Телега жизни

Весеннее равноденствие

 

Что бы ни было, – встав от сна,

Настежь окна в стужу рассвета.

Неужели это весна

Не по климату разодета?

Синий снег ноздреват и рыхл.

Синий воздух из легких выжат.

Только время на шестерых

Шестернями своими движет,

Жаркой кровью стучит в виски,

Поднимает кверху стропила.

И пока не видать ни зги —

Равноденствие наступило!

Как от спички вспыхнул костер,

Розоватым облаком брезжа.

Хоровод девяти сестер

Закружился на побережье

Наших скованных льдами вод

В нашей зимней Гиперборее…

Девяти сестер хоровод

Всё безумнее, всё быстрее.

Разве девять? За столько лет

Больше тысячи развелось их:

Целый звездный кордебалет

Босоногих, простоволосых…

Клио прячет свою скрижаль.

Плачет гордая Мельпомена.

Терпсихора – как это жаль! —

Пляшет бешено современно…

Обернулась бы хоть одна,

Хоть на миг один да осталась!

. . . . . . .

Неужели это весна?

Музы крикнули:

«Это старость…»

 

«…Дарю тебе железное кольцо…»

 

…Дарю тебе железное кольцо…

Марина Цветаева

Где ж оно, железное кольцо?

Там, где смерть Кощея в океане.

Я глядел всем девушкам в лицо, —

Чем старее был, тем окаянней.

Где ж они – «бессонница, восторг,

Безнадежность», данные Мариной?

Угодил я в старость, как в острог,

Иль сгорел в горячке малярийной.

В лотерее вытянул билет

Выигрышный – да делиться не с кем.

Миновало пять десятков лет

Ветром резким над проспектом Невским.

День мой беден, вечер мой убог,

Ночи непролазны, как болота.

Не художник, не силен, не бог

И не дуб – а только пень-колода.

 

Арсений Тарковский

1907–1989

Малютка-жизнь

Я жизнь люблю и умереть боюсь.

Взглянули бы, как я под током бьюсь

И гнусь, как язь в руках у рыболова,

Когда я перевоплощаюсь в слово.

Но я не рыба и не рыболов.

И я из обитателей углов,

Похожий на Раскольникова с виду.

Как скрипку я держу свою обиду.

Терзай меня – не изменюсь в лице.

Жизнь хороша, особенно в конце,

Хоть под дождем и без гроша в кармане,

Хоть в Судный день – с иголкою в гортани.

А! этот сон! Малютка жизнь, дыши,

Возьми мои последние гроши,

Не отпускай меня вниз головою

В пространство мировое, шаровое!

Борис Слуцкий

1919–1986

Старухи без стариков

Вл. Сякину



 

Старух было много, стариков было мало:

то, что гнуло старух, стариков ломало.

Старики умирали, хватаясь за сердце,

а старухи, рванув гардеробные дверцы,

доставали костюм выходной, суконный,

покупали гроб дорогой, дубовый

и глядели в последний, как лежит законный,

прижимая лацкан рукой пудовой.

Постепенно образовались квартиры,

а потом из них слепились кварталы,

где одни старухи молитвы твердили,

боялись воров, о смерти болтали.

Они болтали о смерти, словно

она с ними чай пила ежедневно,

такая же тощая, как Анна Петровна,

такая же грустная, как Марья Андревна.

Вставали рано, словно матросы,

и долго, темные, словно индусы,

чесали гребнем редкие косы,

катали в пальцах старые бусы.

Ложились рано, словно солдаты,

а спать не спали долго-долго,

катая в мыслях какие-то даты,

какие-то вехи любви и долга.

И вся их длинная, вся горевая,

вся их радостная, вся трудовая —

вставала в звонах ночного трамвая,

на миг

бессонницы не прерывая.

 

Старуха в окне

 

Тик сотрясал старуху,

слева направо бивший,

и довершал разруху

всей этой дамы бывшей.

Шептала и моргала,

и головой качала,

как будто отвергала

все с самого начала,

как будто отрицала

весь мир из двух окошек,

как будто отрезала

себя от нас, прохожих.

А пальцы растирали,

перебирали четки,

а сына расстреляли

давно у этой тетки.

Давным-давно. За дело.

За то, что белым был он.

И видимо – задело.

Наверно – не забыла.

Конечно – не очнулась

с минуты той кровавой.

И голова качнулась,

пошла слева – направо.

Пошла слева направо,

потом справа налево,

потом опять направо,

потом опять налево.

И сын – белее снега

старухе той казался,

а мир – краснее крови,

ее почти касался.

Он за окошком – рядом

сурово делал дело.

Невыразимым взглядом

она в окно глядела.

 

Старуха – старику

 

Старуха старику

кричит по телефону.

Про что она кричит?

Она кричит про то,

чтоб он не смел гулять,

ну, разве по балкону,

и то —

закутавшись в суконное пальто.

– Поаккуратней двери запирай! —

она кричит

с такою грозной силой,

что мне все слышится:

– Не умирай!

Живи, пожалуйста,

мой милый, милый!

 

Самый старый долг

 

Самый старый долг плачу:

с ложки мать кормлю в больнице.

Что сегодня ей приснится?

Что со стула я лечу?

 

 

Я лечу, лечу со стула.

Я лечу,

лечу,

лечу…

– Ты бы, мамочка, соснула. —

Отвечает: – Не хочу…

 

 

Что там ныне ни приснись,

вся исписана страница

этой жизни.

Сверху – вниз.

С ложки

мать кормлю в больнице.

 

 

Но какой ни выйдет сон,

снится маме утомленной:

это он,

это он,

с ложки

некогда

кормленный.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий