Звёздный десант

Книга: Звёздный десант
Назад: Глава 10
Дальше: Глава 12

Глава 11

Одна хорошая военная подготовка ни в коей мере не может служить основанием для производства в офицеры… офицер — это джентльмен, получивший либеральное образование, с аристократическими манерами и непоколебимым чувством собственного достоинства… Мне кажется, я достаточно ясно дал понять, какая огромная ответственность на вас возлагается… Мы обязаны добиться победы теми средствами, которые имеются у нас в распоряжении.
Джон Пол Джонс, 14 сентября 1755 года. Из послания командованию флота повстанцев Северной Америки

 

Наш «Роджер» снова вернулся на базу за пополнением капсул. И людей, Эл Дженкинс получил своё, прикрывая отход раненых. Погиб и наш падре. Но, несмотря на это, я уходил из части. На мне красовались новенькие сержантские шевроны (вместо Миглаччио), но я знал, что точно такие же получит Эйс, как только я уйду с корабля. Производя меня в сержанты, Джелли придавал мне «дополнительное ускорение» для поступления в Кадетский корпус.
Но от себя я не мог скрыть, что глупо, как мальчишка, горжусь новыми шевронами. После прибытия на Санктор я вошёл в двери космопорта, задрав нос, и, не глядя, сунул чиновнику бумаги. Я стоял и ждал, пока таможенник примеривался, куда лучше поставить свой никчёмный штамп, — и в это время позади меня кто-то сказал:
— Извините, сержант. Эта шлюпка с «Роджера Янга»?
Я повернулся к говорившему, скользнул взглядом по его рукаву небольшого роста, сутуловатый капрал, — наверное, один из наших новых…
— Отец!
В следующее мгновение капрал уже сжимал меня в объятиях.
— Джонни! Джонни! Мой маленький Джонни! Я обнял его, поцеловал и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Представляю, как оторопели чиновники космопорта: сержант целуется с капралом. Потом мы отдышались, вытерли глаза и рассмотрели друг друга получше.
— Давай найдём уголок, сядем и спокойно поговорим. Я хочу знать… обо всём! — Я глубоко вздохнул. — Я был уверен, что ты погиб.
— Нет. Несколько раз был близок к этому, но обошлось. Но, сынок… сержант. Ведь мне нужна шлюпка с «Роджера Янга». Понимаешь…
— Ну, конечно, она с «Роджера». Я только…
Он страшно огорчился.
— Тогда мне нужно спешить. Прямо сейчас. Я должен доложить о прибытии.
— Тут он снова заулыбался: — Но ведь ты скоро вернёшься на корабль, Джонни?
Или у тебя отпуск?
— Нет, папа, — я стал быстро соображать, что делать. — Послушай, папа, я знаю расписание. У нас ещё куча времени: эта шлюпка уйдёт только через час. Они будут заправляться, грузить почту, ждать ребят из увольнения…
Он колебался.
— Но у меня приказ сразу по прибытии доложить пилоту первой же шлюпки с «Роджера Янга».
— Папа, папа! Ты всё такой же пунктуальный. Девчонке, которая командует шлюпкой, абсолютно всё равно, когда ты объявишься — сейчас или перед самым стартом. Во всяком случае, за десять минут до отправления они объявят по радио свой причал и пригласят всех желающих. Не бойся, не опоздаешь.
Он позволил отвести себя к незанятой скамейке в углу зала ожидания.
Когда мы устроились, он спросил:
— Ты полетишь на одной шлюпке со мной или позже?
— Я… — я не знал, что сказать, и просто показал ему свои бумаги.
Он прочёл и опять прослезился, а я поспешил его успокоить:
— Послушай, отец! Я постараюсь в любом случае вернуться. Я хочу воевать со своими ребятами, мне никто не нужен, кроме «сорвиголов». А тем более теперь, когда и ты с нами… э-э… То есть я понимаю, тебе будет неловко… но…
— В этом нет ничего стыдного, Джонни.
— Да?
— Я буду только гордиться. Мой сын станет офицером. Мой маленький Джонни. Я долго ждал и подожду ещё немного. — Он улыбнулся. — Ты вырос, сынок. И возмужал.
— Со стороны виднее. Но, отец, я ведь ещё не офицер, и может так случиться, что всего через несколько дней вернусь обратно, к «сорвиголовам».
— Хватит об этом, Джонни.
— Ладно.
— Я уверен, что ты сделаешь всё как надо. И не говори больше, что у тебя не получится. — Он вдруг улыбнулся. — Впервые в жизни командую сержантом. Да ещё говорю ему, чтобы он заткнулся.
— Ладно, отец. Только знай, что я в любом случае постараюсь вернуться к «сорвиголовам». Единственное, что…
— Я понимаю. Твоя просьба ничего не будет значить, пока не будет вакансии. Не будем гадать. Если у нас в распоряжении всего час, давай используем его на полную катушку. Рассказывай о себе, Джонни.
— У меня всё хорошо, — сказал я вроде бы ничего не значащую фразу, но тут же подумал, что мне действительно нравится моя жизнь. И ещё я подумал, что это просто счастливый случай — отец попал к «сорвиголовам». Там мои друзья, и там ему будет лучше, чем где бы то ни было. Ребята позаботятся о нём, ограждая по мере сил от опасности. Надо послать телеграмму Эйсу. Отец такой человек, что не признается в нашем родстве… — Отец, как долго ты уже на службе?
— Чуть больше года.
— И уже капрал!
Он погрустнел.
— Сейчас в Мобильной Пехоте люди быстро растут.
Я понял, что он вспоминает тех, кто погиб, и попытался отвлечь его от мрачных мыслей:
— Но тебе не кажется, что ты… ну как бы это сказать… ну, не очень подходишь по возрасту к тому, чтобы воевать в пехоте? Ведь можно служить на флоте или заняться математикой в отделе расчётов. — Я хотел пойти в Мобильную Пехоту и добился своего! — сказал он гордо. — В конце концов, я не старше многих других капралов и сержантов. И вообще, сынок, тот факт, что я на двадцать два года старше тебя, вовсе не означает, что я должен кататься в инвалидной коляске. У возраста есть свои преимущества.
Я знал, о чём он говорит. Припомнил, как сержант Зим выдавал те самые «игрушечные» шевроны прежде всего тем, кто постарше. И с отцом наверняка обращались в лагере не так, как со мной. Его взяли на заметку как потенциального капрала ещё до того, как он вышел из лагеря: армия всегда испытывала недостаток в опытных, солидных сержантах и капралах. Я вдруг подумал, что один из главных принципов строения армии — патернализм.
Я не стал спрашивать, почему он захотел именно в Мобильную Пехоту. И почему получил назначение на мой корабль. Я просто почувствовал себя счастливым — таким, каким никогда не был даже в детстве, когда отец меня хвалил. И я не спрашивал, почему он пошёл на службу. Мне казалось, что причину я уже знаю. Мама. Никто из нас не касался этой темы.
Я резко сменил тему разговора.
— Расскажи, как ты жил всё это время. Где был и что делал.
— Так… обучался в лагере Сан Мартин…
— Вот как? Значит, не в Курье?
— Нет. Мартин — новый лагерь. Правда, порядки, насколько я понимаю, те же, что и в старых. Только срок обучения у нас был на два месяца короче обычного — не было выходных. После лагеря сразу попросился на «Роджер Янг», но не получилось. Попал на другой корабль, к «Волонтёрам Макслоттера».
Хорошие ребята.
— Да, я слышал.
— Вернее, они были хорошими. Я совершил несколько выбросов с ними, многие из них погибли, и вот теперь я здесь… — Он посмотрел на свои шевроны. — Я уже был капралом, когда мы выбросились на Шоэл…
— Ты был там?! Но ведь я тоже? — Непривычное тёплое чувство охватило меня: никогда в жизни я не был ближе к отцу, чем сейчас.
— Я знаю. То есть я знал, что ваш отряд был там. Мы дрались примерно в пятидесяти милях от вас. Может, и ближе. Мы приняли на себя, наверное, их основной удар. Они вдруг полезли из-под земли десятками, а может, и сотнями — нам казалось, что земля кипит… Отец пожал плечами:
— Так я и остался капралом без отделения. Наши «волонтёры» понесли такие потери, что отряд решили пока не восстанавливать. А меня наконец послали сюда. Правда, была вакансия у «Королевских медведей», но я шепнул словечко офицеру-распределителю, и, представь себе, именно в этот момент пришло сообщение о вакансии на «Роджере Янге». Вот так всё и получилось.
— А когда ты пошёл на службу? — спросил я и тут же понял, что не следовало задавать этот вопрос. Но мне хотелось уйти от разговора о несчастных «Волонтёрах Макслоттера» — я слишком хорошо знал, что такое быть живой частицей погибшей команды.
Отец тихо сказал:
— Почти сразу после Буэнос-Айреса.
— Да. Я понимаю.
Отец несколько секунд молчал, потом сказал с необычной мягкой интонацией:
— Я не совсем уверен, что ты понимаешь, сынок.
— Что?
— Ммм… не так легко всё объяснить. Конечно, гибель мамы сильно повлияла на моё решение. Но я пошёл в армию не для того, чтобы отомстить за неё. Разве что отчасти. На меня больше повлиял ты.
— Я?
— Да, сынок. Ведь на самом деле я лучше твоей матери и даже лучше тебя самого понимал, зачем ты решил пойти на службу… Быть может, гнев мой был так силён оттого, что ты совершил поступок, который должен был сделать я. Я это чувствовал, но тогда не смел признаться даже себе… Но и ты не был главной причиной того, что я пошёл на службу. Ты… как бы это сказать… только нажал на взведённый курок. И помог выбрать род войск.
Он помолчал.
— После того как ты ушёл, меня всё чаще охватывала беспричинная тоска, я даже был на грани депрессии, так что пришлось обратиться к гипнотерапевту. Но врачи не помогали, и меня спасала только работа…
Смерть мамы словно освободила меня, и я понял, как должен поступить. Дело я передал Моралесу.
— Старику Моралесу? А он справится?
— Должен. У него нет другого выхода. Я передал ему изрядную долю акций. Остальные отложил для тебя — если когда-нибудь захочешь взяться за наше дело. Вот так… Короче, я, наконец, понял, в чём загвоздка.
Он снова помолчал и продолжил совсем тихо, будто шёпотом:
— Мне нужно было доказать, что свою судьбу делаю я сам. Доказать себе, что я мужчина. Не производящее и потребляющее экономическое животное… а мужчина.
Мы оба замолчали, не зная, что сказать, и в этот момент запели громкоговорители космопорта:
— «Славься, славься имя Роджера Янга!»
Через секунду женский голос произнёс:
— Личный состав корабля военного флота «Роджер Янг» может занять места в шлюпке. Причал Эйч. Девять минут.
Отец схватил сумку и вскочил на ноги.
— Это меня! Береги себя, сынок. И сдавай поскорей экзамены. Плохо сдашь — накажу и не посмотрю, что ты старше по званию.
— Я буду стараться, папа.
Он обнял меня.
— Когда вернёмся на базу — увидимся!
И он убежал, как и полагается десантнику, — рысью.
В комендатуре я доложил о прибытии флотскому сержанту, удивительно похожему на сержанта Хо. У него тоже не было руки, но не было и улыбки, которая так шла Хо. Я сказал:
— Сержант Рико. Поступил в ваше распоряжение.
Он бросил взгляд на часы.
— Ваша шлюпка прибыла семьдесят три минуты назад. Так?
Я подтвердил. Он поджал губы и задумчиво посмотрел на меня. Я рассказал, как было дело. Он покачал головой.
— Мне казалось, что весь мыслимый реестр уважительных причин я уже знаю наизусть. Но вы вписали в него новую страницу. Ваш отец, ваш родной отец отправился на корабль, с которого вы только что уволились?
— Именно так, сержант. Вы можете проверить — капрал Эмилио Рико.
— Мы не занимаемся проверкой заявлений всех молодых джентльменов, которые к нам прибывают. Мы просто увольняем их, если выясняется, что они говорили неправду, О'кей. Парень, который не рискнёт опоздать ради того, чтобы повидаться со своим стариком, ни на что не годится. Так что забудем об этом.
— Спасибо, сержант. Должен ли я теперь доложить о прибытии коменданту?
— Считайте, что уже доложили. — Он сделал пометку в бумагах. — Вот ваши документы. Можете срезать шевроны, но не выбрасывайте их. Они ещё могут пригодиться. С этого момента вы «мистер», а не «сержант».
— Да, сэр.
Я не буду подробно описывать Кадетский корпус. Он во многом схож с лагерем, только здесь более мягкие порядки и всюду книги. По утрам, «вспоминая молодость», мы выполняли обязанности рядовых, и точно так же, как когда-то в лагере, нас за провинности и неряшливость отчитывали сержанты. После утренних занятий мы становились кадетами и джентльменами и слушали лекции по бесконечным спискам предметов: математике, галактографии, ксенологии, гипнопедии, логике, стратегии и тактике, теории коммуникаций, военному законодательству, специальным вооружениям, психологии управления.
Короче, нас заставляли изучать все премудрости от земной до небесной, от специальных сведений, как накормить и обогреть рядовых, до теоретических рассуждений, почему некий Ксеркс в забытом Богом месте проиграл когда-то важную битву.
Мы жили комфортно: в отдельных комнатах, с душем, с непривычно мягкими и удобными постелями. К четырём кадетам прикреплялся слуга: застилал постели, убирал в комнатах, чистил обувь и следил за формой. Это не было роскошью. Просто нас освободили от дел, которым мы научились ещё новобранцами, чтобы больше времени оставалось для занятий.
И мы учились — все вечера и все выходные, пока не начинали болеть глаза. Потом засыпали, а под подушкой всю ночь напролёт бубнил гипнопедический «преподаватель».
Но несчастным я себя не чувствовал. Может быть, слишком был занят. И потом здесь не было того психологического давления, которое каждый постоянно ощущал на себе в лагере. В корпусе нас скорее подстёгивала страшная мысль об изгнании. Лично меня долгое время изводил страх перед математикой, которая ещё со школы мне не давалась. Мой сосед — колонист с Гесперуса со странным именем Ангел — натаскивал меня ночи напролёт.
Наверное, «пиком» моей кадетской карьеры стал визит младшего лейтенанта Флота Кармен Ибаннес — сияющего чёрными очами пилота транспортного корвета «Маннергейм».
Карменсита в парадной белой форме выглядела потрясающе. Она появилась в тот момент, когда нас выстроили перед ужином на поверку, и, ничуть не смутясь, прошла мимо всего строя к дежурному офицеру. Мне показалось, что я слышу, как скрипят глазные мышцы у ребят, провожающих её взглядом, Она спросила у дежурного офицера, как найти меня, и её голосок мелодично звенел над плацем.
Дежурным в тот вечер был капитан Чандар, который, по нашему общему мнению, вряд ли улыбнулся хоть раз даже собственной матери. Но сейчас, глядя на маленькую Кармен, он расплылся до ушей, так что его лицо изменилось до неузнаваемости. Он вежливо подтвердил, что нужный ей человек действительно здесь. Тогда Кармен взмахнула своими удивительными шёлковыми ресницами и грустно объяснила, что её корабль скоро должен отправляться.
Так не будет ли он так любезен отпустить кадета Рико с ней поужинать?
И вскоре, как по волшебству, я оказался обладателем беспрецедентной увольнительной на три часа. Я даже заподозрил, что флотских обучают специальной технике гипноза, которая ещё не известна в других частях. Хотя, наверное, секретное оружие Кармен было несколько старше того, что обычно использовала Мобильная Пехота. Так или иначе, мы провели чудесный вечер, а мой престиж среди однокашников, до этого не поднимавшийся выше среднего уровня, достиг немыслимых высот.
Это был незабываемый вечер. Нашу встречу омрачала лишь новость о Карле, которую мы оба узнали недавно. Карл был убит при нападении багов на Плутон: они уничтожили всю исследовательскую станцию. Может быть, это и очень плохо, но грустили мы недолго — наверное, потому, что уже начали привыкать к таким новостям.
Помню, меня особенно поразила одна деталь. Кармен расслабилась и в ресторане сняла фуражку. Я знал, что большинству женщин на флоте делают короткую стрижку или вообще бреют голову. На войне совсем ни к чему длинные волосы, а пилоту в ответственный момент они могут сильно помешать. Я сам брил голову — так было удобнее и гигиеничнее. Но образ Кармен всегда ассоциировался у меня с чёрными блестящими длинными волосами.
Человек, наверное, ко всему привыкает. Я имею в виду, что если считаешь девчонку красивой, то она нравится тебе и тогда, когда её голова обрита. К тому же для меня эта «причёска» служила признаком принадлежности к «армейскому ордену» и отличала «наших» девушек от штатских цыплят.
Возможно, Кармен что-то и потеряла, но многое и приобрела: красота стала какой-то неземной, иррациональной, что ли. И ещё я впервые почувствовал она действительно офицер, воин, а не только удивительная девушка.
Я вернулся в корпус, ничего не соображая, преследуемый сладковатым запахом духов: прощаясь, она меня поцеловала.
Единственный предмет из курса подготовки, о котором хотелось бы рассказать — история и нравственная философия.
Я удивился, когда обнаружил, что нам придётся его изучать. Мне казалось, что история с философией не имеют отношения к управлению отрядом десантников в боевой обстановке. Этот предмет, если он касается войны, в лучшем случае объясняет, почему ты должен драться — вопрос, который каждый решает для себя задолго до поступления в Кадетский корпус. Я уже говорил:
Мобильная Пехота дерётся потому, что она Мобильная Пехота.
Сначала я решил, что курс читают для тех, кто не проходил его в школе.
К тому же почти четвёртая часть кадет не были землянами, а на других планетах Федерации преподавание истории не обязательно. Так что я уже надеялся, что пока те, кому не повезёт, будут слушать этот курс, у меня освободится время для других, трудных, предметов. Но я ошибся. Наравне со всеми я должен был прослушать курс целиком.
Правда, экзаменов, как и в школе, не устраивали: в конце обучения — беседа с инструктором, без отметок. Главным было его мнение, годишься ли ты в офицеры.
Если он давал отрицательное заключение, по этому поводу устраивали целый консилиум, где решалось уже не то, можешь или не можешь ты быть офицером, а возможность твоего пребывания в армии вообще, неважно в каком звании. И они уже не смотрели, как лихо ты обращаешься с оружием… лучшим исходом при этом было повторное прослушивание курса. А в худшем ты становился штатским человеком…
Так ради чего я всё-таки дрался? Может, это своего рода сумасшествие подставлять своё уязвимое тело нападающим и, мягко говоря, недружелюбным представителям инопланетной цивилизации? Тем более, что платили за всё сущую ерунду (которую мы тут же при первой возможности тратили), да и чем можно заплатить за часы ужаса, за ожидание близкой смерти? А ведь я мог спокойно сидеть дома, в то время как войной занимались бы те, у кого толстая кожа, или те, кому нравится играть в эти игры.
Или опять хвататься за присказку, что надо драться потому, мол, что мы — Мобильная Пехота? Нет, ребята, это мысли на уровне подопытной павловской собачки. Прочь догмы! Надо попробовать подумать по-настоящему.
Наш инструктор по истории и нравственной философии майор Райд был слеп, но обладал жутковатой привычкой «смотреть» прямо в глаза и называть по имени. Мы анализировали события сразу после окончания войны между Русско-Англо-Американским альянсом и Китайской Гегемонией, то есть от 1987 года и дальше. В тот день перед занятиями мы узнали, что на Земле разрушен ещё один большой город — на этот раз погиб Сан-Франциско. Я ожидал, что Райд скажет что-нибудь по этому поводу. В конце концов, и штатские теперь должны были понять: или баги, или мы. Или драться, или всем погибать.
Но майор ни словом не обмолвился о трагедии с Сан-Франциско. Он взялся мучить одного из нас договором в Нью-Дели, заострив внимание на проблеме военнопленных. Отпустив наконец свою первую жертву, майор задумался, кого бы избрать в качестве второй.
— Мистер Рико, — сказал он.
— Да, сэр.
— Можно ли отказ от освобождения тысячи военнопленных считать достаточно обоснованной причиной для возобновления войны? Учтите, что при возобновлении военных действий могут погибнуть миллионы ни в чём не повинных людей, вернее. почти наверняка погибнут.
Я ни минуты не колебался:
— Да, сэр. Этой причины более чем достаточно.
— «Более чем достаточно». Ладно. А один пленный, которого не хотят отпускать?
Я заколебался. Я знал ответ, но для Мобильной Пехоты. Не было уверенности, что именно это он хочет от меня услышать. Райд нетерпеливо сказал:
— Ну, давайте, мистер! У нас есть верхний предел — тысяча. Я предложил вам обсудить низший предел — один человек. Прошу учесть, что дело серьёзнее, чем, например, занятие бизнесом. Хотя и бизнес требует точного понимания ситуации. Вы же не можете выписать вексель на сумму «от одного до тысячи фунтов». А ведь разворачивание войны гораздо более серьёзное дело, чем выдача пусть даже огромной суммы денег. Не будет ли преступлением вовлечь страну (а на деле две страны) в войну ради спасения одного человека? А вдруг этот человек даже не заслуживает того? Или возьмёт и помрёт, когда сыр-бор уже разгорится? Тысячи человек погибают ежедневно в катастрофах и несчастных случаях… так стоит ли колебаться из-за одного? А теперь — ответ! Отвечайте «да» или «нет»… Не задерживайте класс.
Он взял меня за горло. И я ответил так, как ответил бы на моём месте любой десантник:
— Да, сэр!
— Что «да»?
— Неважно, тысяча человек или один. Нужно драться.
— Ага! Число пленных роли не играет. Почему?
Чёрт побери! Он меня поймал. Я знал, что ответ правильный. Но не знал почему. Райд с лёгкой иронией подбадривал меня:
— Давайте же, мистер Рико, доказывайте. Здесь мы имеем дело с точной наукой. Вы дали математический ответ, теперь должны его доказать. Ведь кто-нибудь начнёт кричать, что ваше утверждение абсурдно, что по аналогии одна картофелина стоит столько же — ни больше, ни меньше, — сколько тысяча таких же. А?
— Нет, сэр.
— Что «нет»? Доказывайте, доказывайте.
— Людей нельзя сравнивать с картошкой.
— Ну хорошо, хорошо, мистер Рико. Я думаю, мы и так сегодня уже слишком напрягли ваши усталые мозги. Завтра принесёте мне письменное доказательство. Так и быть, дам вам совет. Посмотрите ссылку номер семь к сегодняшней главе. Мистер Салмон! Как образовался нынешний политический порядок после Эпохи Смуты? И в чём его нравственное основание?
Салли начал рассказывать. В принципе никто не может толком объяснить, как сформировалась нынешняя Федерация. Словно она выросла сама собой. В конце XX века национальные правительства всех крупнейших государств полностью дискредитировали себя. Что-то должно было заполнить вакуум, и в результате во многих странах к власти пришли вернувшиеся с войны ветераны.
Они проиграли войну, у них не было работы, но они знали, как прийти к поставленной цели. Происшедшее не было революцией, события больше походили на 1917 год в России: система развалилась, образовался тот самый вакуум.
Как утверждают историки, движение ветеранов зародилось в Шотландии.
Бывшие вояки собрались, чтобы прекратить волнения и беспорядки. Позже они решили никого, кроме ветеранов, в свой комитет не принимать: доверяли только друг Другу. Постепенно чрезвычайная мера стала конституционной практикой.
Возможно, те самые шотландские ветераны и решили первыми, что не стоит подпускать к управлению государством слабых, продажных, алчных и тому подобных штатских. «Они вертятся, как флюгеры на ветру, а мы можем повернуть общественное развитие в нужную сторону», — так, наверное, говорили о штатских ветераны. Историки утверждают, что тогда антагонизм между штатскими людьми и вернувшимися с войны солдатами был гораздо глубже, чем можно сейчас себе представить, Салли пересказывал всё это, пока Райд его не остановил:
— К завтрашнему дню приготовьте краткое изложение событий, в три тысячи слов… Мистер Салмон, не могли бы вы мне назвать причину — не историческую, не теоретическую, а чисто практическую, — почему в наше время статус гражданства предоставляется только отслужившим в армии ветеранам?
— Э-э… потому, что эти люди прошли отбор, сэр. Они способнее.
— Это надо же!
— Сэр?
— Вам не понятно? Я хотел сказать, что вы сообщили нам абсолютно нелепую вещь. Армейцы отнюдь не умнее штатских. Часто штатские превосходят нас интеллектуально. Этот факт, кстати, лёг в основу попытки переворота перед принятием Договора в Нью-Дели. Так называемое «восстание учёных»; дайте бразды правления интеллектуалам, и вы получите рай на земле.
Переворот не удался. Развитие науки само по себе не есть благо, несмотря на все те импульсы, которые она придаёт движению общества по пути прогресса.
Учёные — и теоретики, и практики — зачастую настолько эгоцентричны, что у них просто отсутствует чувство социальной ответственности. Ну, я дал подсказку, мистер.
Салли немного подумал, потом сказал:
— Значит, те, кто отслужил в армии, более дисциплинированны, сэр.
С третьей своей жертвой майор был мягок:
— Простите, но вашу теорию трудно подтвердить фактами. И вы, и я, пока мы находимся на службе, не имеем права голосовать. А когда человек увольняется, влияние армейской дисциплины явно ослабевает. Уровень преступности среди ветеранов почти такой же, как и среди штатских. К тому же вы забыли, что в мирное время большинство служит в небоевых видах войск, где весьма мягкие дисциплинарные обязательства…
Майор улыбнулся.
— Я задал вам коварный вопрос, мистер Салмон. На самом деле реальная причина столь продолжительной деятельности существующей системы та же, что у любой другой долгоиграющей структуры. Она хорошо работает. Все политические системы в истории человечества пытались добиться совершенного общественного порядка, предоставляя право управления ограниченному числу лиц. В надежде, что они будут достаточно мудры, чтобы пользоваться своим правом для общего блага. Даже так называемые «неограниченные демократии» отстраняли от голосования и управления более четверти своего населения — по возрасту, месту рождения, отношениям с полицией и т. д. Майор саркастически ухмыльнулся:
— Я никогда не мог понять, почему тридцатилетний дурак проголосует лучше пятнадцатилетнего гения… Но так уж у них было устроено. И они за это поплатились.
И вот на протяжении очень долгого времени существует наша политическая система… и работает хорошо. Многие недовольны, но никто никогда всерьёз не восставал против. Каждому обеспечена величайшая в истории личная свобода. Юридических ограничений мало, налоги низки, уровень жизни высок насколько позволяет уровень производства. Преступности почти нет. Почему?
Не потому вовсе, что те, кто голосует, лучше остальных. Это мы уже выяснили. Мистер Тамману, не объясните ли вы нам, почему же нынешняя система политического устройства работает лучше, чем у наших предков?
Я не знал, откуда у Клайда Тамману такая странная фамилия. Кажется, он был из Индии.
— Э-э… насколько мне кажется, потому, что избиратели — сравнительно малая группа. Они отвечают за свои решения и стараются учесть возможные последствия…
— Не будем гадать, мы занимаемся точной наукой. К тому же вам кажется неправильно. Облечённых властью всегда было немного при всех предшествующих политических системах. Ещё одно замечание: на разных планетах люди, получившие статус гражданина, составляют разный процент в общем числе населения — от восьмидесяти на Искандере до трёх на некоторых других планетах Федерации. Так в чём разница между нашими избирателями и избирателями прошлого? Мы тут много думали да гадали, так что я позволю себе высказать суждение, которое, на мой взгляд, является очевидным и объективным. При нашей политической системе каждый голосующий и каждый государственный чиновник — это человек, который тяжёлой добровольной службой доказал, что интересы группы, коллектива он ставит выше интересов собственных. Это чрезвычайно важное отличие. Человек может быть не таким уж умным, мудрым, он может ошибаться. Но в целом его деятельность будет во сто крат полезнее для общества, чем деятельность любого класса или правителя в прошлом.
Майор притронулся к специальным часам на руке.
— Может ли кто сказать, почему против нашей политической системы никогда не совершалось революций? Хотя раньше на Земле не было ни одного правительства, которое бы не сталкивалось с восстаниями. Ведь мы довольно часто слышим громкие жалобы тех или иных жителей Федерации?
Один из кадетов постарше решился ответить.
— Сэр, революции просто невозможны.
— Так. Но почему?
— Потому что революции, то есть вооружённые восстания, требуют не только недовольства, но и прямой агрессивности. Революционер (если он настоящий революционер) — это человек, который желает драться и даже умереть за своё дело. Но если вы отделите наиболее агрессивных и сделаете из них сторожевых псов, овечки никогда не доставят вам беспокойства.
— Неплохо сказано. Аналогии всегда условны, но эта близка к фактическому состоянию дел… Теперь время ваших вопросов. Кто хочет спросить?
— Гм… сэр, а почему бы не сделать… почему не отменить ограничения, сделать службу обязательной для всех? И тогда все смогут голосовать и избираться…
— Молодой человек, вы можете вернуть мне зрение?
— Что, сэр? Но… конечно, нет, сэр…
— Я думаю, что это было бы даже легче, чем внедрить какие-то моральные ценности — например, ответственность перед обществом — в сознание человека, который этих ценностей не признает, не хочет их знать и вообще не хочет нести никакой социальной ответственности. Именно поэтому так трудно поступить на Службу и так легко с неё уйти. Ответственность перед обществом — не перед семьёй или какой-нибудь группой — требует воображения, потому что требует преданности некой идее, долгу и другим высоким ценностям. Если же всё это впихивать в человека насильно, то его, извините за выражение, просто стошнит, и он окажется таким же пустым, как был до этого…
Майор Райд держал нас в чёрном теле, постоянно забрасывая срочными заданиями. Но неожиданно для себя я заинтересовался его предметом. Уже в конце курса решил записать свои размышления, и вот, что у меня вышло.
Требуется доказать: войны и общественная мораль имеют в своей основе одни и те же генетические причины.
Краткое доказательство: причиной всех войн является демографическое давление.
В основе общественной морали, всех известных входящих в неё правил лежит инстинкт самосохранения. Соответствие морали — залог выживания на неиндивидуальном уровне. Так отец жертвует своей жизнью, чтобы спасти своих детей. Но поскольку демографическое давление повышается в результате выживания всё большего числа людей, постольку можно утверждать, что войны, порождаемые этим давлением, проистекают из тех же глубинных человеческих инстинктов, что и общественная мораль.
Проверка доказательства: есть ли возможность избежать войн путём уничтожения демографического давления? Возможно ли снизить демографическое давление путём создания такого морального кодекса, который приводил бы численность населения в соответствие с имеющимися ресурсами?
Не обсуждая эффективность и нравственность планирования рождаемости, укажем сразу, что любая популяция, ограничивающая свой рост, рано или поздно вытеснялась и уничтожалась другим видом, который увеличивал численность и стремился занять новые территории.
Тем не менее предположим, что человеческой расе удалось создать баланс между уровнем рождаемости и смертности так, чтобы численность населения соответствовала территории занятых планет. Всё ли будет тихо и спокойно?
Очень скоро на арене появятся баги, которые начнут безжалостно убивать не желающее больше воевать племя, и через некоторое время Вселенной придётся о нас забыть. Кстати, этот вариант никто пока ещё не отменял. Или мы будем размножаться и разрастаться и уничтожим багов, или они займут наше место. Потому что оба племени достаточно сообразительны, решительны и претендуют на одну и ту же территорию.
А если мы победим и не будем ограничивать рост населения? Как быстро демографическое давление заставит нас заселить всю Вселенную так, что и яблоку негде будет упасть? Ответ может многих удивить, но произойдёт это очень быстро — за период, который можно считать мигом на фоне всей истории человеческой расы.
Но есть ли у человека право заселять Вселенную? Человек есть то, что он есть, — дикое животное с могучим инстинктом выживания и самосохранения.
К тому же довольно хитрое, способное успешно конкурировать с другими разумными видами. Если принять этот факт, то все разговоры о морали, войнах, политике кажутся чепухой. Истинная мораль проистекает из чёткого сознания того, что собой представляет человек. Что он есть на самом деле, а не в воображении сюсюкающих о добродетели профанов. Вселенная сама даст нам знать — имеем ли мы право на её освоение или нет.
А пока Мобильная Пехота должна быть на своём месте — на переднем крае боя за выживание расы.
Накануне выпуска каждого из нас прикомандировали к боевому кораблю для прохождения короткого срока службы под надзором опытного офицера. Это была как бы промежуточная проверка перед тем, как допустить нас к последней экзаменационной сессии. Проверка считалась очень важной: офицер-инструктор имел полномочия «резать». Оставалось право подать на апелляцию и собрать комиссию из других инструкторов, но подобных случаев за всю историю Кадетского корпуса не бывало. Ребята, которых по той или иной причине «зарезали», больше в корпусе не появлялись.
Иногда они пропадали и по другой причине. Кадеты гибли не так уж редко — ведь нас прикрепляли к кораблям, которые готовились идти в бой. Однажды после ланча всем офицерам-кадетам из нашей роты приказали собрать вещи и через полчаса отбыть. Я не успел дообедать, как оказался командиром роты.
Как и капральские шевроны новобранцев, эта должность приносила только лишние хлопоты, но через два дня пришёл и мой вызов. Я прибежал к кабинету начальника корпуса с вещевым мешком за спиной, начиная чувствовать знакомое возбуждение. Я вдруг остро ощутил, как мне надоело до боли в глазах зубрить по ночам уроки, выглядеть дурачком в классе при свете дня. Несколько недель в компании боевых ребят, в бодрящей обстановке — вот что так не хватало Джонни!
Меня обогнал строй недавно набранных в корпус кадет с сержантом, бегущих рысью. Сплошь угрюмые лица — такое выражение появляется у каждого кадета примерно через неделю после прибытия в корпус, когда он понимает, что допустил ошибку, решив стать офицером. А я вдруг поймал себя на том, что напеваю весёлый мотивчик, и оборвал мелодию только у дверей начальника.
Двое других были уже там — кадеты Хассан и Берд. Хассан считался у нас в классе самым старым, а я, глядя на него, всегда вспоминал древнюю сказку о волшебном (и, кажется, не очень добром) существе, выпущенном рыбаком из бутылки. Зато невысокий Берд походил на воробья — внушительности в нём не было никакой.
Мы наконец вошли в святая святых Кадетского корпуса. Начальник сидел в своей неизменной коляске, в которой обычно разъезжал по корпусу. Он вставал с неё только на субботних парадах, что, наверное, причиняло сильнейшую боль, но никак не отражалось на его лице.
Полковник Нельсон долго разглядывал нас, потом сказал:
— Доброе утро, джентльмены, устраивайтесь поудобнее.
Я уселся в одно из мягких кресел, но комфорта не почувствовал.
Полковник подъехал к агрегату у стены, который оказался кофеваркой. Одну чашку он взял себе, остальные предложил нам. Кофе мне не хотелось, но не может же кадет нарушить традиции гостеприимства.
Прихлёбывая из чашки, полковник завёл неспешную беседу. Он что-то рассказывал сам, что-то спрашивал у нас. Оказывается, нам предстояло занять должности временно исполняющих обязанности лейтенантов третьего ранга.
Звание, нужное нам как собаке пятая нога. В табели о рангах оно стояло где-то между сержантом флота и нормальным офицером. Если кто-нибудь когда-нибудь и отдавал честь третьему лейтенанту, то это всего-навсего означало, что в данном отсеке корабля не всё в порядке с освещением.
— …В вашем патенте будет значиться «третий лейтенант», — продолжил Нельсон, — но практически ваш статус не изменится. К вам будут обращаться «мистер», и единственной переменой в форме станут небольшие — даже немного меньше, чем у кадет, — погоны со звёздочкой. Вы полностью подчиняетесь инструктору…
…Максимум, что вы можете делать в бою, — выполнять приказы. Если погибнет командир отряда и вы решитесь отдать приказ рядовому, пусть даже прекрасный, разумный и нужный приказ, то совершите ошибку, и рядовой может быть потом наказан, если послушается вас. Кадет не только не имеет отношения к командованию, он как бы вообще не солдат. Он — студент, которому ещё только предстоит стать солдатом — или в ранге офицера, или в звании, которое у него было до кадетского корпуса. Кадет подчиняется армейской дисциплине, но он не в армии. Вот почему…
Пустота. Пришедшая мне в голову мысль так потрясла меня, что я перестал его слушать. Если считается, что кадет вне армии, то…
— Полковник! — Я, кажется, перебил его, но мне было всё равно.
— Э, говорите, молодой человек. Мистер Рико.
Удивляя самого себя, я продолжил:
— Но… если мы не в армии… значит, мы не принадлежим к Мобильной Пехоте? Сэр.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Это вас беспокоит?
— Ну… похоже, мне это не нравится, сэр. — На самом деле я просто не мог об этом подумать. Такое чувство, как будто тебя раздели.
— Я понимаю вас. — Моё трепыхание, кажется, его только порадовало. — Но вам лучше не утруждать себя, оставьте все на моей совести. В том числе и вопросы космического законодательства.
— Но…
— Это приказ, формально вы не относитесь к Мобильной Пехоте, но она не забыла вас. В Мобильной Пехоте никогда не забывают своих, где бы они ни находились. Если вас прямо сейчас, в данный момент, настигнет смерть, вы умрёте как второй лейтенант Джон Рико, Мобильная Пехота… — Полковник остановился. — Мисс Кендрик, с какого корабля мистер Рико?
— С «Роджера Янга», — последовал немедленный ответ секретарши.
— Спасибо. — И он продолжил: — Боевой корабль «Роджер Янг», Второй отряд, Третий полк, Первая дивизия Мобильной Пехоты — «сорвиголовы»…
Хорошие у вас там ребята, мистер Рико, гордые, и багам спуску не дают. В конце пути вас в любом случае припишут к этому подразделению, и таким образом ваше имя окажется среди их имён в Мемориальном Зале. Именно поэтому мы всегда производим погибшего в бою кадета в офицеры, чтобы отправить на вечный покой к своим…
Берд ждал меня на крыше здания в аэрокаре. Он бросил взгляд на мои книги и ухмыльнулся:
— Ничего себе. Ладно уж, если мы на один корабль, так и быть, помогу.
Тебя на какой закинули?
— «Сторожевой».
— Жаль. Меня на «Москву».
Я залез в кар, проверил программу маршрута, и мы взлетели. Берд продолжал:
— Ты у нас ещё не самый загруженный. Хассан, кроме математики, взял учебники ещё по двум предметам. Жалко, что ты не на «Москву», а то бы помог тебе с математикой.
Берд ничуть не пижонил, предлагая себя в репетиторы. Это был стопроцентный профессорский сынок, и только значки, шевроны и погоны говорили, что он к тому же ещё солдат.
В корпусе Берд не изучал математику, а преподавал. Как Суцзуми, который обучал нас дзюдо в лагере Курье. Мобильная Пехота не даёт пропасть талантам, точно так же поступают и в корпусе. Берд уже в восемнадцать лет имел учёную степень по математике, и совершенно естественно, что его в порядке исключения назначили на часы занятий по этому предмету инструктором. Что, правда, не мешало сержантам отчитывать его по утрам.
Но, надо признать, отчитывали его редко. Берд удивительно сочетал в себе высокий интеллект, солидное образование, здравый смысл, силу воли и мужество. Не сомневаюсь, что в корпусе на него смотрели как на будущего генерала. Ребята прикидывали, что, если продолжится война, он к тридцати будет командовать бригадой.
Я и в мечтах не позволял себе забираться так высоко.
— Будет до жути обидно и стыдно, — сказал я, — если Хассана вышибут.
При этом я думал, как будет стыдно, если вышибут меня.
— Всё с ним будет нормально, — бодро сказал Берд. — Они, конечно, заставят его попотеть и помучиться, ну да он тоже не лыком шит. В крайнем случае Хассан не так уж много потеряет, даже если его вышибут.
— Что-что?
— А ты не знал? Он уже перед корпусом служил в ранге первого лейтенанта. По «полевому патенту», естественно. Не сдаст экзамены, пойдёт опять тем же первым полевым. Не веришь, можешь посмотреть в правилах…
Это правило я знал. Если я, например, завалю математику, то стану опять сержантом: это, наверное, будет так же приятно, как если бы хлопнули по лицу мокрой рыбиной… О, Господи… Сколько раз я просыпался среди ночи в своей комнате от мысли, что мне придётся уйти из Кадетского корпуса несолоно хлебавши…
Но с Хассаном мне было не всё понятно.
— Погоди, — запротестовал я, — он отказался от первого лейтенанта, причём от постоянного патента… а теперь его сделают временным третьим… с тем, чтобы потом он стал вторым? Ты сумасшедший? Или он?
Берд улыбнулся:
— Ровно настолько, чтобы работать в Мобильной Пехоте.
— Но… нет, я не понимаю.
— Конечно. Дело в том, что у Хассана просто не хватает образования.
Поэтому шансов продвинуться выше в пехоте у него не было. Я лично уверен, что он мог бы командовать в бою полком, если кто-то хорошо спланирует операцию. Но командование в бою — лишь часть того, что должен уметь делать офицер, тем более офицер высокого ранга. Чтобы командовать штабом или только спланировать единичную операцию и провести её, необходимо знать теорию игр, операционный анализ, математическую логику, пессимистический синтез и дюжину других предметов. В принципе, ими можно овладеть и самому, если есть фундамент. Но и тогда не подняться выше капитана или, в крайнем случае, майора. Выходит, Хассан знает, что делает.
— Теперь понятно, — сказал я медленно. — Но, Берди, ведь полковник Нельсон должен был бы знать, что Хассан был офицером… что он в любом случае офицер.
— Что? А, да, конечно.
— Но Нельсон говорил с нами так, как будто между нами нет разницы. Он прочитал лекцию всем троим.
— Не совсем так. Ты заметил, что, когда полковник поднимал какой-нибудь практический вопрос, он всегда обращался к Хассану?
Я вспомнил, что так оно и было.
— Берди, а в каком ты звании?
Аэрокар приземлялся. Берд помедлил, сосредоточив внимание на посадке, потом улыбнулся:
— Рядовой. Поэтому я вовсе не хотел бы, чтобы меня вышибли.
Я фыркнул.
— Скажешь тоже. Тебе-то уж ничего не грозит!
Я поразился, что ему не дали хотя бы капрала, но потом подумал, что он, видимо, сразу проявил себя хорошо и его послали в Кадетский корпус. Ему не было и двадцати, вроде бы молодой, но ведь шла война…
Берд улыбнулся ещё шире и сказал:
— Поглядим.
— У тебя всё будет отлично. Это Хассан и я должны беспокоиться.
— Думаешь? А мне кажется, что мисс Кендрик, например, меня невзлюбила.
Он открыл дверцу кара и насторожился. — Послушай, это же меня вызывают. Я побежал. Пока!
— До встречи, Берди.
Больше мы с ним не виделись. И экзаменов он не сдавал. Спустя две недели ему было присвоено звание офицера. В корпус прислали его погоны и указали место последнего назначения — «Раненые львы», посмертно.
Назад: Глава 10
Дальше: Глава 12
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий