко взбитых подушках. Лицо его побледнело, осунулось, глаза ввалились, постарели.

— Пришли? — встретил больной полковника. — Я вам должен сообщить, что Дробот выкрал из кабинета копию моего доклада. Я помню, как он копался в столе, — он тяжело перевел дыхание. — Разве я мог заподозрить, что мой друг, партизан, — ворует секретные документы? И зачем ему потребовался мой доклад?

Мазурук попытался приподняться на койке, но тут же опустился, закрыв глаза. Щеки его совсем побелели.

Полковник оглянулся на врача:

— Ему плохо.

— Да. Идите. Я останусь.

Посещение больницы произвело на полковника удручающее впечатление. Он увидел еще одну жертву деятельности Коршуна. И хотя ему было жалко Мазурука, Иванилов понимал, что простить Мазуруку партийную близорукость нельзя. Он понес заслуженное наказание за свое ротозейство.

«Надо поймать Коршуна, обломать когти стервятнику!»

* * *

Разбитая физически и духовно, Зиночка едва дотянула ноги до своей комнатушки, которая ей показалась раем.

— Мама! Мама! — и бросилась на шею Пелагеи Зиновьевны.

Целые сутки Зиночка просидела, не высовывая из дома носа. На ласковую суету матери она отвечала безутешным плачем и горькими причитаниями:

— Мама… мама… ты бы только знала…

— А что я тебе говорила? Думала, что мать уже стара и в молодой жизни ничего не понимает?

Не зная истинной причины слез, Пелагея Зиновьевна думала, что Зиночка переживает разлуку с милым. «Должно быть, разошлись. И окончательно».

— Что я наделала!.. — то и дело повторяла Зиночка.

— Да не плачь, — гладила ее мать по голове, как маленькую. — Утерянное назад не воротишь. Ты же сама хотела ребеночка. Вырастет не хуже других.

— Ребенок? Нет! Нет!!!

Захлебываясь слезами, путаясь в словах, Зиночка рассказала матери страшную трагедию своей любви.

— И ты до сих пор сидишь здесь? Иди! Сейчас же иди к полковнику и все ему расскажи. Пусть они поймают этого убийцу и бандита.

Но идти Зиночка не могла. Ноги отказывались служить ей.

— Я, мама, лучше напишу письмо… — неуверенно проговорила она.

— Когда же его получат? А записка этого твоего… Сумела напакостить, наберись храбрости убрать за собой!

— Мамочка, мама… я… не дойду. Я боюсь… Я боюсь его…

— Одевайся! Вместе пойдем.

Она повела дочь не в отдел пропусков, а прямо в управление. Дежурному сержанту она сказала твердо:

— К полковнику… Пропустите нас с ней… и как можно скорее.

— К полковнику Иванилову, — пояснила Зиночка недоумевающему сержанту.

Поняв по их виду, что дело действительно серьезно, сержант позвонил полковнику, и тот вышел навстречу Пелагее Зиновьевне.

— Вот, товарищ полковник… Ее этот самый, — указала она на дочь, — оказывается, убийца. Это он убил своего товарища по партизанскому отряду…

Аркадию Илларионовичу дальше объяснять не пришлось. Он сам оформил пропуск и ввел Пелагею Зиновьевну и ее дочь к себе в кабинет.

— Рассказывай, — подтолкнула Пелагея Зиновьевна свою дочь.

Но Зиночка несколько минут не могла связать и двух фраз. Она плакала, тряслась и давилась слезами.

Потом она вскочила с кресла, схватила полковника за руку и, заикаясь, скороговоркой заговорила:

— Товарищ полковник… Вы мне только поверьте и арестуйте его. Это Дробот убил Нину Владимировну. Поезжайте же скорее в Лобаново. Только арестуйте его, а потом сами поймете. Если он убежит, будет плохо… Вот его записка. Он велел мне отнести на улицу Сухую, 31. Там живет врач… Надо взять у него деньги… А в Лобанове он ночует или у Варвары Павлык, или у ее дочери. Я покажу… Только поезжайте скорее.

— Хорошо, Зинаида Платоновна. Успокойтесь, все сделаем. Благодарю вас, Пелагея Зиновьевна, что вы ко мне зашли.

Полковник понимал, что инициатором этого посещения является мать. И он обращался к ней с подчеркнутым уважением.

— Посидите здесь несколько минут.

Иванилов убрал со стола какие-то бумаги и папки в шкаф.

— Так вы говорите, что записку надо было отнести на улицу Сухую, 31.

— Да. И взять деньги. Я уже однажды там была. Это второй этаж, но́мера квартиры на дверях нет.

— Посидите немного, я вернусь быстро.

Когда полковник вышел, Пелагея Зиновьевна облегченно вздохнула. «Теперь этот убийца уже не убежит».

* * *

Проходили вторые сутки, а Зиночка не появлялась.

«Куда же она пропала? Неужели с ней что-нибудь случилось?»

Коршун ждал ответа от Оборошинского. Но кто-кто, а он-то прекрасно знал, что от провалившегося агента не только отделываются, но и с охотой помогают ему умереть.

Коршун надеялся только на то, что о его провале пока еще не известно и он получит требуемые деньги. Без них невозможно было двинуться с места.

Зимний день умирал. Надвигались сумерки. Коршун сидел на лавке и смотрел в окно. Темнота сгущалась. Постепенно предметы начали терять свои очертания. Опрокинутая вверх дном на частоколе деревянная бадья казалась огромной уродливой головой, а черные кусты сирени — каким-то фантастическим страшным животным. Стог сена ожил и медленно покачивался из стороны в сторону, будто намеревался сдвинуться с места. И чем больше всматривался Коршун в надвигающуюся ночь, тем глубже проникал страх в его душу.

Это чувство панического страха, которое вынуждало его быть храбрым, как раненый заяц, являлось к нему не впервые. Еще мальчиком, когда он выкрал из материного кармана восемь рублей и попался, он сбежал к товарищу и просидел там три дня. Три кошмарных дня, — это почти семьдесят часов томительного ожидания казни. И он не выдержал. Выскочил на улицу и кинулся под лошадь. Он знал, что идущая шагом лошадь насмерть не убьет, но помнет. Испачканного в придорожной пыли, исцарапанного, в синяках, привезли его к матери. Та поругала, но за широкий ремень отца так и не взялась.

Мелких подлостей Коршун совершил в жизни немало. И для того, чтобы избежать наказания, он порой совершал настоящие преступления, проявляя при этом дьявольскую хитрость и изобретательность.

То же самое случилось с ним в лагере № 125. Пленные организовали побег, в успех которого он не верил. Лихорадочно искал он выхода, спасения. Пригодилась старая сноровка увертываться: он предал заговор и сам остался жить. После этого отступать было некуда, пришлось стать «Коршуном». И опять, как и в детстве, проявляя изобретательность, он был дерзко отважным, лишь бы избежать наказания. А оно шло за ним по пятам.

Вечер тянулся с нудной медлительностью. Часов около семи хозяйка взбила квартиранту перину и ушла к соседке.

— Скоро вернусь.

«Хоть бы Сидоров пришел, от тоски избавил», — думал Коршун.

Михаил Львович был легок на помине. Он столкнулся в дверях с выходившей хозяйкой.

— Что, еще не приходила?

— Как видишь, — оборвал его Коршун.

— А может быть, она… того… не по назначению пошла?

— А ты не каркай!

На душе было тоскливо. Он и сам уже начинал подумывать, что Зиночка не вернется. О том, что она могла бы предать его, он не думал. «Для этого глупа. Не догадается». Но она могла вообще не пойти по адресу и тем самым оставить Коршуна без денег.

— А как нам быть дальше? Может быть, лучше убежать заранее? — трясся в ознобе Сидоров.

— Беги. Только дальше тюрьмы тебе пути заказаны.

— Я уже приготовился ко всему. Ведь если что… так с конфискацией имущества… Я предусмотрел и вывез в надежное место все, что подороже.

— Если выяснится, что доктор Сидоров — шпион и диверсант, то все равно расстреляют. Боюсь, что на тот свет не утащишь ни облигаций, ни рублей, ни дорогой утвари.

— Не злорадствуй. Если что, так всем…

— Да уж по головке не погладят.

Видя, что Виталий Андреевич злобствует, Сидоров решил удалиться.

— Я завтра зайду. Скажешь, что делать.

— Иди. Может быть, до завтра и не доживешь.

Коршун и не предполагал, что он зловеще каркает не только над коллегой, но и над своей собственной судьбой.

Не успел Сидоров выйти из двора, как два человека схватили его за руки, третий сделал предостерегающий жест пистолетом. Вся охота кричать, звать на помощь у Сидорова исчезла.

Заперев за директором дома отдыха дверь, Коршун вернулся в комнату. Щелкнув выключателем, зажег свет.

В дверь тихонько постучали.

— Виталий, открой, это я…

Он обрадовался голосу Зиночки и поспешил в сени. Но перед тем как откинуть скобу с тяжелой дубовой двери, прислушался. Ему показалось, что с той стороны доносится дыхание нескольких человек. «Неужели ее по дороге встретил Сидоров?» Коршун не имел ни малейшего желания делить деньги, которые принесла Зиночка, с кем бы то ни было. «Если что, так я их обоих…» — решил он.

— Сидоров, это ты? — спросил он у дверей.

Только через полминуты ответила Зиночка.

— Виталий, это я. Открой.

Но настороженное чувство опытного бандита провести было трудно.

— Ты с кем?

— Одна.

По ее срывающемуся голосу он понял, что она говорит неправду.

— Врешь.

Правая рука выхватила пистолет. Коршун выстрелил в дверь на голос.

— Зинка… собака… привела…

На крыльце кто-то вскрикнул и застонал. Коршун отпрыгнул в комнату и с ходу ударил левой рукой по лампе. Глаза привыкали к темноте. Около дверей завозились, и он выстрелил на шум.

— Врешь, живым я вам не дамся.

— Сдавайся, Коршун. Бесполезно сопротивляться, — услыхал он голос полковника под окном.

Дробот выстрелил несколько раз в окно и в дверь. Быстрым и точным движением заменил расстрелянную обойму.

В минуту опасности мозг работал четко и безотказно. Схватил с кровати перину, сбил все перо в один конец и кинулся в сени.

Прикрываясь периной, как щитом, он распахнул дверь.

По ногам ударила автоматная очередь. Но пули застряли в толстой массе пера. Коршун присел и застонал. Обманутые этим, к открытой двери кинулись несколько человек. Коршун в упор разрядил по бегущим всю обойму. Поднял на вытянутых руках перину и выпрыгнул из сеней во двор.

Глаза по-кошачьи ориентировались в темноте. Он искал свободного места, где легче всего было бы прорваться. Наметил себе ту часть забора, которую можно было перепрыгнуть с ходу. «Уйду… уйду…» — ревело в голове.

Но, ослепленный первой удачей, Коршун не заметил, что возле стога сена стоит капитан. Пробегая мимо, он споткнулся о подставленную ногу и с размаху метра три проехал по земле. Не успел он опомниться, как железные тиски перехватили его руку с пистолетом, а сверху насело несколько человек.

— Попался!

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий