Делай Деньги

Книга: Делай Деньги
Назад: Глава 5
Дальше: Глава 7

Глава 6

Побег из тюрьмы — Перспектива сэндвича с почками — Стук брадобрея-хирурга — Самоубийство краской и его нерациональность — Перемена ангелов — Игорь идет за покупками — Размышления об использовании дублеров при повешении — Места, подходящие для головы — Мойст в ожидании луча света — Трюки с вашими мозгами — „Нам понадобятся банкноты побольше“ — Забавы с корнеплодами — Соблазн блокнотов с зажимами — Невозможный комод
На крыше Танти, старейшей тюрьмы города, Мойста едва не смывало. Он достиг той степени влажности, что уже должен был бы приближаться к сухости с другой стороны.
С большой осторожностью он снял с маленькой семафорной башни на плоской крыше последнюю из масляных ламп и вылил ее содержимое в бушующую ночь. Они в любом случае были полупусты. Поразительно, что их вообще кто-то позаботился зажечь в такую ночь.
Мойст на ощупь спустился обратно к краю крыши и приспособил захват, перекинув его через мрачный парапет, и потом отпустил достаточно длинный отрезок веревки, чтобы приблизить его к невидимой земле. Теперь, обмотав эту веревку вокруг большого каменного выступа, Мойст смог соскользнуть вниз, держась за оба конца каната, а потом стянуть его за собой. И захват, и веревку он припрятал среди мусора в переулочке — где-то через час их украдут.
Что ж, хорошо. Теперь за дело…
Доспехи стражника, которые Мойст стянул из шкафчика раздевалки в банке, подошли ему, как перчатка. Мойст предпочел бы, что лучше бы они подошли, как шлем и нагрудник. Но вообще-то, скорее всего, они не лучше смотрелись и на владельце, который в данный момент щеголял по коридорам в сверкающих, но непрактичных банковских доспехах. Всем известно, что подход Стражи к форме заключался в одном-на-всех-размере-не-впору-никому, и что Ваймс не одобрял доспехов, у которых не было особого помятого троллями вида. Ему нравилось, чтобы было сразу понятно, что свою работу этот доспех выполняет.
Мойст потратил некоторое время, чтобы отдышаться, а потом завернул за угол к большой черной двери и позвонил. Механизм задребезжал и залязгал. Торопиться открывать здесь не будут, только не в такую ночь.
Мойст чувствовал себя голым и уязвимым, как детеныш омара. Он надеялся, что скрыл все острые углы, но углы, они — как там называлось-то, он был на лекции в университете — ах, да. Углы фрактальны. Каждый полон множества углов поменьше. Все их скрыть нельзя. Стражника в банке могут позвать обратно на службу, и он обнаружит, что в ящике пусто, кто-то мог видеть, как Мойст брал доспех, Дженкинса могли перевести… К черту все. Когда время поджимает, нужно просто крутить колесо и быть готовым бежать.
Или, в данном случае, обеими руками поднять огромный дверной молоток и немедленно дважды звонко ударить. Он подождал, пока не отодвинулась с трудом маленькая заслонка в двери.
— Что? — спросил раздраженный голос скрытого тенью лица.
— Конвой пленника. Имя — Дженкинс.
— Что? Сейчас середина чертовой ночи!
— У меня подписанная Форма 37, - невозмутимо сообщил Мойст.
Маленькая заслонка захлопнулась. Ему снова пришлось ждать под дождем. На сей раз, прежде чем окошко открылось, прошло три минуты.
— Что? — сказал новый голос, пропитанный подозрением.
А, отлично. Это Беллистер. Мойст был этому рад. Из-за того, что он собирается этой ночью сделать, кого-то из охранников ждет весьма неприятный втык, а некоторые из них были вполне ничего, особенно в камерах смертников. Но Беллистер был настоящим тюремщиком старой закалки, мастер небольших злодеяний, из тех задир, которые не упустят возможности превратить жизнь заключенного в кошмар. Он не просто плюнет в вашу миску с жирной похлебкой; у него хватит неуважения к приличиям сделать это не на виду. Еще он придирался к слабым и запуганным. И было еще кое-что хорошее. Беллистер ненавидел Стражу, и чувство было взаимным. Это можно использовать.
— Пришел за заключенным, — пожаловался Мойст. — И уже пять минут мокну тут под дождем!
— И так и будешь мокнуть, сынок, о да, вот именно, пока я не буду готов. Покажи мне выписку!
— Тут написано Дженкинс, Оулсвик, — произнес Мойст.
— Так дай мне ее посмотреть!
— Мне сказали вам ее передать, когда заключенного мне отдадите, — возразил Мойст, образец невозмутимого настаивания.
— О, так ты у нас юрист, вон оно как? Ну ладно, Эйб, впусти моего ученого друга.
Затворка вновь захлопнулась, и после некоторых лязганий открылась калитка. Мойст прошел в нее. На внутреннем дворе дождь лил не меньше.
— Я тебя раньше не видел? — спросил Беллистер, склонив голову набок.
— Работаю только с прошлой недели, — ответил Мойст. За его спиной дверь вновь затворили. Лязг засовов эхом отозвался в его голове.
— Почему ты только один? — требовательно спросил Беллистер.
— Не знаю, сэр. Спросите у моих мамы с папой.
— Не прикидывайся передо мной дурачком! Для конвоирования должно быть двое!
Вымокший до нитки Мойст устало пожал плечами с выражением полнейшего безразличия.
— Вот как? Меня не спрашивайте. Мне сказали, что он просто маленький засранец, с которым не будет проблем. Можете проверить, если хотите. Я слышал, он срочно нужен во дворце.
Во дворце. Это пригасило блеск в мерзких маленьких глазах охранника. Разумный человек не встает на пути дворца. А вот посылать непримечательного новичка на неблагодарное задание в такую ненастную ночь было вполне разумным — Беллистер точно так бы сам и поступил.
Он протянул руку и потребовал:
— Выписку!
Мойст передал ему тонкий листок. Тюремщик стал ее читать, заметно шевеля губами и явно желая, чтобы в ней что-то было не так. Но сколько бы он не вглядывался, ему ни к чему не придраться — Мойст прикарманил пачку форм, когда мистер Спулс делал ему чашку кофе.
— Его утром повесят, — сообщил Беллистер, просматривая бумагу на свет. — Зачем он им сейчас понадобился?
— Не знаю, — сказал Мойст. — Давайте побыстрее, ладно? У меня перерыв через десять минут.
Охранник наклонился ближе.
— Только из-за этого, друг мой, я пойду и проверю. Всего один сопровождающий? Осторожность не помешает, так ведь?
Лад-но, подумал Мойст. Все идет по плану. Сейчас он будет десять минут славно пить чай, просто чтобы преподать мне урок, пять минут потратит на то, чтобы обнаружить, что семафор не работает, где-то секунда уйдет на то, чтобы решить, что черта с два он будет что-то там исправлять в такую ночь, еще секунда, чтобы подумать: бумага-то была в порядке, он проверил водяные знаки, а это главное… В общем, на все про все плюс-минус двадцать минут.
Конечно, он может ошибаться. Что угодно может случиться. Беллистер может прямо сейчас позвать парочку своих приятелей, или может послать кого-нибудь через черный ход найти настоящего стражника. Будущее было неопределенно. Разоблачение может произойти в любую секунду.
Лучше и быть не может.
Беллистер протянул двадцать две минуты. Послышались медленные шаги, и появился шатающийся от веса наручников Дженкинс с периодически толкающим его в спину палкой Беллистером. Маленький человечек никак не мог идти быстрее, но это не имело значения, его все равно толкали, в любом случае.
— Не думаю, что мне понадобятся наручники, — быстро сказал Мойст.
— Ты их и не получишь, — отрезал тюремщик. — По той причине, что вы, гаденыши, никогда их назад не приносите!
— Ладно, — согласился Мойст. — Давайте, тут холодно.
Беллистер заворчал. Он был не рад. Потом наклонился, снял наручники и снова поднялся, опять держа человечка за плечо. Другая рука же выставилась вперед, протягивая дощечку с зажимами и бумагой.
— Подпиши! — скомандовал он. Мойст подчинился.
И произошло маленькое чудо. Вот почему бумаги имели такое значение в грязном мире тюремщиков, надсмотрщиков и конвоиров — потому что единственным, что всегда имело значение, было Хабеас Задеас: чья рука держит цепь? Кто ответственный за это тело?
Мойст раньше через такое проходил именно в качестве такого задеаса, и знал все тонкости. Заключенный перешел по бумажной тропе. Если его найдут без головы, то последний подписавшийся за заключенного, чья шляпа не покоится на шее, тоже может столкнуться с некоторыми суровыми вопросами.
Беллистер подтолкнул заключенного вперед и изрек освященные временем слова:
— Вам, сэр! — гавкнул он. — Хабейте его задею!
Мойст сунул дощечку назад ему в руки и положил свободную руку на свободное плечо Оулсвика.
— От вас, сэр! — ответил он. Хабею его задею, еще как!
Беллистер что-то проворчал и убрал руку. Действие свершилось, закон был соблюден, честь обычая сохранена, а Оулсвик Дженкинс…
…грустно взглянул на Мойста, сильно ударил его в пах и припустил по улице, как заяц.
Когда Мойст согнулся пополам, единственное, что он воспринимал извне своего маленького мира боли, был Беллистер, умирающий от смеха и кричащий:
— Ваша птица, милорд! Ну уж ты его прохабеал! О-о да!
Мойсту удалось нормально идти к тому времени, как он дошел до комнаты, которую снял у Ничего-не-знаю Джека. Он натянул на себя золотой костюм, высушил доспехи, запихнул их в мешок, вышел в переулок и поторопился к банку.
Пробраться внутрь было сложнее, чем наружу. Смена караула происходила тогда же, когда уходил персонал, а в общей толпе и Мойст в невзрачном сером костюме, который он надевал, когда хотел перестать быть Мойстом фон Липовигом и превратиться в самого незапоминающегося человека на свете, вышел без всяких вопросов. Все дело в сознании: ночная смена приступила к работе, когда все ушли домой, так? Так что люди, идущие домой, не были проблемой, а если и были, то чьей-то еще.
Страж, который наконец-таки подошел посмотреть, кто это там силился отпереть двери главного входа, доставил Мойсту немного хлопот, пока второй охранник, способный на скромную интеллигентность, не указал на то, что если председатель хочет попасть в банк в полночь, то это нормально. Он же ведь чертов начальник, не так ли? Ты газет не читаешь? Золотой костюм не видишь? И у него есть ключ! Ну и что, что у него с собой большой и толстый мешок? Вот если бы он с ним выходил, тогда другое дело, ха-ха, просто шучу, сэр, извините за это, сэр…
Удивительно, чего можно добиться, если хватит духу попробовать, подумал Мойст, пожелав охранникам спокойной ночи. Например, он так театрально орудовал ключом в скважине, потому что это был ключ Почты. От банка ключей у него еще не было.
Даже с возвратом доспехов в шкафчик не возникло проблем. Охранники все еще ходили по установленным маршрутам, а здания были большими и не слишком хорошо освещенными. Раздевалка пустовала и обходилась без всякого внимания часами.
В его новых апартаментах все еще была зажжена лампа. Мистер Фасспот дремал на спине в центре ящика. У дверей спальни горел огонек ночника. Вообще-то их было два, и они оказались красными тлеющими глазами Глэдис.
— Не Желаете Ли Сэндвич, Мистер Липовиг?
— Нет, спасибо, Глэдис.
— Мне Это Несложно. В Леднике Есть Почки.
— Спасибо, но нет, Глэдис. Я правда не голоден, — ответил он, аккуратно закрывая дверь.
Мойст лег на кровать. Здесь, наверху, здание было абсолютно тихим. Он уже привык к своей кровати в здании Почты, там со двора всегда доносился шум.
Но не тишина мешала ему уснуть. Он уставился в потолок и подумал: глупо, глупо, глупо! Через несколько часов в Танти наступит время новой смены. Никто не будет слишком сильно беспокоиться о пропавшем Оулсвике до тех пор, пока не объявится очень суетливый на вид палач, и всех ждет нервная минута, когда они будут решать, кто пойдет во дворец узнать, есть ли какая-нибудь возможность этим утром повесить их заключенного.
А бывший заключенный, должно быть, уже очень далеко отсюда, и даже оборотню не взять его след в такую ветреную и дождливую ночь. Они никак не смогут пришить это дело Мойсту, но в холодном мокром свете двух часов ночи он мог представить проклятого Командора Ваймса, обеспокоенного происходящим и докапывающегося до самой сути в своей тупоголовой манере.
Мойст моргнул. Куда мог побежать этот человек? Если верить Страже, он не состоял ни в какой банде. Просто делал собственные марки. Ну какой человек возьмет на себя хлопоты по подделке марок в полпенни?
Какой человек…
Мойст сел. Неужели все так просто?
Ну, возможно. Оулсвик был довольно-таки безумным — такого тихого, спокойного и сбивающего с толку рода. У него был вид человека, который давным-давно перестал пытаться понять мир за пределами своего мольберта, человека, для которого причина и следствие не имели очевидной связи. Где спрячется такой человек?
Мойст зажег лампу и подошел к останкам разрушенного шкафа. И опять он выбрал невзрачный серый костюм. У костюма была сентиментальная ценность: в нем Мойста повесили. И это была незапоминающаяся одежда для незапоминающегося человека, с дополнительным преимуществом — не то, что у черной — быть незаметной в темноте. Подумав наперед, Мойст наведался еще и в кухню и стянул пару пыльных тряпок из шкафа.
Коридор, что было разумно, каждые несколько ярдов ярко освещался лампами. Но лампы создавали тени, и в одной из них, около огромной вазы династии Пинг из Гунгкунга, Мойст стал просто серой заплаткой на сером фоне.
Мимо предательски бесшумно на толстом ковре прошел охранник. Когда он скрылся, Мойст быстро спустился на пролет мраморной лестницы и притаился за пальмой в кадке, которую кто-то счел необходимым сюда поставить.
Все этажи банка выходили к главному холлу, который, как и в Главном Почтовом Отделении, простирался от первого этажа до крыши здания. Иногда, в зависимости от расположения, человек с верхнего этажа мог видеть нижние ярусы. Время от времени охранники проходили по непокрытому ковром мрамору. Иногда, на верхних этажах, они пересекали участки добротного плиточного покрытия, которое звенело, как колокол.
Мойст застыл, прислушиваясь, пытаясь вникнуть в ритм патрулей. Их было больше, чем он ожидал. Давайте, ребята, вы же охрана за работой: а как же традиционная игра в покер на всю ночь? Вы что, не знаете, как себя вести?
Это было похоже на великолепную головоломку. Лучше, чем ночное лазанье по домам, даже лучше, чем Экстремальное Чихание! А по-настоящему замечательным во всем этом было то, что если его поймают — ну, так он просто проверял надежность охраны! Молодцы, ребята, вы меня нашли…
Но он не должен попасться.
Снизу медленной и вальяжной походкой поднялся страж. Он наклонился над балюстрадой и, к досаде Мойста, зажег окурок. Мойст сквозь ветвистые листья наблюдал, как человек удобно облокотился на мрамор и смотрел на этаж ниже. Он был уверен, что охранники не должны были этого делать. И курить тоже!
После пары задумчивых затяжек охранник бросил окурок, притоптал его и продолжил подниматься по ступеням.
Две мысли стали бороться за главенство в голове Мойста. Та, что кричала чуть погромче, была: у него был арбалет! Они что, сначала стреляют, чтобы потом уже не приходилось задавать вопросы? Однако присутствовала и еще одна дрожащая от возмущения мысль: он затушил эту проклятую сигарету прямо на мраморе! Эти медные какихтам с маленькими мисками и белым песком внутри тут не просто так стоят, знаете ли!
Когда человек исчез где-то над ним, Мойст пробежал все оставшиеся пролеты, проскользил по отполированному мрамору на своих обернутых тряпками ботинках, отыскал дверь, ведущую к подвалу, быстро ее открыл и как раз вовремя вспомнил тихо ее за собой затворить.
Он закрыл глаза и подождал криков или других звуков погони.
Он открыл глаза.
В глубине под сводами виднелся обычный искрящийся свет, но вода не бурлила. Только случайное капанье демонстрировало глубину альтернативной всепоглощающей тишины.
Мойст осторожно прошел мимо приглушенно звенящего Хлюпера в неизведанные тени под прекрасным совокуплением.
Если мы возведем храм, явишься ли ты? Подумал он. Но бог, на которого надеялись, так и не пришел. Печально, но, в каком-то божественном смысле немного глупо. Ну, разве не так? Мойст слышал, что существуют, возможно, миллионы мелких богов, порхающих над землей, живущих под камнями, гонимых ветром, как перекати-поле, цепляющихся за самые верхние ветки деревьев… Они ждали великой минуты, удачного шанса, который может привести к храму, и духовенству, и верующим, которых можно назвать своими… Но сюда они не пришли, и было нетрудно понять, почему.
Богам хотелось веры, а не рационального мышления. Построить храм заранее — это все равно, что подарить пару прекрасных ботинок безногому. Строительство храма не значит, что ты веришь в богов, это значит только, что ты веришь в архитектуру.
У дальней стены подземелья, вокруг огромного и древнего очага, было построено что-то сродни мастерской. Игорь, склонившись над ярким бело-голубым огнем, аккуратно сгибал отрезок стеклянной трубки. За ним в гигантских сосудах волновалась и пенилась зеленая жидкость: у Игорей, похоже, была естественная тяга к молниям.
Игоря всегда легко узнать. Они очень потрудились над своей узнаваемостью. Дело было не только в грязных заплесневелых одеждах, и даже не в периодически встречающихся лишних пальцах или несовпадающих глазах. Дело было скорее в том, что на их голову наверняка можно было поставить мячик, и он бы не скатывался. Игорь поднял взгляд.
— Доброе утро, фэр. А вы?…
— Мойст фон Липовиг, — ответил Мойст. — А ты, должно быть, Игорь.
— Фраву догадалифь, фэр. Я про ваф много хорофего флыфал.
— Здесь, внизу?
— Я вфегда дерву ухо бливко к вемле, фэр.
Мойст сдержал желание посмотреть вниз. Игори и метафоры плохо сочетались.
— Ну, Игорь… Дело в том, что… Я бы хотел кое-кого провести в здание, но так, чтоб не беспокоить охрану, и мне стало любопытно, вдруг здесь внизу есть еще дверь?
Чего он не сказал, но что пронеслось между ними по эфиру, было: ты же Игорь, так? И когда толпа натачивает серпа и ломится в двери, Игоря никогда там не оказывается. Игори были мастерами скромного ненавязчивого ухода.
— Ефть одна маленькая дверь, которую мы ифпольвуем, фэр. Фнаруви ее открыть нельвя, так фто она никогда не охраняетфя.
Мойст жадно посмотрел на дождевик на вешалке.
— Отлично. Отлично. Тогда я исчезаю.
— Вы вдефь бофф, фэр.
— И скоро появлюсь обратно с еще одним человеком. Э-э, с джентльменом, который не рвется встретиться с гражданскими властями.
— Ефе бы, фэр. Фтоит дать им вилы, как они вовомнят, будто могут вавладеть фсем чертовым мефтом, фэр.
— Но он не убийца или что-нибудь в этом роде.
— Я Игорь, фэр. Мы не вадаем вопрофов.
— Правда? Почему?
— Не внаю, фэр. Я не фпрафивал.
Игорь отвел Мойста к маленькой двери, открывающейся на мрачную заваленную мусором и наполовину затопленную непрекращающимся дождем лестницу. Мойст остановился на пороге, вода уже начинала пропитывать его дешевую одежду.
— Еще только одно, Игорь…
— Да, фэр?
— Когда я только что проходил мимо Хлюпера, в нем была вода.
— О, да, фэр. А это проблема?
— Она двигалась, Игорь. Так и должно быть в это время ночи?
— Это? А, профто фифонические переменные, фэр. Вфе время флучаетфя.
— А, старые сифоники, м? Ну, какое облегчение…
— Когда вернетефь, профто пофтучитефь фтуком брадобрея-хирурга, фэр.
— А что такое…
Дверь закрылась.
Внутри Игорь вернулся к столу и вновь зажег газ.
Некоторые из маленьких стеклянных трубок, лежащих около него на куске зеленого войлока выглядели… странными, и отражали свет весьма сбивающим с толку образом.
Что касается Игорей… особенность Игорей… Ну, большинство людей не смотрели дальше заплесневелого костюма, прилизанных волос, косметических клановых шрамов и швов, и еще шепелявости. И возможно, это было потому, что, за исключением шепелявости, видеть больше было и нечего.
И следовательно, люди забывали, что большинство нанимателей Игорей не были условно нормальными. Попросите их построить притягиватель молний и набор банок-накопителей для них, и они засмеются над вами. Им нужен был, ох, как им нужен был кто-то, обладающий полностью работающими мозгами, а у Игорей гарантированно были в наличии по меньшей мере одни такие. Игори на самом деле очень смышленые, вот почему они всегда куда-то девались, когда горящие факелы поджигали мельницу.
И еще такие люди были перфекционистами. Попросите их построить устройство, и получите не то, о чем просили, а то, чего хотели.
В своей паутине отражений хлюпал Хлюпер. Вода поднималась по тоненькой стеклянной трубке и капала в маленькое стеклянное ведро, которое задело крошечный рычаг, а из-за этого открылся крошечный клапан.
Последнее место обитания Оулсвика Дженкинса, судя по словам Таймс, было в Коротком Переулке. Номера дома не было, потому что Короткого Переулка хватало только на один парадный вход. Дверь упоминаемого входа была заперта, но держалась на одной петле. Отрезок черно-желтой веревки показывал не уловившим намека на двери, что место недавно привлекло внимание Стражи.
Когда Мойст толкнул ее, дверь слетела с петли и приземлилась в поток воды, хлынувший с улицы.
Это был не совсем поиск, потому что Оулсвик и не пытался прятаться. Он сидел с мечтательным выражением лица в комнате на первом этаже в окружении свеч и зеркал и мирно рисовал.
Увидев Мойста, он бросил кисть, схватил и поднес ко рту лежавший на скамье тюбик, готовый его проглотить.
— Не заставляйте меня это использовать! Не заставляйте меня это использовать! — завопил он, дрожа с головы до пят.
— Это какая-то зубная паста? — поинтересовался Мойст. Он принюхался к очень застоявшемуся воздуху студии и добавил: — А она бы не помешала, знаешь ли.
— Это Желтая Уба, самая ядовитая краска в мире! Не подходи, или меня постигнет ужасная смерть! — сообщил фальшивомонетчик. — Э, ну вообще-то, самая ядовитая краска — это, наверное, Агатейская Белая, но она у меня кончилась, что крайне досадно. — Оулсвик сообразил, что он слегка сбавил тон, и быстро вновь повысил голос: — Но это все равно очень ядовито!
Талантливый любитель довольно много всего выясняет тут и там, а яды Мойст всегда считал интересными.
— Примесь мышьяка, а? — спросил он. Все знали про Агатейсую Белую. О Желтой Убе он не слышал, но у мышьяка были очень заманчивые оттенки. Просто не стоит облизывать кисточку.
— Это ужасный способ умереть, — продолжил он. — Будешь несколько дней потихоньку растворяться.
— Я не вернусь туда! Я не вернусь туда! — взвизгнул Оулсвик.
— Его использовали, чтобы кожа белее была, — поведал Мойст, подобравшись чуть поближе.
— Назад! Я им воспользуюсь! Клянусь, я воспользуюсь!
— Вот так и появилась фраза „эффект — умереть не встать“, — продолжал Мойст, приближаясь.
Он бросился к Оулсвику, который запихнул тюбик себе в рот. Мойст, оттолкнув липкие маленькие ладони, вырвал его и осмотрел.
— Как я и думал, — сказал он, положив тюбик в карман. — Ты забыл снять колпачок. Дилетанты всегда совершают такие ошибки!
Оулсвик, поколебавшись, спросил:
— Хотите сказать, есть люди, самоубивающиеся профессионально?
— Слушайте, мистер Дженкинс, я здесь, чтобы… — начал было Мойст.
— Я не вернусь в тюрьму! Я не вернусь! — воскликнул человечек, попятившись.
— Ну и прекрасно, я не возражаю. Я хочу предложить вам…
— Они следят за мной, знаете ли, — сообщил Оулсвик. — Постоянно.
А. Это было слегка получше, чем самоубийство краской, но только слегка.
— Э… Ты имеешь в виду в тюрьме? — спросил Мойст, просто чтобы удостовериться.
— Везде за мной следят! Один из Них прямо за вами стоит!
Мойст сдержал порыв повернуться, потому что это был верный путь к безумию. Впрочем, довольно много этого безумия находилось прямо перед ним.
— Жаль слышать это, Оулсвик. Вот почему…
Он поколебался, но подумал: почему бы и нет? С ним же сработало.
— Вот почему я хочу рассказать вам об ангелах, — сообщил он.
Люди говорили, что с тех пор, как в городе появились Игори, стало больше гроз. И хотя грома сейчас уже не было, дождь шел так, будто у него была еще целая ночь впереди.
Какая-то часть дождя воронками скручивалась над носками ботинок Мойста, когда он остановился перед невзрачным боковым входом банка и попытался припомнить стук брадобрея-хирурга.
Ах да. Это тот старый стук, который звучал как рат тат а тат-тат ТАТ ТАТ!
Или, другими словами: Бритье, стрижка — ноги долой!
Дверь мгновенно открылась.
— Я бы хотел принефти иввинения ва недофтаточный фкрип, фэр, но петли, похове, профто не…
— Просто помоги мне вот с этим, хорошо? — попросил Мойст, согнувшийся под весом двух тяжелых коробок. — А это мистер Дженкинс. Не мог бы ты ему постелить где-нибудь тут внизу? И есть ли какая-нибудь возможность изменить его внешность?
— Больфая, чем вы, наверное, мовете Фебе предфтавить, фэр, — радостно ответил Игорь.
— Я думал о, ну, бритье и стрижке. Ты можешь это сделать, нет?
Игорь посмотрел на Мойста обиженным взглядом.
— Техничефки хирург дейфтвительно мовет проводить горловые операфии…
— Нет, нет, горло его не трогай, пожалуйста.
— Это вначит да, я могу его пофтричь, фэр, — вздохнул Игорь.
— Когда мне было десять, у меня были гланды, — поведал Оулсвик.
— Хотите ефе одни? — поинтересовался Игорь, пытаясь найти что-то приятное в происходящем.
— Какой прекрасный свет! — воскликнул Оулсвик, игнорируя предложение. — Как будто дневной!
— Ну и замечательно, — сказал Мойст. — А теперь поспите, Оулсвик. Помните, что я говорил вам. Утром вы начнете создавать первую настоящую однодолларовую банкноту, вы это поняли?
Оулсвик кивнул, но его разум был уже где-то далеко.
— Вы меня слушаете, да ведь? — продолжил Мойст. — Банкноту настолько хорошую, что больше такой никто не сделает? Я ведь показал вам мои пробы, так? Я знаю, что вы, конечно, можете лучше.
Он с беспокойством посмотрел на маленького человечка. Тот не был сумасшедшим, Мойст был уверен, но ясно было, что для него большая часть происходящего была чем-то далеким.
Оулсвик прекратил разбирать коробку.
— Эм… Я не умею создавать вещи, — сказал он.
— Что вы имеете в виду? — спросил Мойст.
— Я не знаю, как создавать вещи, — повторил Оулсвик, уставившись на кисточку так, будто ждал, что она засвистит.
— Но вы же подделываете их! Ваши марки выглядят лучше наших!
— Э, да. Но у меня нет вашего… Я не знаю, как начинать… В смысле, мне нужно что-то, с чем можно работать… То есть, если у меня что-то уже есть, то я могу…
Сейчас уже, должно быть, часа четыре, подумал Мойст. Четыре часа! Ненавижу, когда в один и тот же день четыре часа бывают два раза…
Он выхватил клочок бумаги из коробки Оулсвика и вытащил карандаш.
— Так, — сказал он. — Начните с…
Чего?
— Богатство, — сказал он себе, но вслух. — Богатство и солидность, как фасад банка. Много всяких витиеватых свитков, их тяжело скопировать. Пожалуй… панорама, вид города… Да! Анк-Морпорк, все дело в городе! Голова Ветинари, потому что этого и ждут, и большая Единица, чтобы они уловили сообщение. О, герб, надо тоже сюда вместить. А здесь… — карандаш быстро чертил линии по бумаге, — место для подписи председателя, прошу прощения, я имею в виду — отпечатка лапы. А с обратной стороны… Ну, нам нужны тщательно проработанные детали, Оулсвик. Какой-нибудь бог придаст нам веса… Кто-нибудь повеселее. Как там звали этого бога с трезубцем? Неважно, вот кого-то вроде него. Тонкие линии и штрихи, Оулсвик, вот, чего мы хотим. О, и корабль. Мне нравятся корабли. Еще раз скажем им, что стоимость в один доллар. Эм… о, да, всякая мистическая дребедень не помешает, люди поверят в любую чертовщину, если звучит по-древнему и таинственно. „Разве пенни вдове не затмевает непокорное солнце?“
— Что это значит?
— Не имею даже смутного представления, — признался Мойст. — Просто придумал только что.
Он еще немного что-то набрасывал, а потом подтолкнул бумажку Оулсвику.
— Что-то вроде этого, — сказал он. — Посмотрите. Как думаете, сможете что-нибудь из этого сделать?
— Я попробую, — пообещал Оулсвик.
— Хорошо. Я к вам зайду завт… Позже. Игорь о вас позаботится.
Оулсвик уже уставился в никуда. Мойст оттащил Игоря в сторонку.
— Просто бритье и стрижка, ладно?
— Как повелаете, фэр. Верно ли я думаю, фто двентльмен не хочет никаких фтолкновений фо Фтравей?
— Правильно.
— Это не проблема, фэр. Могу ли я предловить фмену имени?
— Хорошая идея. Какие предложения?
— Мне нравитфя фамилия Клемм, фэр. А в качефтве имени на ум приходит Экзорбит.
— Правда? Откуда же оно приходит? Нет, не отвечай на это. Экзорбит Клемм… — Мойст поколебался, но к чему спорить так поздно ночью? Тем более, что уже было так рано утром. — Ну, значит, Экзобрит Клемм. Позаботься о том, чтобы он даже само имя Дженкинс забыл, — добавил Мойст, как он потом понял, с определенным недостатком предусмотрительности.
Когда Мойст проскользнул обратно наверх к своей кровати, ему даже не понадобилось прятаться из вида. В такие ранние часы ни один охранник не в настроении нести службу. Место ведь кругом было заперто, так? Ну кто может проникнуть внутрь?
Внизу под сводчатыми потолками художник, ранее известный как Оулсвик, смотрел на наброски Мойста и чувствовал, как мозг начинает шипеть. Он и вправду не был безумцем в привычном смысле. Он, по определенным стандартам, был очень здравомыслящим. Встретившись со слишком суетливым, сложным и непонятным миром, художник свел его к маленькому пузырю, в который помещались только он и его палитра. Здесь было тихо и уютно. Все шумы отступили куда-то далеко, и Они не могли выследить его.
— Мистер Игорь? — позвал он.
Игорь выглянул из-за ящика, в котором копался. У него в руках было что-то вроде металлического дуршлага.
— Тфем могу быть полевен, фэр?
— Не могли бы вы достать мне несколько старых книг с изображениями богов и кораблей и, может, еще какими-нибудь видами города?
— Равумеетфя, фэр. В Брофенном Лофкуте ефть одна букинифтичефкая лавочка.
Игорь отложил металлический прибор в сторону, достал из-под стола потертый кожаный мешок и, секунду помыслив, положил в него молоток.
Даже в мире новоявленного мистера Клемма все равно была уже такая поздняя ночь, что она становилась слишком ранним утром.
— Э, я уверен, что это ждет хотя бы до рассвета, — предложил он.
— О, я вфегда хову по магавинам ночью, фэр, — объяснил Игорь. — Когда ифю… товары фо фкидками.
Мойст проснулся чересчур рано, обнаружив стоявшего у него на груди и очень громко пищащего своей резиновой костью мистера Непоседу. В результате на Мойста неслабо текли слюни. За мистером Непоседой виднелась Глэдис. А за ней — два человека в черных костюмах.
— Его Светлость согласился принять вас, мистер Липовиг, — довольно радостным тоном сказал один из них.
Мойст попытался оттереть слюну с отворота костюма, но удалось только придать ему блеск.
— А я хочу его видеть?
Один из людей улыбнулся.
— О-о-о-о да!
* * *
— От повешений у меня всегда просыпается голод, — признался Лорд Ветинари, аккуратно очищая крутое яйцо. — А у вас?
— Эм… Да меня только раз вешали, — отозвался Мойст. — Есть как-то не очень хотелось.
— Думаю, дело в прохладном утреннем воздухе, — продолжал Ветинари, очевидно, не расслышав ответ. — Будит аппетит.
Впервые он посмотрел прямо на Мойста, и выглядел он озабоченным.
— О боги, вы не едите, мистер Липовиг? Есть надо. У вас слегка осунувшийся вид. Надеюсь, вы не выматываетесь на своей работе?
Где-то пути к дворцу, подумал Мойст, он, должно быть, попал в другой мир. Наверняка что-нибудь такое случилось. Это было единственным объяснением.
— Э, кого повесили? — поинтересовался он.
— Оулсвика Дженкинса, фальшивомонетчика, — ответил Ветинари, вновь погрузившись в свое хирургическое отделение белка от желтка. — Стукпостук, может, мистер Липовиг желает фруктов? Или немного той разрывающей миску злачно-ореховой стряпни, которую вы так цените?
— Конечно, сэр, — сказал секретарь.
Ветинари наклонился ближе, будто приглашая Мойста разделить какой-то секрет, и добавил:
— Уверен, что охранникам повар готовит копченую рыбу, очень укрепляюще. Вы вправду выглядите довольно бледным. Вы не думаете, что он выглядит бледным, Стукпостук?
— На грани изнуренности, сэр.
Как будто в ухо медленно капают кислоту, яростно подумал Мойст, но лучшим, что он смог выдавить из себя, было:
— И что, много людей присутствовало на казни?
— Не очень. Не думаю, что о ней широко оповещали, — сказал Ветинари. — И, конечно, его преступление не было связано с ведрами крови. Вот такое у толпы всегда вызывает ажиотаж. Но на помосте был Оулсвик Дженкинс, о да. Он не перерезал ни единого горла, хотя капля за каплей проливал кровь города.
Ветинари отделил и съел весь белок яйца, оставив нетронутым яркий желток.
Что бы я сделал, будь я Ветинари и обнаружив, что моя тюрьма вот-вот станет посмешищем? Ничто не подрывает авторитет так, как смех, подумал Мойст. Важнее то, что бы он сделал, если бы был собой, кем он, конечно, и является…
Повесить кого-то еще, вот что надо сделать. Найти какого-нибудь беднягу более-менее подходящего сложения, который дожидался в тюрьме пенькового фанданго, и заключить с ним сделку. О, его все равно повесят, но под именем Оулсвика Дженкинса. Пойдут вести, что самого заместителя помиловали, или что он погиб от несчастного случая или чего-то подобного, и его дорогая старенькая матушка или жена с детьми получат анонимный пакет денежной компенсации, а он избежит некоторой частички позора.
А толпа получит свое повешение. Теперь, если повезло, то Беллистер сейчас чистит плевательницы; справедливость, или что-то смутно ее напоминающее, вроде как свершилась; а общая идея этого всего сообщала, что преступления против города стоит обдумывать исключительно обладателям чугунных шей, и то только может быть.
Мойст осознал, что он трогает собственную шею. Он до сих пор иногда ночью просыпался всего через секунду после того, как под ногами разверзалась пустота…
Ветинари смотрел на него. На лице у него была не совсем улыбка, но у Мойста было вызывающее мурашки чувство, что, когда он пытался думать как Ветинари, Его Светлость скользил по этим мыслям, как какой-нибудь большой черный паук по связке бананов и забирался туда, где его быть не должно было.
И тут Мойста озарило. Оулсвик все равно бы не погиб. Только не с таким талантом. Он провалился бы сквозь люк в новую жизнь, совсем как Мойст. Он бы очнулся и получил ангельское предложение, в котором для Оулсвика были бы светлая комната где-нибудь, трехразовое питание, опорожняемый по первому требованию горшок и чернила, какие только ни пожелает его душа. С точки зрения Оулсвика, он бы попал в рай. А Ветинари… получил бы лучшего в мире фальшивомонетчика, работающего на город.
Ох, проклятье. Я поступаю прямо как он. Я на пути Ветинари.
Оранжево-золотой шарик забракованного желтка сиял на тарелке патриция.
— Ваши чудесные планы бумажных денег продвигаются? — спросил Кго Светлость. — Я так много о них слышу.
— Что? О, да. Э, я бы хотел поместить вашу голову на долларовую банкноту, если вы позволите.
— Ну конечно. Хорошее место для головы, если учесть все места, где она может оказаться.
Как шпилька, да. Я ему нужен, думал Мойст, пока совсем-даже-не-угроза впитывалась в воздух. Но насколько нужен?
— Послушайте, я…
— Возможно, ваш плодородный ум может помочь мне с небольшой головоломкой, мистер Липовиг. — Ветинари промокнул губы и отодвинул стул. — Прошу вас, следуйте за мной. Стукпостук, принесите кольцо, пожалуйста. И щипцы, конечно, просто на всякий случай.
Он прошел на балкон с плетущимся позади Мойстом и облокотился о балюстраду, повернувшись спиной к туманному городу.
— Все еще очень облачно, но, думаю, солнце может выглянуть в любой момент, а вы? — спросил он.
Мойст взглянул на небо. Среди облачных валов виднелась бледно-золотое пятно, как яичный желток. Что этот человек делал?
— Довольно скоро, да, — рискнул предположить он.
Секретарь передал Ветинари маленькую коробочку.
— Это коробка для вашего кольца с печатью, — заметил Мойст.
— Отлично, мистер Липовиг, вы, как всегда, наблюдательны! Прошу, возьмите его.
Мойст осторожно поднял кольцо. Оно было черным и у него было какое-то странное, органическое ощущение. V, казалось, пристально смотрела на Мойста.
— Замечаете в нем что-нибудь необычное? — поинтересовался Ветинари, внимательно наблюдая за ним.
— На ощупь теплое, — сказал Мойст.
— Да, не так ли, — согласился Ветинари. — Это оттого, что оно сделано из стигия. Его причисляют к металлам, но я твердо уверен, что это сплав, к тому же магически созданный. Дварфы иногда находят его в районе Локо, и он крайне дорогостоящий. Однажды я напишу монографию о его захватывающей истории, но в данный момент скажу только, что обычно он представляет интерес исключительно для тех, кто из-за душевной склонности или образа жизни действует во тьме — ну и для тех, конечно, кто считает жизнь без опасностей ничего не стоящей. Видите ли, оно может убить. Под прямым солнечным светом оно за несколько секунд нагревается до температуры, при которой плавится железо. Никто не знает, почему.
Мойст поднял взгляд на подернутое дымкой небо. Яично-желтковое сияние солнца нырнуло за очередную облачную отмель. Кольцо остыло.
— Время от времени среди юных убийц распространяется увлечение стигиевыми кольцами. Традиционно днем поверх кольца носят богато украшенную перчатку. Все дело в риске, мистер Липовиг. Дело в жизни со Смертью в кармане. Клянусь, есть люди, которые тигра за хвост дернут ради озорства. Конечно, те, кого больше волнует крутизна, а не опасность, просто носят перчатку. Как бы то ни было, меньше двух недель назад единственный в городе человек, у которого был запас стигия и который знал, как с ним работать, был убит поздно ночью. После чего убийца бросил перечно-мятную бомбу. Как вы думаете, кто это сделал?
Я не буду смотреть вверх, думал Мойст. Это просто игра. Он хочет, чтобы я попотел.
— Что забрали? — спросил он.
— Стража не знает, потому что, видите ли, де факто там не было того, что забрали.
— Ладно, что осталось? — сказал Мойст и подумал: он тоже не смотрит на небо…
— Несколько драгоценных камней и несколько унций стигия в сейфе, — ответил Ветинари. — Вы не спросили, как был убит этот человек.
— Как был…
— Арбалетный выстрел в голову, сам человек при этом сидел. Волнующе, мистер Липовиг?
— Значит, наемный убийца, — отчаянно сказал Мойст. — Это было запланировано. Он не выплатил долг. Может, он кому-то мешал и пытался вытянуть за это деньги. Не хватает информации!
— Информации всегда хватает, — отрезал Ветинари. — Моя шапочка возвращается из чистки тонко подмененной, а молодой человек, который там работал, погибает в уличной драке. Здешний бывший садовник приходит сюда глухой ночью, чтобы купить довольно изношенную пару старых ботинок Стукпостука. Почему? Возможно, мы никогда не узнаем. Почему в прошлом месяце украли мой портрет из Королевской Художественной Галереи? Кому в этом польза?
— Эм, а почему в сейфе оставили стигий?
— Хороший вопрос. Ключ был в кармане убитого. Так какой у нас мотив?
— Не хватает информации! Месть? Молчание? Может, он сделал что-то, чего не должен был? Из этой штуки можно изготовить кинжал?
— А, думаю, что вы уже теплее, мистер Липовиг. Но не насчет оружия, потому что стигий в размерах, превышающих кольцо, имеет тенденцию взрываться без предупреждения. Но он был довольно жадным человеком, это так.
— Спор насчет чего-нибудь? — предположил Мойст. Да уж, я теплее, благодарю! А зачем нужны щипцы? Чтобы поднять кольцо, когда оно провалится сквозь мою руку?
Свет становился ярче; он уже мог видеть бледные тени на стене, он почувствовал, как вдоль позвоночника потекла струйка пота…
— Интересная мысль. Прошу, верните мне кольцо, — сказал Ветинари, протягивая коробку.
Ха! Значит, в конце концов, это было только представление, чтобы напугать меня, подумал Мойст, рывком кладя злосчастное кольцо в коробку. Я даже никогда раньше не слышал о стигие! Наверняка он все придумал…
Он почувствовал жар и увидел, как кольцо, падая в коробку, загорелось раскаленным белым светом. Крышка захлопнулась, оставив перед глазами Мойста фиолетовую дыру.
— Замечательно, не правда ли? — спросил Ветинари. — Кстати, я думаю, вы проявили ненужную глупость, держа его все это время. Я, знаете ли, не чудовище.
Нет, чудовища не устраивают трюков с вашими мозгами, подумал Мойст. По крайней мере, пока они все еще внутри вашей головы…
— Слушайте, насчет Оулсвика, я не хотел… — начал он, но Ветинари предостерегающе поднял руку.
— Я не знаю, о чем вы говорите, мистер Липовиг. Вообще-то я пригласил вас сюда в качестве фактического исполняющего обязанности председателя Королевского Банка. Я хочу, чтобы вы выдали мне — иначе говоря, городу — заем в полмиллиона долларов под два процента. Вы, конечно, свободно можете отказать.
Так много мыслей толпой кинулись к экстренному выходу к голове Мойста, что осталась только одна.
Нам понадобятся банкноты побольше…
Мойст прибежал обратно к банку и кинулся прямиком к маленькой двери под лестницей. Ему нравилось в подземелье. Там было прохладно и мирно, если исключить бульканье Хлюпера и крики. Вот эта последняя часть была какой-то неправильной, так?
Розовые отравления невольной бессонницы заплескались у него в голове, когда он вновь бросился бежать.
Бывший Оулсвик сидел на стуле, заметно гладко и чисто выбритый, за исключением маленькой острой бородки. К его голове было подсоединено что-то вроде железного шлема, и от этой штуковины тянулись провода к какому-то светящемуся, щелкающему устройству, понять которое захотел бы только Игорь. В воздухе пахло грозой.
— Ты что делаешь с этим бедолагой? — закричал Мойст.
— Меняю его равумение, фэр, — ответил Игорь, переключив огромный рубильник.
Шлем зажужжал. Клемм моргнул.
— Щекотно, — сказал он. — И почему-то на вкус как клубника.
— Ты запускаешь молнию ему прямо в голову! — воскликнул Мойст. — Это варварство!
— Нет, фэр. У варваров нет таких вовмовнофтей, — мягко возразил Игорь. — Вфе, фто я делаю, фэр — это вынимаю вфе плохие вофпоминания и фкладываю их — тут он сдернул ткань, открывая большую емкость, заполненную зеленой жидкостью, в которой что-то было обвито и закручено еще одним клубком проводков, — фюда!
— Ты складываешь его мозги в… пастернак?
— Это репа, — поправил Игорь.
— Удивительно, что только они не придумают, так? — раздался голос у локтя Мойста. Он посмотрел вниз.
Мистер Клемм, уже без шлема, лучезарно улыбнулся Мойсту. Он выглядел сияющим и проворным, как первоклассный торговец обувью. Игорю даже удалось трансплантировать костюм.
— Вы в порядке? — спросил Мойст.
— В полном!
— Как это… было?
— Трудно объяснить, — ответил Клемм. — Но звучало как запах вкуса малины.
— Правда? О. Ну тогда, полагаю, все в порядке. Вы правда чувствуете себя хорошо? Внутри? — спросил Мойст, отыскивая жуткий подвох. Ведь должен же быть. Но Оулс… Экзорбит выглядел счастливым, полным уверенности и энергии; выглядел человеком, готовым принять все, что бросит ему жизнь и отбить это в аут.
Игорь сматывал свои провода с очень довольным видом на том, что под всеми шрамами, наверное, было его лицом.
Мойст почувствовал укол вины. Он был убервальдским мальчишкой, который прошел через Вилинюское Ущелье так же, как и все остальные, пытаясь накопить свое состояние — поправка: состояние всех остальных — и у него не было права перенимать модное на равнинах предубеждение против клана Игорей. В конце концов, разве они просто не воплощали на практике то, во что, как они заявляли, верили столько священников и жрецов: что тело — это просто довольно тяжелый костюм из дешевых материалов, надетый на невидимую бессмертную душу, и, следовательно, менять кусочки как запчасти было не хуже, чем держать лавчонку поношенной одежды? Постоянным источником уязвленного изумления Игорей было то, что люди никак не могли понять, что это было и разумно, и экономно. По крайней мере, люди не хотели понимать до того момента, пока не промахивался топор и людям нужен был кто-то, кто быстро может протянуть руку помощи. В такой момент даже Игорь подходил.
В основном они выглядели… полезными. Игори, с их способностью не замечать боль, прекрасными вспомогательными средствами врачевания и чудесным умением выполнять операции на себе с помощью зеркальца, возможно, могут и не выглядеть как коренастые слуги, которых на месяц оставили под дождем. Все Игорины выглядели сногсшибательно, но обязательно было что-нибудь такое — красиво изогнутый шрам под одним глазом, браслет декоративного шва на запястье — что вызывало особый Вид. Это приводило в замешательство, но сердце у Игорей всегда на месте. Или одно из них, по крайней мере.
— Ну, э… хорошая работа, Игорь, — проговорил Мойст. — Так вы готовы приступить к работе над долларовой банкнотой, мистер, э, Клемм?
Улыбка мистера Клемма так и лучилась.
— Уже готово! — провозгласил он. — Сделал этим утром!
— Не может быть!
— Еще как сделал! Идите сюда и посмотрите! — человечек подошел к столу и поднял листок бумаги.
Банкнота сверкала золотым и фиолетовым. Она испускала деньги лучами. Она, казалось, парила над бумагой как маленький ковер-самолет. Она говорила о благосостоянии, и тайне, и традиции…
— Мы сделаем так много денег! — воскликнул Мойст. Ох, лучше бы нам это сделать, добавил он про себя. Нам понадобится напечатать по крайней мере 600,000 таких, пока я не смогу изобрести банкноты большего достоинства.
Но вот она лежит, такая прекрасная, что хочется плакать, сделать еще много таких и положить их в свой бумажник.
— Как ты сделал ее так быстро?
— Ну, очень большая часть этого всего — просто геометрия, — объяснил мистер Клемм. — Мистер Игорь был так добр, что сделал мне прибор, который с этим здорово помог. Пока, конечно, еще не все закончено, и я еще даже не начал оборотную сторону. Вообще-то, думаю, займусь этим прямо сейчас, пока голова свежая.
— Думаете, сможете сделать еще лучше? — спросил Мойст в благоговении перед гением.
— Я чувствую себя таким… Полным энергии! — отозвался Клемм.
— Думаю, это от электрических флюидов, — предположил Мойст.
— Нет, я имею в виду, что сейчас я ясно вижу, что необходимо сделать! Раньше все было как какой-то ужасный груз, который мне нужно было поднять, но теперь все легко и ясно!
— Ну, рад это слышать, — сказал Мойст, хотя был не совсем в этом уверен. — Прошу меня извинить, мне надо управлять банком.
Он проследовал сквозь анфиладу арок и вошел в главный зал через неприметную дверь, чуть не столкнувшись с Бентом.
— А, мистер Липовиг, я уже думал, куда вы…
— Что-то важное, мистер Бент?
Главный кассир выглядел оскорбленным — как будто он когда-то тревожил Мойста из-за чего-то неважного.
— Снаружи у Монетного Двора много людей, — сообщил он. — С троллями и телегами. Они говорят, что вы хотели, чтобы они установили — Бент содрогнулся — Печатный механизм!
— Все правильно, — сказал Мойст. — они от Тимера и Спулса. Мы должны печатать деньги здесь. Это выглядит более официально и так мы сможем следить за тем, что будет выходить наружу.
— Мистер Липовиг. Вы превращаете банк в… в цирк!
— Ну, это я — человек с цилиндром, мистер Бент, так что получается, что я инспектор манежа! — Мойст сказал это со смешком, чтобы немного разрядить обстановку, но лицо Бента внезапно стало грозовой тучей.
— Правда, мистер Липовиг? А кто вам сказал, что инспекторы манежа управляют цирком? Вы очень ошибаетесь, сэр! Почему вы забываете про остальных участников?
— Потому что они не знают, в чем суть банка. Пойдемте со мной в Монетный Двор, ладно?
Он зашагал через главный зал, хотя ему приходилось увертываться и петлять между очередями.
— А вы знаете, в чем суть банка, так, сэр? — произнес Бент, следуя за Мойстом своим отрывистым фламинговым шагом.
— Я учусь. Почему у нас на каждого служащего по очереди? — спросил Мойст. — Это значит, что если какой-то клиент займет много времени, то всей очереди придется ждать. Потом они начнут скакать из одной очереди в другую, а потом вы узнаете, что у кого-то обнаружилась ужасная травма головы. Поставьте всех в одну большую очередь и скажите подходить к первому освободившемуся служащему. Люди не возражают против длинных очередей, если видят, что они движутся… Извините, сэр!
Это было сказано клиенту, с которым он столкнулся. Человек восстановил равновесие, осклабился на Мойста, и голосом из прошлого, которое должно было остаться захороненным, произнес:
— Да ведь это же мой старый друг Альберт. Делишки у тя хорошо идут, так оно? — посетитель выплевывал слова сквозь плохо подходящие зубы. — Ты в швоем коштюме из швета!
Прошлая жизнь Мойста промелькнула у него перед глазами. Ему даже не требовалось для этого умирать, хотя чувство у него было такое, что он вот-вот так и сделает.
Это был Криббинс! Это мог быть только Криббинс!
Одним мешком с песком за другим, память Мойста оглушала его. Зубы! Эти чертовы вставные зубы! Они были гордостью и радостью этого человека. Он вытащил их в качестве трофея изо рта старика, которого ограбил, пока бедняга лежал, умирая от страха! Он шутил, что у зубов есть собственный разум! И они плевались, и щелкали, и чмокали, и так плохо вставлялись, что однажды даже развернулись и укусили его за горло!
Он часто их вынимал и разговаривал с ними! И, аарх, они были такими старыми, запачканными, вырезанными из моржовых бивней, а пружина была такой сильной, что иногда откидывала верхнюю половину головы человека назад так, что можно было заглянуть ему в нос!!
Все вернулось, как некачественная устрица.
Он был просто Криббинсом. Никто не знал его первого имени. Мойст объединился с ним где-то десять лет назад, и одной зимой в Убервальде они провели одно дело со старым наследством. Он был намного старше Мойста, но у него была серьезная проблема личного характера, из-за которой от него тянуло безумием.
И он был кошмарен за работой. У профессионалов есть гордость. Должны быть люди, которых ты не грабишь, и вещи, которые не крадешь. И должен быть стиль. Если у вас нет стиля, вы никогда не взлетите.
У Криббинса не было стиля. Он не был жестоким, разве что если не было абсолютно никаких шансов на возмездие, но у этого человека была какая-то общая отчаянная вкрадчивая злоба, которая очень угнетала Мойста.
— Какая-то проблема, мистер Липовиг? — спросил Бент, сверля взглядом Криббинса.
— Что? О… Нет… — сказал Мойст. Это шантаж, подумал он. Та чертова картинка в газете. Но он ничего не может доказать, ни единого факта.
— Вы ошиблись, сэр, — обратился к нему Мойст. Он поглядел по сторонам. Очереди продвигались, и никто не обращал на них никакого внимания.
Криббинс склонил голову набок и посмотрел на Мойста заинтересованным взглядом.
— Ошибся, шэр? Может быть. Может, и ошибся. Дорожная жизнь, каждый день новые приятели, знаете — ну, нет, не знаете ведь, пошкольку вы не Альберт Шпэнглер. Хотя жабавно, потому што у вас его улыбка, сэр, трудно ижменить улыбку, а ваша улыбка, она как бы перед лицом, как будто бы вы иж-жа нее глядите чавк. Прямо как юный Альберт улыбалшя. Шветлая у него была голова, очень быстрый, очень быштрый парень, я научил его всему, что знал.
… И ушло на это около десяти минут, подумал Мойст, и год на то, чтобы кое-что из этого забыть. Это такие, как ты, создают преступникам дурную славу…
— Конешно, начинаешь думать, а может ли леопард шменить швою шкуру? Мог этот штарый жулик, которого я жнал штолько лет назад, бросить широкий и извилистый путь ради прямого и узкого? — он бросил взгляд на Мойста и поправился: — Упш! Нет, конечно, вы не могли, пошкольку никогда раньше меня не видели. Но я погорел в Псевдополисе, видите ли, был брошен в каталажку за злокозненное праздношатание — именно там я пришёл к Ому.
— Почему? Что он сделал? — это было глупо, но Мойст не мог устоять.
— Не усмехайтесь, сэр, не усмехайтесь, — торжественно сказал Криббинс. — Я теперь другой человек, другой человек. Моя обязанность в том, чтобы нести благую весть, шэр.
Тут со скоростью змеиного языка Криббинс вытащил из своей засаленной куртки помятую жестянку.
— Мои преступления тяготят меня, как раскаленные цепи, сэр, как цепи, но я — человек, рвущийся избавиться от ноши добрыми делами и раскаянием, последнее — самое важное. Мне много надо снять с груди, прежде чем смогу спать спокойно, сэр, — он погремел жестянкой. — Для детишек, сэр?
Наверное, вышло бы лучше, если бы я не видел, как ты раньше это проделываешь, подумал Мойст. Раскаивающийся вор — это, должно быть, одна из старейших уловок в книге. Он сказал:
— Ну, я рад это слышать, мистер Криббинс. Жаль, что я не ваш старый друг, которого вы ищете. Позвольте мне дать вам пару долларов… Для детишек.
Монеты звякнули о дно жестянки.
— Сердечно благодарю вас, мистер Спэнглер, — сказал Криббинс.
Мойст сверкнул быстрой улыбкой.
— Вообще-то я не мистер Спэнглер, мистер…
Я назвал его Криббинсом! Вот только что! Я назвал его Криббинсом! Он говорил мне свое имя? Он заметил? Он должен был заметить!
— …Прошу прощения, я имел в виду святой отец, — выдавил он, и обычный человек не заметил бы крошечной паузы и весьма ловкой замены. Но Криббинс не был обычным.
— Спасибо, мистер Липовиг, — сказал он, и Мойст слышал выделенное „мистер“ и взрывоподобное сардоническое „Липовиг“. Они значили „Попался!“
Криббинс подмигнул Мойсту и побрел через главный зал, потрясывая своей жестянкой, его зубы аккомпанировали ему смесью ужасных зубных шумов.
— Горе, трижды горе! сзсс тому, кто крадет ш помощью$7
— Я позову охрану, — твердо заявил Бент. — Мы не пускаем попрошаек в банк.
Мойст схватил его за руку.
— Нет, — быстро сказал он. — Только не когда здесь столько народу. Плохое обращение с представителем духовенства и все такое. Это будет нехорошо выглядеть. Думаю, он скоро уйдет.
Теперь он даст мне время тушиться от тревоги, подумал Мойст, пока Криббинс небрежно продвигался к выходу. Такая у него манера. Он растянет все. А потом будет требовать денег, снова и снова.
Ладно, но что Криббинс может доказать? А нужны ли доказательства? Если он начнет рассказывать об Альберте Спэнглере, все может плохо обернуться. Бросит ли его Ветинари на съедение волкам? Он может. Он наверняка так и сделает. Шляпу можно поставить на то, что он не стал бы начинать всю игру с перерождением без кучи запасных планов.
Ну, по крайней мере, у него было какое-то время. Криббинс не убивает быстро. Ему нравится смотреть, как люди извиваются.
— Вы в порядке? — голос Бента вернул Мойста в реальность.
— Что? О, все хорошо, — сказал он.
— Знаете, вам не следует поощрять здесь людей такого сорта.
Мойст встряхнулся.
— Вы правы насчет этого, мистер Бент. Пойдемте в Монетный Двор, хорошо?
— Да, сэр. Но я предупреждаю вас, мистер Липовиг, этих людей не покорить красивыми словами!
— Инспекторы… — проговорил мистер Теневой десять минут спустя, перекатывая слово во рту, как конфету.
— Мне нужны люди, которые ценят высокие традиции Монетного Двора, — сообщил Мойст, не добавив: как, например, делать монеты очень, очень медленно и забирать работу с собой домой.
— Инспекторы, — опять сказал мистер Теневой. За его спиной, Люди Отделов, держа в руках свои кепки, безотрывно смотрели на Мойста, как совы, кроме того времени, когда говорил мистер Теневой — тогда они смотрели на затылок этого человека.
Они все были в официальном отделе мистера Теневого, встроенном высоко в стене, как ласточкино гнездо. Каждый раз, когда кто-то двигался, отдел скрипел.
— И, конечно, кому-то из вас все равно надо будет связываться с надомниками, — продолжил Мойст. — Но в целом вашей работой будет следить за тем, чтобы люди мистера Спулса прибывали вовремя и вели себя как следует, а также поддерживать должную безопасность.
— Безопасность, — произнес мистер Теневой, будто бы пробуя на вкус это слово. Мойст увидел мерцание злобного огня в глазах Людей. Свет этот говорил: эти гаденыши захватят наш Монетный Двор, но им придется пройти через нас, чтобы выйти наружу. Хо-хо!
— И, конечно, можете оставить отделы, — сказал Мойст. — У меня есть и планы на памятные монеты и другие вещи, так что ваши умения не пропадут даром. Ну как, справедливо, сойдет?
Мистер Теневой посмотрел на своих товарищей, а потом опять на Мойста.
— Нам бы хотелось это обсудить, — попросил он.
Мойст кивнул ему и Бенту и первым спустился по скрипящей раскачивающейся лестнице на пол Монетного Двора, где уже складывались части нового печатного станка. Бент слегка вздрогнул, когда увидел их.
— Они это, знаете ли, не примут, — сказал он с неприкрытой надеждой в голосе. — Они делали здесь вещи неизменным способом сотни лет! И они искусные мастера!
— Как и люди, которые делали ножи из кремня, — отозвался Мойст. Честно говоря, он изумился сам себе. Должно быть, все дело в столкновении с Криббинсом. От этого мозги пустились в гонку.
— Слушайте, мне не нравится, когда навыки не используются, — сказал он, — но я дам им более высокую зарплату, и достойную работу, и пользование отделами. Они за сотню лет не получат такого предложения…
Кто-то спускался по шатающейся лестнице. Мойст распознал его как Юного Альфа, которому, что удивительно, удалось устроиться в Монетный Двор, будучи слишком молодым, чтобы бриться, но определенно достаточно взрослым, чтобы обзавестись прыщами.
— Э, Люди спрашивают, а значки будут? — спросил мальчик.
— Вообще-то, я подумывал об униформе, — сказал Мойст. — Серебреный нагрудник с городским гербом и легкая серебряная кольчуга, чтобы внушительно выглядеть, когда у нас посетители.
Мальчик вытащил из кармана бумажку и сверился с ней.
— А как насчет блокнотов с зажимами? — продолжил он.
— Несомненно, — ответил Мойст. — И еще свистки.
— И, э, насчет отделов это точно, так?
— Я человек слова, — заверил его Мойст.
— Вы человек многих слов, мистер Липовиг, — заметил Бент, когда мальчик полез обратно по качающимся ступеням, — но, боюсь, они приведут нас к краху. Банку нужны солидность, надежность… все, что представляет собой золото!
Мойст развернулся. День выдался не очень хороший. Ночь тоже выдалась не очень хорошая.
— Мистер Бент, если вам не нравится то, что я делаю, вы можете свободно оставить нас. Вы получите хорошие рекомендации и всю положенную вам плату!
Бент выглядел так, словно ему нанесли пощечину.
— Оставить банк? Оставить банк? Как я могу такое сделать? Как вы смеете?
Над ними распахнулась дверь. Они посмотрели вверх. Люди Отделов торжественной процессией спускались по ступеням.
— Теперь посмотрим, — прошипел Бент. — Это люди значительного достоинства. Им не нужно ваше безвкусное предложение, мистер… Инспектор манежа!
Люди дошли до подножия лестницы. Без единого слова все они посмотрели на мистера Теневого, за исключением мистера Теневого, который смотрел на Мойста.
— Отделы остаются, так? — произнес он.
— Вы уступаете? — ошеломленно спросил мистер Бент. — После сотен лет?
— Ну-у, — протянул мистер Теневой, — мы с ребятами тут потолковали и, ну, в такое время надо думать о крыше над головой, о своем отделе. И с надомниками все будет в порядке, так?
— Мистер Теневой, я за элим пойду на баррикады, — заверил Мойст.
— И мы прошлой ночью поговорили с некоторыми ребятами из Почты, и они сказали, что мы можем доверять слову мистера Липовига, потому что он прямой, как штопор.
— Штопор? — в шоке повторил Бент.
— Да, мы про это тоже спросили, — сказал Теневой. — И они ответили, что действует он закручено, но это ничего, потому что чертовски хорошо вытаскивает пробки!
Лицо мистера Бента потеряло всякое выражение.
— О, — произнес он. — Это явно какая-то заморачивающая здравое суждение шутка, которую я не понимаю. Прошу меня извинить, у меня очень много работы, к которой необходимо приступить.
С поднимающимися и падающими ступнями, как будто он шел по какой-нибудь движущейся лестнице, мистер Бент отрывисто и спешно удалился.
— Очень хорошо, джентльмены, спасибо за ваш воодушевленный настрой, — сказал Мойст, глядя на отступающую фигуру, — а я со своей стороны сегодня же закажу эти униформы.
— Вы быстрый ходок, Начальник, — заметил мистер Теневой.
— Стой на месте и твои ошибки тебя нагонят! — отозвался Мойст. Они засмеялись, потому что это он сказал это, но в его памяти всплыло лицо Криббинса, и бессознательно он сунул руку в карман, нащупав дубинку. Теперь ему надо бы научиться, как ею пользоваться, потому что оружие, которое держишь и не знаешь, как им пользоваться, принадлежит врагу.
Он купил ее — почему? Потому что это как отмычки: символ, чтобы доказать пусть даже и только себе, что он не сдался, не совсем, что часть его все еще была свободна. Это было как заготовки для отличительных признаков, как планы побега, как тайники с деньгами и одеждой. Они говорят ему о том, что в любой день он может бросить все это, раствориться в толпе, распрощаться с бумажной работой, расписанием и бесконечной, бесконечной недостаточностью.
Они говорили ему, что он может бросить все, когда захочет. В любой час, в любую минуту, в любую секунду. И потому, что мог, он этого не делал… Каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Должна быть причина, почему так.
— Мистер Липовиг! Мистер Липовиг! — молодой служащий, лавируя и увертываясь, промчался сквозь суету Монетного Двора и, задыхаясь, остановился перед Мойстом.
— Мистер Липовиг, там в зале вас хочет увидеть одна дама, и мы три раза поблагодарили ее за то, чтоб она здесь не курила, а она все равно это делает!
Изображение злосчастного Криббинса исчезло и заменилось намного лучшим.
Ах, да. Вот по какой причине.
Мисс Адора Белль Добросерд, известная Мойсту как Шпилька, стояла в середине зала банка. Мойст просто пошел на дым.
— Привет тебе, — сказала она, и на этом все. — Можешь избавить меня от всего этого? — она указала своей некурящей рукой. Персонал многозначительно окружил ее высокими медными пепельницами, полными белого песка.
Мойст сдвинул парочку и выпустил ее.
— Как прошло… — начал он, но она перебила его.
— Можем поговорить по дороге.
— Куда мы идем? — с надеждой спросил Мойст.
— Незримый Университет, — ответила Адора Белль, направляясь к двери. У нее на плече была большая плетеная сумка. Похоже, набитая соломой.
— Значит, не на обед? — уточнил Мойст.
— Обед может подождать. Это важно.
— О.
В Незримом Университете, где каждый прием пищи очень важен, действительно было время обеда. Здесь было сложно найти такое время, в котором не происходила какая-нибудь трапеза. Библиотека была необычно пуста, и Адора Белль подошла к ближайшему волшебнику, который не казался поглощенным какой-либо деятельностью и объявила:
— Я хочу сейчас же увидеть Комод Диковин!
— Не думаю, что у нас есть что-то подобное, — сказал волшебник. — Чей он?
— Пожалуйста, не лгите. Меня зовут Адора Белль Добросерд, так что, как можешь себе представить, у меня очень короткое терпение. Мой отец привел меня с собой, когда вы все попросили его прийти и взглянуть на Комод около двадцати лет назад. Вы хотели понять, как работают дверцы. Кто-то должен помнить. Это была большая комната. Очень большая комната. И было много, очень много выдвижных ящиков. И самое забавное в них было то…
Волшебник быстро вскинул руки, как бы предотвращая дальнейшие слова.
— Можете подождать одну минутку? — попросил он.
Они подождали пять. Время от времени из-за книжных шкафов посмотреть на них выглядывала остроконечно-шляпная голова и сразу же ныряла обратно, если думала, что ее заметили.
Адора Белль зажгла свежую сигарету. Мойст указал на знак, который говорил: „Если вы курите, благодарим за удар вас по голове“.
— Это только для виду, — сказала Адора Белль, выдыхая поток голубого дыма. — Все волшебники дымят, как печные трубы.
— Но не здесь, как я заметил, — возразил Мойст. — И, может быть, это из-за всех этих легко воспламеняемых книг? Может, это и хорошая идея…
Он почувствовал свист воздуха и почуял дух джунглей, когда что-то тяжелое качнулось над головой и исчезло вверх, в сумрак, только теперь оставляя за собой след голубого дыма.
— Эй, кто-то забрал мою… — начала было Адора Белль, но Мойст столкнул ее с пути, как только нечто вновь качнулось на них и банан сшиб его шляпу.
— Они здесь немного более определенны насчет таких вещей, — сказал он, подбирая свой цилиндр. — Если от этого как-то легче, то Библиотекарь наверняка намеревался попасть в меня. Он может быть довольно галантным.
— А, вы мистер Липовиг, я узнал костюм! — воскликнул старый волшебник, который явно надеялся на то, что он появился как по волшебству, но вообще-то он возник из-за книжного шкафа. — Я знаю, что я здесь Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий за мои грехи. А вы, ахаха, методом исключения, выходит, Мисс Добросерд, та, кто помнит Комод Диковин? — Завкафедрой Беспредметных Изысканий подступил ближе с заговорщицким видом и понизил голос. — Возможно, я смогу убедить вас забыть об этом?
— Ни единого шанса, — отрезала Адора Белль.
— Понимаете, нам нравится думать об этом как об одном из наших самых бережно хранимых секретов…
— Хорошо. Я помогу вам сохранить его, — отозвалась Адора Белль.
— И ничего из того, что я скажу, не заставит вас передумать?
— Я не знаю, — ответила Адора Белль. — Может, абракадабра? Захватили свою книгу заклинаний?
Это впечатлило Мойста. Она могла быть такой… колючей.
— О… такого рода дама, — устало произнес Завкафедрой Беспредметных Изысканий. — Современная. Ну ладно, думаю, в таком случае вам лучше пойти со мной.
— К чему это все, прошу? — прошипел Мойст, когда они последовали за волшебником.
— Мне нужно кое-что перевести, — ответила Адора Белль. — И быстро.
— Ты разве не рада меня видеть?
— О да. Очень. Но мне нужно кое-что быстро перевести.
— И эта комодная штука может помочь?
— Возможно.
— „Возможно“? „Возможно“ может подождать до обеда, нет? Если бы было „Несомненно“, тогда я бы еще видел смысл…
— О боги, боюсь, я опять заблудился, и не по своей вине, должен добавить, — проворчал Завкафедрой Беспредметных Изысканий. — Боюсь, они продолжают менять параметры и так они протекают. Я не знаю, со всем этим в наши времена свою дверь уже своей нельзя назвать…
— Что у вас были за грехи? — спросил Мойст, отступившись от Адоры Белль.
— Пардон? О боги, что это за пятно на потолке? Наверное, лучше не знать…
— Какие грехи вы совершили, чтобы стать Завкафедрой Беспредметных Изысканий? — продолжал допытываться Мойст.
— О, я обычно так говорю ради того, чтобы что-то сказать, — ответил волшебник, приоткрывая и вновь быстро захлопывая дверь. — Но прямо сейчас я склонен думать, что, наверное, совершил парочку, и они, должно быть, были громадными. В данный момент это, конечно, весьма невыносимо. Говорят, что все во всей проклятой Вселенной технически не поддается определению, но что я должен со всем этим делать? И, конечно, этот чертов Комод опять разворачивает все вокруг. Я думал, пятнадцать лет назад мы видели его в последний раз… О, да, и еще кальмар, мы этим, вообще-то, немного озадачены… А, вот нужная дверь. — Завкафедрой принюхался. — И она на двадцать пять футов дальше, чем должна быть. Что я вам говорил…
Дверь отворилась, и дальше нужно было сообразить, с чего же начать. Мойст предпочел позволить челюсти упасть, что было просто и ясно.
Комната была больше, чем ей следовало бы. Никакой комнате не следует быть больше мили длиной, особенно когда к ней вел вполне заурядный, если не обращать внимания на гигантского кальмара, коридор, и по обе стороны у него были совершенно нормальные комнаты. И такого высокого потолка, что вы его не можете увидеть, тоже быть не должно. Это все просто не должно влезать.
— Вообще-то это довольно легко сделать, — заметил Завкафедрой Беспредметных Изысканий, когда они воззрились на все это. — По крайней мере, мне так сказали, — тоскливо добавил он. — Видимо, если ужать время, можно расширить пространство.
— Как они это делают? — спросил Мойст, уставившись на… структуру, которой являлся Комод Диковин.
— С гордостью сообщаю, что не имею даже смутного представления, — ответил Завкафедрой. — Боюсь, я несколько теряюсь примерно с тех пор, как мы перестали использовать оплывшие свечи. Я знаю, технически это мое отделение, но мне показалось лучшим оставить их в покое. Они все стоят на том, чтобы пытаться объяснить вещи, что, конечно, не помогает…
Мойст, если у него и была хоть какая-то картинка в уме, ожидал увидеть Комод. В конце концов, так он и назывался, да? Но то, что заполняло большую часть невозможной комнаты, было деревом, общей формой похожее на древний разросшийся дуб. Причем зимнее дерево — листьев на нем не было. А затем, как только разум уловил знакомую, дружелюбную схожесть, становилось понятно, что на самом деле дерево состояло из выдвижных ящиков. Они оказались деревянными, но от этого было не легче.
Высоко на том, что можно было назвать ветками, волшебники на метлах были заняты кто-знает-чем. Они напоминали насекомых.
— Немного шокирует, когда видите такое в первый раз, не так ли? — раздался дружелюбный голос.
Мойст обернулся и увидел молодого волшебника — по крайней мере, молодого по стандартам волшебников. У него были круглые очки, блокнот с зажимами и сияющее выражение того рода, который говорит: Я наверняка знаю больше, чем вы можете себе представить, но я все равно довольно-таки рад говорить даже с такими, как вы.
— Вы Думминг Тупс, так? — сказал Мойст. — Единственный в университете, кто делает какую-то работу?
Остальные волшебники повернулись, услышав это, а Думминг покраснел.
— Это совсем неправда! На мне такой же вес работы, как и на всех остальных членах преподавательского состава! — возразил он голосом, в котором был легкий намек, предполагавший, что остальные члены преподавательского состава слишком много заботились о весе и слишком мало — о работе. — Я за свои грехи назначен главным в Комодном Проекте.
— Почему? Что вы сделали? — спросил Мойст, не слишком уверенно стоя на ногах на почве грехов. — Что-то еще хуже?
— Э, вызвался принять проект, — ответил Думминг. — И должен сказать, что за последние шесть месяцев мы узнали больше, чем за прошедшие двадцать пять лет. Комод — это воистину поразительный артефакт.
— Где вы его нашли?
— На чердаке, он был засунут за коллекцию сушеных лягушек. Мы думаем, много лет назад люди сдались и перестали пытаться заставить его работать. Конечно, это было в эру оплывших свечей, — поведал Думминг, получив в ответ фырканье от Заведующего Кафедрой Беспредметных Изысканий. — От современной техномантии гораздо больше проку.
— Ну ладно, — сказал Мойст. — для чего оно нужно?
— Мы не знаем.
— Как оно действует?
— Мы не знаем.
— Откуда оно взялось?
— Мы не знаем.
— Ну, похоже, что на этом все, — саркастически произнес Мойст. — О, нет, последнее: что это такое? И позвольте сказать, я сгораю от любопытства.
— Это, возможно, неправильный вопрос, — качая головой, отозвался Думминг. — Технически это, похоже, классический Мешок Содержания, но с n-ным числом отверстий, где n — это количество объектов во одиннадцатимерной вселенной, при условии, что объекты не живые, не розовые и помещаются в кубический ящик со стороной 14,14 дюймов, разделенные на P.
— Что такое P?
— Это, возможно, неправильный вопрос.
— Когда я была маленькой девочкой, это была просто волшебная коробка, — вмешался мечтательный голос Адоры Белль. — Она была в гораздо более маленькой комнате, и когда ее несколько раз разложили, внутри была нога голема.
— А, да, в третьей итерации — в те дни не могли продвинуться намного дальше. Теперь, конечно, мы можем управлять рекурсией и направленным складыванием, которое действенно снижает побочное ящикование до 0,13 процента, а это двенадцатикратное улучшение за один только прошлый год!
— Это великолепно! — воскликнул Мойст, чувствуя, что это было меньшим из того, что он мог сделать.
— Желает ли Мисс Добросерд вновь взглянуть на объект? — спросил Думминг, понижая голос. У Адоры Белль все еще был рассеянный взгляд.
— Я думаю, да, — ответил Мойст. — Она очень интересуется големами.
— Мы в любом случае на сегодня собирались складываться, — сказал Думминг. — Ничего страшного, если по дороге достанем Ступню.
Он поднял со скамьи большой мегафон и поднес его к губам.
— КОМОД ЗАКРЫВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ. ВСЕМ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРОЙТИ В БЕЗОПАСНУЮ ЗОНУ, ПОЖАЛУЙСТА. ТАМ ВСТАНЬТЕ ИЛИ КУБОМ СТАНЬТЕ!
— Там встаньте или кубом станьте? — переспросил Мойст, когда Думминг опустил мегафон.
— О, пару лет назад кто-то не обратил внимание на предупреждение и, эм, когда Комод сложился, этот кто-то временно стал диковиной.
— Вы имеете в виду, что он оказался внутри четырнадцатидюймого куба? — ужаснулся Мойст.
— В основном. Послушайте, мы на самом деле будем очень счастливы, если вы никому не расскажете про комод, спасибо. Мы знаем, как им пользоваться — ну, мы так думаем, но, может быть, это не тот способ, которым им предполагалось пользоваться. Мы не знаем, зачем он нужен, как вы это сказали, или кто его соорудил, или даже эти ли вопросы вообще нужно задавать. В нем ничего не превышает четырнадцати квадратных дюймов, но мы не знаем, почему это так или кто решает, что вещи являются диковинными, и мы определенно не знаем, почему в нем нет ничего розового. Это все очень смущает. Я уверен, что вы умеете хранить секреты, мистер Липовиг?
— Вы поразитесь, насколько.
— О? Почему?
— Это неправильный вопрос.
— Но вы знаете кое-что весьма важное о Комоде, — заявила Адора Белль, очевидно, очнувшись. — Вы знаете, что он собран не для девочки в возрасте между четырьмя и, м-м, одиннадцатью годами, или не ею самой.
— Откуда это мы такое знаем?
— Нет розового. Поверьте мне. Никакая девочка в таком возрасте не обойдется без розового.
— Вы уверены? Это замечательно! — воскликнул Думминг, делая пометку в своем блокноте. — Это определенно ценное знание. Ну что ж, давайте тогда достанем Ступню?
Волшебники, бывшие верхом на метлах, теперь спустились вниз. Думминг прочистил горло и снова поднял мегафон.
— ВСЕ ВНИЗУ? ЗАМЕЧАТЕЛЬНО. ГЕКС — БУДЬ ТАК ДОБР, СКЛАДЫВАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!
Некоторое время стояла тишина, а затем у потолка стал нарастать отдаленный грохот. Звук был такой, будто боги тасовали деревянные игральные карты, которые оказались высотой в милю.
— Гекс — это наше думающее устройство, — объяснил Думминг. — Без него мы бы едва ли вообще обнаружили ящик.
Грохотание стало громче и быстрее.
— У вас могут заболеть уши, — предупредил Думминг, говоря все громче и громче. — Гекс старается контролировать скорость, но вентиляторам требуется определенное время, чтобы вернуть в комнату воздух. ПОНИМАЕТЕ, ОБЪЕМ КОМОДА МЕНЯЕТСЯ ОЧЕНЬ БЫСТРО!
Это было выкрикнуто в попытке заглушить гром закрывающихся ящиков. Они захлопывались сами собой слишком быстро для человеческого глаза, сооружение снижалось, складывалось, съеживалось, с громыханием уменьшалось до размеров дома, сарая и, наконец, посреди огромного пространства — если только оно не было каким-нибудь временем — оказался маленький отполированный комод, шириной примерно в полметра, стоявший на красивых резных ножках.
Двери комода щелкнули, запершись.
— Медленно раскрой до экземпляра 1,109, - приказал Думминг в звенящей тишине.
Двери раскрылись. Изнутри выдвинулся длинный ящик.
И продолжил выдвигаться.
— Просто следуйте за мной, — сказал Думминг, медленно направляясь к Комоду. — Это абсолютно безопасно.
— Э, ящик длиной в сотню ярдов только что выехал из шкафа размером примерно в четырнадцать дюймов, — сообщил Мойст на тот случай, если заметил только он.
— Да. Так оно и происходит, — ответил Думминг, когда ящик где-то наполовину задвинулся обратно. На боку ящика, увидел Мойст, был ряд других выдвижных ящиков. Так ящики открывались… Из ящиков. Конечно, подумал Мойст, в одиннадцатимерном пространстве так думать неправильно.
— Это как головоломка-пятнашки, — сказала Адора Белль, — но только здесь намного больше направлений для движения.
— Это очень наглядная аналогия, прекрасно помогающая пониманию, являющаяся в то же время, говоря прямо, во всех возможных смыслах неправильной, — отозвался Думминг.
Глаза Адоры Белль сузились. У нее уже десять минут не было сигареты.
Длинный ящик вытолкнул под нужным углом еще один ящик. На боку этого располагалось, да, еще больше ящиков. Один из них тоже медленно вытянулся.
Мойст рискнул и постучал по тому, что оказалось совершенно обыкновенным деревом. И оно издавало совершенно обыкновенный звук.
— Мне беспокоиться насчет того, что я только что видел ящик, двигающийся сквозь другой ящик? — спросил он.
— Нет, — ответил Думминг. — Комод пытается придать четырехмерный смысл тому, что происходит в одиннадцати или, возможно, десяти измерениях.
— Пытается? Вы имеете в виду, что он живой?
— А-ха! Правильный вопрос!
— Но я готов поспорить, что вы не знаете ответ.
— Вы правы. Но признайте, что это интересный вопрос, чтобы не знать на него ответ. И, да, вот и Ступня. Удержи и закрой, пожалуйста, Гекс.
Ящики с куда более быстрой и менее драматичной, чем раньше, последовательностью громыханий сложились обратно в себя, и вновь Комод стал выглядеть скромным, древним и слегка кривоногим. На ножках у него были маленькие когти, эта манера мебельщиков всегда раздражала Мойста своей низкосортностью. Они что, думали, что эти шкафы по ночам передвигались? Хотя этот Комод, может, и впрямь так делал.
И двери комода открылись. Внутри, едва помещаясь, угнездилась ступня голема, по крайней мере, большая ее часть.
Когда-то големы были красивыми. Когда-то, наверное, лучшие из скульпторов создавали их на вызов прекраснейшим из статуй, но с тех пор множество неумелых людей, кто едва мог слепить из глины змею, выяснили, что просто сварганить материал в форму огромного нескладного пряничного человека годилось точно так же.
Эта ступня была кого-то из раннего вида. Она была сделана из похожего на глину белого фарфора, с рельефными узорами желтого, черного и красного цвета. На маленькой медной табличке перед ней было по-убервальдски вырезано: „Ступня Хмнианского Голема, Срединный Период“.
— Ну, кто бы не создал Комод, он из…
— Любой, кто смотрит на ярлыки, видит их на своем родном языке, — устало перебил его Думминг. — Если верить покойному Профессору Флиду, то отметки, очевидно, указывают на то, что она действительно происходит из города Хм.
— Хм? — спросил Мойст. — Хм что? Они не были уверены, как назвать это место?
— Просто Хм, — ответил Думминг. — Очень древний город. Где-то шестьдесят тысяч лет, я думаю. Времен Глиняной Эры.
— Первые изготовители големов, — произнесла Адора Белль. Она сняла с плеча сумку и принялась копаться в соломе.
Мойст постучал по ступне. Она казалась толщиной в яичную скорлупу.
— Это какая-то керамика, — сообщил Думминг. — Никто не знает, как они ее делали. Хмнианцы даже корабли из этого изготавливали.
— И они плавали?
— До определенного времени, — ответил Думминг. — В любом случае, город был полностью уничтожен во время первой войны с ледяными гигантами. Теперь там ничего нет. Мы думаем, что ступню поместили в Комод очень давно.
— Или, может, откопают когда-нибудь в будущем? — предположил Мойст.
— Такое вполне возможно, — серьезно ответил Думминг.
— Но в таком случае, не будет ли это некоторой проблемой? Я имею в виду, разве она может быть одновременно и в земле, и внутри Комода?
— Это, мистер Липовиг…
— Неправильный вопрос?
— Да. Ящик существует в десяти или, возможно, в одиннадцати измерениях. Практически что угодно может быть возможным.
— А почему только одиннадцать измерений?
— Мы не знаем, — ответил Думминг. — Может быть, больше просто будет глупостью.
— Вы не могли бы вытащить ступню, пожалуйста? — попросила Адора Белль, которая теперь смахивала пучки соломы с длинного свертка.
Думминг кивнул, с огромной осторожностью поднял реликт и аккуратно поставил на стоявший сзади стол.
— А что случилось бы, если бы вы уронили… — начал Мойст.
— Неправильный вопрос, мистер Липовиг!
Адора Белль положила сверток рядом со ступней и осторожно развернула. Внутри оказалась часть руки голема, длиной чуть больше полуметра.
— Я так и знала! Отметки точно такие же! — воскликнула она. — И на моем куске намного больше. Можете их перевести?
— Я? Нет, — ответил Думминг. — Гуманитарные науки — это не мое поле деятельности, — добавил он таким тоном, который предполагал, что его поле было намного превосходнее и с куда лучшими цветами. — Вам нужен Профессор Флид.
— Это который мертв? — уточнил Мойст.
— Он мертв на данный момент, но я уверен, что в интересах усмотрения заказчика мой коллега Доктор Хикс может договориться с профессором, чтобы тот с вами поговорил после обеда.
— Когда он будет не таким мертвым? — спросил Мойст.
— Когда Доктор Хикс пообедает, — терпеливо объяснил Думминг. — Профессор будет рад принять посетителей, э, особенно Мисс Добросерд. Он мировой эксперт по Хмнианскому языку. Насколько я понимаю, там у каждого слова есть сотни значений.
— Могу я забрать Ступню? — спросила Адора Белль.
— Нет, — ответил Думминг. — Она наша.
— Это неправильный ответ, — сказала Адора Белль, поднимая Ступню. — От лица Голем-Траста, я приобретаю этого голема. Если сможете доказать свое право собственности, то мы вам за нее выплатим полагающуюся сумму.
— Если бы все было так просто, — возразил Думминг, вежливо отбирая у нее вещь, — Но, понимаете, если Диковину вынести из Комнаты Комода больше, чем на четырнадцать часов и четырнадцать секунд, Комод перестает работать. В прошлый раз у нас три месяца ушло на то, чтобы перезапустить его. Но можете заглядывать в любое время, чтобы, э, убедиться, что мы хорошо с ней обходимся.
Мойст взял Адору Белль за локоть, чтобы предотвратить Несчастный Случай.
— Големы — это ее страсть, — объяснил он. — Траст все время их откапывает.
— Это весьма похвально, — отозвался Думминг. — Я поговорю с Доктором Хиксом. Он глава Отделения Посмертных Коммуникаций.
— Посмертных Ком… — проговорил Мойст. — А это не то же самое, что и некроман…
— Я сказал Отделения Посмертных Коммуникаций! — очень твердо отрезал Думминг. — Я предлагаю вам возвращаться в три часа.
— Тебе хоть что-нибудь из беседы показалось нормальным? — спросил Мойст, когда они вышли на солнечный свет.
— Вообще-то, я думала, что все прошло очень хорошо, — отозвалась Адора Белль.
— Я себе не так представлял твое возвращение домой, — признался Мойст. — Зачем такая спешка? Есть какая-то проблема?
— Слушай, на раскопках мы нашли четырех големов, — сообщила Адора Белль.
— Это… Хорошо, так? — уточнил Мойст.
— Да! И знаешь, на какой глубине они были?
— Ни за что не догадаюсь.
— Догадайся!
— Я не знаю! — воскликнул Мойст, сбитый с толку внезапной игрой „Какой я глубины?“ — Две сотни футов? Это больше, че…
— Полмили под землей.
— Невозможно! Это же глубже, чем уголь!
— Потише, ладно? Слушай, мы можем куда-нибудь пойти и поговорить?
— Как насчет… Королевского Банка Анк-Морпорка? Там есть персональная столовая.
— И нас пустят туда обедать, да?
— О да. Председатель — мой очень близкий друг, — поведал Мойст.
— О, вот как, неужели?
— Несомненно, — сказал Мойст. — Только сегодня утром он облизывал мне лицо!
Адора Белль остановилась и, повернувшись, уставилась на него.
— Вот как? — сказала она. — Ну тогда хорошо, что я вернулась тогда, когда вернулась.
Назад: Глава 5
Дальше: Глава 7
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий