Черная ряса

III
ЖАТВА СОБРАНА

Проезжая по улицам, отец Бенвель все время разговаривал о новостях дня, как будто ничего другого не было в его мыслях. Продержать собеседника в недоумении в некоторых случаях было полезно. Это оказывало положительный эффект, особенно на человека с характером Ромейна. Даже когда они приехали на квартиру, патер все еще медлил и не приступал к разговору, о котором обещал.
Как гостеприимный хозяин, он спросил:
— В обители завтракают рано. Что я могу предложить вам?
— Мне ничего не нужно, благодарю вас, — ответил Ромейн, с усилием преодолевая досаду за ненужную проволочку.
— Простите меня, я боюсь, что нам предстоит продолжительный разговор. С нашими телесными нуждами, Ромейн, — извините меня, что я позволил себе дружескую вольность, опустивши формальное «мистер», — нельзя шутить. Бутылка моего отличного бордоского и несколько бисквитов не повредят нам.
Он позвонил и отдал необходимые приказания.
— Опять сырой день! — продолжал он весело. — Я надеюсь, что вы не поплатитесь ревматизмом за то, что провели зиму в Англии? Ах, эта славная страна положительно была бы совершенством, если б имела восхитительный климат Рима!
Принесли вино и бисквиты. Отец Бенвель наполнил стаканы и любезно поклонился гостю.
— Ничего подобного нет в обители, — сказал он весело. — Мне говорили, что там прекрасная вода.
Это, конечно, роскошь в своем роде, особенно в Лондоне. Ну, мой любезный Ромейн, я должен начать с извинений. Вам, без сомнения, показалось несколько неожиданным наше бегство из вашего уединения.
— Я уверен, что вы имели на то основательные причины, отец Бенвель, и этого было для меня достаточно.
— Благодарю, вы отдаете мне справедливость: я действовал так в ваших интересах. Там есть люди с флегматическим характером, на которых мудрое однообразие обительской дисциплины оказывает полезное влияние, я разумею влияние, которое может быть продолжено с пользой. Вы не принадлежите к числу таких людей. Продолжительное заключение и монотонная жизнь нравственно и умственно вредны человеку с вашим пылким нравом. Во время вашего пребывания там я воздерживался назвать эти причины из чувства уважения к нашему уважаемому настоятелю, который, безусловно, верит в пользу учреждения, которым руководит. Очень хорошо! Обитель сделала для вас все, что могла сделать полезного. Теперь мы должны подумать, как употребить те умственные способности, которые при правильном развитии составят одно из самых драгоценных ваших качеств. Прежде всего позвольте мне спросить, возвратилось ли к вам, хотя бы отчасти, ваше спокойствие?
— Я чувствую себя совсем другим человеком, отец Бенвель.
— Вот это хорошо! А ваши нервные припадки? Я не спрашиваю, в чем заключаются они, мне только нужно знать, получили ли вы облегчение?
— Я чувствую полнейшее облегчение, — ответил Ромейн с прежним энтузиазмом, — в моих мыслях и убеждениях произошла совершенная перемена, и этим я обязан вам…
— И дорогому Пенрозу, — добавил отец Бенвель с внезапным чувством справедливости, которое никто не мог проявить так кстати, как он. — Мы не должны забывать Артура!
— Забыть его? — повторил Ромейн. — Не проходит дня, чтоб я не думал о нем. Один из счастливых результатов происшедшей во мне перемены состоит в том, что теперь я думаю без горечи о потере его. Я думаю о Пенрозе с восторгом, как о человеке, славную жизнь которого со всеми ее опасностями мне хотелось бы разделить.
При этих словах его лицо покрылось румянцем и глаза загорелись. Всепоглощающая способность римско-католической церкви уже привлекла к себе ту симпатичную сторону его характера, которая вместе с тем составляла одну из его самых сильных сторон. Его любовь к Пенрозу, вдохновляемая до сих пор достоинствами этого человека, уже уступила место сочувствию к испытаниям и преимуществам священнослужителя. Действительно, доктор понял на консилиуме вполне верно болезнь Ромейна! Это «новое и всепоглощающее влияние в его жизни», о котором говорил доктор, и эта «полная перемена в его привычках и мыслях» нашли к нему наконец доступ благодаря хитрым проделкам патера, после того как бесхитростная преданность его жены потерпела неудачу.
Иные люди, преследуя цель подобно отцу Бенвелю, тотчас бы воспользовались неосторожным энтузиазмом Ромейна. Знаменитый иезуит твердо держался мудрого правила, запрещавшего ему отступать второпях.
— Нет, — сказал он, — ваша жизнь не должна уподобляться жизни нашего дорогого друга. Служба, на которую церковь направила Пенроза, не годится для вас. Вы имеете на нас другие права.
Ромейн взглянул на своего духовника с выражением прежней, мимолетно возвращавшейся к нему горькой иронии.
— Разве вы забыли, что я только мирянин и всегда должен оставаться им? — спросил он. — Какие права могу иметь я на священные обязанности, кроме прав, общих для всех верных членов церкви?
Он остановился на минуту и затем продолжил с поспешностью человека, осененного новой мыслью:
— Да, может быть, я, кроме того, имею одно право, лично мне принадлежащее, которое позволит мне исполнить мою обязанность.
— В каком отношении, дорогой Ромейн?
— Вероятно, вы сможете угадать. Я человек богатый, у меня деньги лежат без употребления, и моя обязанность и преимущество — пожертвовать их на благотворительные дела и нужды церкви. Говоря это, я должен признаться, что несколько удивлен, как это вы до сих пор мне ничего не сказали об этом. Вы даже не указали мне способ употребить мои деньги самым лучшим и благородным образом. Что это, забывчивость была с вашей стороны?
Отец Бенвель покачал головой.
— Нет, — ответил он, — по совести, я не могу этого сказать.
— Стало быть, вы имели причины молчать?
— Да.
— Могу я их узнать?
Отец Бенвель встал и подошел к камину. Есть много способов встать и подойти к камину, и все они выражаются обычным взглядом и манерою. Мы можем озябнуть и пожелать погреться, или можем почувствовать непреодолимое желание переменить место, или, скромно сконфузившись, пожелаем скрыть свое смущение. Отец Бенвель с головы до ног изображал скромное смущение и вежливое старание его скрыть.
— Добрый друг мой, — сказал он, — я боюсь оскорбить ваши чувства.
Ромейн был искренним новообращенным, но в нем еще остались инстинкты, заставлявшие его сердиться за это выражение внимания даже со стороны человека, которого он уважал и боготворил.
— Вы оскорбите мои чувства, — проговорил он довольно резко, — если не будете откровенны со мною.
— В таком случае, я буду с вами откровенен, — ответил отец Бенвель. — Церковь через меня, своего недостойного толкователя, испытывает некоторую неловкость, обсуждая с вами денежный вопрос.
— Почему?
Отец Бенвель, не отвечая тотчас, отошел от камина, открыл ящик и вынул оттуда плоскую шкатулку красного дерева. Его любезная фамильярность перешла каким-то таинственным образом в формальность, исполненную достоинства: священник возобладал над человеком.
— Церковь, мистер Ромейн, не решается принять, как благодеяние, деньги, собираемые с ее собственности, самопроизвольно отнятой у нее и отданной мирянину. Нет! — закричал он, перебивая Ромейна, тотчас понявшего намек на Венжское аббатство. — Нет! Прошу вас, выслушайте меня. По вашей собственной просьбе я изложу вам дело полнее. В то же время я должен сообщить вам, что несколько столетий санкционировался законом умышленный грабеж Генриха Восьмого. Вы законно наследовали аббатство Венж от ваших предков, церковь не так безрассудна, чтоб предъявлять чисто нравственные права против законов страны, она чувствует грабеж, но покоряется.
Он отпер шкатулку красного дерева и незаметно отбросил свое достоинство: человек возобладал над священником.
— Как владельцу Венжа, вам будет, вероятно, интересно взглянуть на маленькую историческую редкость, сохраненную нами: вот подлинные документы, любезный Ромейн, по которым монахи владели вашим поместьем в свое время. Выпейте еще вина.
Ромейн взглянул на подлинные документы и отложил их, не читая.
Отец Бенвель затронул в нем гордость, чувство справедливости и необузданной, беспредельной щедрости. Он, всегда презиравший деньги, кроме тех случаев, когда они выполняли свое назначение как средство к достижению гуманных и благородных целей, он владел собственностью, на которую не имел нравственного права и с которой его не связывали никакие воспоминания.
— Надеюсь, я не оскорбил вас? — спросил отец Бенвель.
— Вы пристыдили меня, — ответил смущенный Ромейн. — В тот день, когда я принял католическую веру, мне следовало вспомнить о Венже. Лучше поздно, чем никогда. Я отрицаю покровительство закона и уважаю нравственное право церкви. Я сейчас же возвращу имение, несправедливо захваченное мною.
Отец Бенвель взял обе руки Ромейна и горячо их пожал.
— Я горжусь вами! — воскликнул он. — Мы все будем гордиться вами, когда я напишу в Рим о том, что между нами произошло. Но нет, Ромейн! Этого не должно быть! Я восхищаюсь вами, я сочувствую вам, но я отказываюсь. От имени церкви я отказываюсь от приношения.
— Подождите, отец Бенвель! Вы не знаете положения моих дел. Я не заслуживаю вашего восхищения. Потеря Венжа, во всяком случае, не будет для меня чувствительна. Я получил наследство от моей тетки, и мой доход из этого источника гораздо больше, чем с моего йоркширского поместья.
— Ромейн, этого не должно быть!
— Извините — должно быть. У меня без Венжа денег больше, чем мне нужно тратить, да, кроме того, с этим домом у меня связаны тягостные воспоминания, которые побуждают меня никогда более не возвращаться в него.
Даже это признание не тронуло отца Бенвеля. Он упорно скрестил руки и настойчиво, топнув ногой, сказал:
— Нет! Как бы вы ни были великодушны, ответом моим остается нет!
Со своей стороны Ромейн сделался еще решительнее.
— Это имение — моя полная собственность, — настаивал он. — Близких родственников у меня нет, детей я не имею. Жена моя уже обеспечена: после моей смерти ей перейдет состояние, оставленное мне теткой. Это просто упрямство с вашей стороны — простите меня, что так говорю, — настаивать на отказе.
— Это моя обязанность, Ромейн. Если я соглашусь, то подам повод подвергнуть духовенство самым гнусным нареканиям. Я получу заслуженный выговор, а предложенная вами дарственная запись будет разорвана без малейшего колебания. Если вы уважаете меня, прекратим этот разговор.
Ромейн отказывался соглашаться даже с этим неопровержимым доводом.
— Очень хорошо, — сказал он, — но один документ вы не можете разорвать. Вы не можете помешать мне сделать завещание, я откажу Венж церкви, а вас назначу одним из душеприказчиков, вы не можете воспротивиться этому.
Даже суровый отец Бенвель не мог более придумать достойного возражения. Он мог только грустно и покорно просить тотчас же переменить разговор.
— Довольно, дорогой Ромейн, вы огорчаете меня! О чем мы говорили, прежде чем перешли к этой неприятной теме?
Налив вина, он предложил еще бисквитов. Он действительно и даже очень заметно был взволнован одержанной победой.
Отказавшись от дарственной записи при жизни Ромейна из боязни, что это приведет к публичному скандалу, он приобрел Венжское поместье для церкви более надежным путем наследия, что было — особенно за неимением наследника — неопровержимым доказательством преданности завещателя католической вере. Но предстояла еще одна последняя необходимость: следовало создать серьезное препятствие на тот случай, если б в будущем в намерениях самого Ромейна могла возникнуть перемена. Такое препятствие отец Бенвель придумал уже давно.
Несколько минут он ходил взад и вперед по комнате, не глядя на своего гостя.
— Что это я хотел вам сказать? — начал он. — Я, кажется, говорил о вашей будущей жизни и правильном применении вашей энергии?
— Вы очень добры, отец Бенвель, но этот вопрос очень мало меня интересует. Моя будущая жизнь определилась: домашнее уединение, наполненное религиозными обязанностями.
Отец Бенвель, ходивший до сих пор по комнате, при этом ответе остановился и ласково положил руку на плечо Ромейна.
— Мы не позволим доброму католику, достойному лучшей участи, удаляться в домашнее уединение, — сказал он, — церковь желает извлечь из вас пользу, Ромейн. Я никогда в жизни никому не льстил, но могу сказать вам прямо в лицо, как говорил за глаза, мы не можем позволить растратить попусту свои качества человеку с вашим строгим понятием о чести, с вашим умом, с вашими высокими стремлениями при вашей личной обаятельности. Откройте мне вашу душу, а я открою вам свою. Я прямо говорю вам: перед вами завидная будущность.
Бледные щеки Ромейна вспыхнули от волнения.
— Какая будущность? — спросил он поспешно. — Разве я волен выбирать? Должен ли я напоминать вам, что женатый человек не может думать только о себе?
— Предположите, что вы не женаты.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ромейн, я попытаюсь проложить мою дорогу через ту закоренелую скрытность, которая составляет один из недостатков вашего характера. Если вы не в состоянии решиться высказать мне те тайные мысли, те невыраженные сожаления, которые не можете доверить никому другому, то этот разговор должен прекратиться. Нет ли в глубине вашей души сильного стремления к чему-нибудь более высокому, чем то положение, которое вы занимаете теперь?
Наступила пауза, румянец исчез с лица Ромейна, он молчал.
— Вы не в исповедальне, — напомнил ему отец Бенвель с грустной покорностью обстоятельствам, — вы не обязаны отвечать мне.
Ромейн встрепенулся и сказал тихо и неохотно:
— Я боюсь отвечать вам.
Этот, по-видимому, обескураживающий ответ внушил отцу Бенвелю полную уверенность в успехе, на который он почти и не рассчитывал. Он все глубже и глубже проникал в душу Ромейна с той тонкой и ловкой проницательностью, которую дала ему многолетняя практика.
— Может быть, я высказался недостаточно ясно? — сказал он. — Постараюсь выразиться ясней: вы человек не малодушный, Ромейн, если вы верите, то верите горячо. Впечатления не смутно и мимолетно проходят через вашу душу. Раз ваше обращение совершилось, необходимым следствием было то, что ваша душа всецело предалась вере. Верно я понимаю ваш характер?
— Насколько я знаю — да.
Отец Бенвель продолжал:
— Вспомните, что я вам сейчас сказал, и поймете, почему я считал своей обязанностью настаивать на вопросе, оставленном вами без ответа. В католической вере вы нашли душевное спокойствие, которое не могли обрести другими способами. Если бы я имел дело с обыкновенным человеком, то не ожидал бы от этой перемены более счастливого результата, но я спрашиваю вас: не произвело ли на вас это благодатное влияние более глубокого и возвышенного действия? Можете ли вы искренне сказать мне: «Я доволен тем, что приобрел, и больше ничего не желаю?»
— Говоря откровенно, я не могу этого сказать, — отвечал Ромейн.
Теперь настало время говорить прямо. Отец Бенвель приближался к цели, уже не прикрываясь многословием.
— Некоторое время назад вы говорили, — произнес он, — что желали бы разделить жребий Пенроза. Его вступление в индейскую миссию соответствует, как я вам уже говорил, особенностям характера его дарований. Но выбранный им путь, приведший его в священные ряды духовенства, открыт каждому, кто чувствует божественное призвание, сделавшее Пенроза одним из нас.
— Нет, отец Бенвель! Не для всякого это возможно!
— А я говорю да.
— Это невозможно для меня!
— А я говорю, что это возможно для вас, более того, я прошу вас, я приказываю вам изгнать из ваших мыслей уныние и все мнимые препятствия. Они недостойны внимания человека, чувствующего себя призванным к духовному сану. Дайте мне вашу руку, Ромейн! Говорит ли вам ваша совесть, что вы такой человек?
Ромейн вскочил, потрясенный до глубины души торжественностью этого воззвания.
— Я не могу устранить препятствия, окружающие меня! — вскричал он страстно. — Человеку в моем положении ваш совет положительно бесполезен. Узы, связывающие меня, делают духовный сан для меня недоступным.
— Ничто не может преградить вам доступ в духовный сан.
— Я женат, отец Бенвель!
Отец Бенвель сложил руки на груди, посмотрел с непоколебимой решимостью прямо в лицо Ромейну и нанес удар, который готовил уже несколько месяцев.
— Соберитесь с мужеством, — сказал он мрачно, — вы такой же холостой человек, как и я.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий