Игра Эндера

13. ВАЛЕНТИНА

– Дети?
– Брат и сестра. Там такие лисьи петли… пишут для одной компании, оплату получают на другую, допуск через третью. И все анонимно или через подставных лиц. С нас семь потов сошло, прежде чем разобрались.
– И что же они скрывают?
– Думаю, им есть что скрывать. Скорее всего, возраст. Мальчику четырнадцать. Девочке двенадцать.
– Кто из них Демосфен?
– Девочка. Которой двенадцать.
– Простите. Я понимаю, что на самом деле нет повода для смеха, но просто не мог удержаться. Всё это время мы тряслись, пытались убедить русских не принимать Демосфена всерьёз и поднимали на щит Локи, силясь доказать, что не все американцы – параноидальные шовинисты и «ястребы». Брат и сестра. Несовершеннолетние.
– Их фамилия Виггин.
– Ага. Совпадение?
– Наш Виггин – третий. Эти – первый и вторая.
– Восхитительно. Русские никогда не поверят…
– Что мы не управляем Демосфеном и Локи. Что они не находятся под таким же строгим контролем, как наш Виггин.
– А что, если это заговор? Что, если кто-то управляет этими двумя?
– Мы не засекли никаких контактов между ребятишками и взрослыми, что могли хотя бы повлиять на них, не говоря уже об управлении. Таких людей немного.
– Вы хотите сказать, что существует способ связи, который не удаётся засечь? Трудно поверить, что двое школьников…
– Я разговаривал с полковником Граффом, когда он прибыл из Боевой школы. По его мнению, ничто из того, что до сих пор делали эти детки, не выходит за пределы их возможностей. Только темпераменты разные. Однако Графф был чрезвычайно удивлён, как он выразился, ориентацией обоих персонажей. Демосфен, безусловно, девочка, но Графф сказал, что эту Валентину не приняли в Боевую школу из-за ярко выраженного миролюбия, склонности к компромиссам и гипертрофированной способности к сопереживанию.
– Ну, это точно не Демосфен.
– А у мальчишки душа шакала.
– А кого это у нас недавно превозносили как «единственный незашоренный ум Америки»?
– Очень трудно понять, что происходит на самом деле. Но Графф советует – и я с ним согласен – оставить их в покое. Не выдавать. Ничего не докладывать наверх, кроме одного: нами, мол, достоверно установлено, что Демосфен и Локи не имеют контактов за пределами страны и не связаны ни с одной из внутренних группировок, ну, за исключением тех, что открыто действуют в компьютерных сетях.
– Другими словами, дать им карт-бланш.
– Я знаю, что Демосфен кажется опасным, особенно потому, что у него, вернее, у неё так много последователей. Но куда важнее то, что мальчик, а он куда более честолюбив, выбрал для себя взвешенную, умеренную, мудрую позицию. И ещё – пока они просто говорят. У них есть влияние, но нет власти.
– По-моему, влияние и есть власть.
– Как только станет ясно, что они сбиваются с круга, мы выдадим их.
– Это может сработать только в ближайшие несколько лет. Чем дольше мы ждём, тем старше они становятся.
– Ты знаешь, что русские выдвигаются к границе. Всегда существует вероятность, что Демосфен прав. И потому…
– Лучше иметь его рядом, под рукой. Хорошо. Мы скажем, что они чисты. Но слежку продолжим. И, конечно, надо найти способ успокоить русских.

 

Несмотря на постоянно возникающие сложности, Валентине нравилось быть Демосфеном. Её колонку теперь публиковали почти все информационные каналы страны, и было очень приятно следить, как огромные суммы накапливались на счетах её поверенных. Время от времени они с Питером вносили пожертвования в фонды кандидатов или партий. Тщательно рассчитывали размер вклада: цифра должна быть достаточно большой, чтобы её заметили, и достаточно скромной, чтобы у кандидата не создалось впечатления, что его подкупают. Валентина получала теперь столько писем, что одна из фирм, для которой она писала, наняла секретаршу, чтобы отвечать на всякую бумажную мелочь. Много радости доставляли письма от важных людей из американского или международного правительства, иногда дружелюбные, чаще враждебные, и всегда автор пытался осторожно выяснить, что у Демосфена на уме. Эту корреспонденцию они с Питером всегда читали вместе. Их смешило до слёз, что такие письма пишут детям и даже не подозревают об этом.
Временами Валентине становилось стыдно. Отец регулярно читал Демосфена и не читал Локи, даже слышать о нём не хотел. За обедом он очень часто цитировал и одобрял очередное заявление Демосфена. Питер ухмылялся: это нравилось.
– Смотри-ка, и простые люди слушают нас.
Но Валентине казалось, что это унижает отца. Если бы тот узнал, что статьи писала она, да ещё не веря в половину собственных утверждений, он был бы пристыжен и рассержен.
Однажды в школе она чуть не втравила их в неприятности. Учитель истории задал написать сравнительную характеристику взглядов Локи и Демосфена, опираясь на их последние статьи. Валентина по беспечности настрочила прекрасную аналитическую работу. И ей потребовалось два часа, чтобы уговорить директора не публиковать её эссе на том же самом канале, где начинал когда-то печататься Демосфен. Питер был в бешенстве:
– Ты пишешь совсем как Демосфен. Вы слишком похожи. Мне следовало бы убить Демосфена сейчас, ты выходишь из-под контроля.
Питер часто приходил в ярость по пустякам. Но куда больше брани её напугало молчание. Демосфен получил приглашение занять место в Президентском Совете по Образованию Будущего. Престижная синекура. Валентина думала, что Питер обрадуется, но вышло наоборот.
– Откажись, – сказал он.
– Почему? – удивилась она. – Это будет совсем нетрудно, и они сказали, что, уважая стремление Демосфена сохранить инкогнито, будут проводить заседания по компьютерной сети. Это делает Демосфена респектабельнее и…
– …И ты счастлива, что получила приглашение раньше меня.
– Питер, но это же не ты и я. Это Демосфен и Локи. Мы их придумали, только и всего. Они не настоящие. Да и, кстати, приглашение вовсе не означает, что Демосфен им нравится больше, чем Локи. Просто Демосфена поддерживает больше народу. Ты же знаешь, что это правда. Это назначение должно польстить шовинистам и всем, кто кричит о «красной угрозе».
– Всё должно быть наоборот. Это Локи должен пользоваться уважением.
– Так он и пользуется! Настоящее доверие всегда приходит позже, чем официальное признание. Питер, не злись на меня за то, что я хорошо исполняла твои распоряжения.
Но он всё же дулся несколько дней, и с тех пор ей пришлось самой изобретать темы для выступлений, потому что Питер перестал говорить, о чём надо писать. Наверное, он считал, что от этого статьи Демосфена станут хуже и тот начнёт терять популярность, но вышло так, что перемены к худшему никто не заметил, если она вообще была. И скорее всего, Питера ещё больше разозлило, что Валентина не прибежала к нему, моля о помощи. Она была Демосфеном так долго, что уже не нуждалась в подсказках.
И поскольку переписка с другими политически активными гражданами росла, она начала узнавать много нового, получать информацию, практически недоступную обычной публике. Некоторые военные, писавшие ей, иногда выдавали ей секретную информацию, сами того не желая. Они с Питером складывали кусочки мозаики и получали интересную и довольно жуткую картину деятельности стран Варшавского Договора. Русские действительно готовились к войне. К долгой, кровавой наземной войне. Демосфен не ошибался, когда заподозрил страны Варшавского Договора в заговоре против Лиги.
Итак, Демосфен обрёл собственную жизнь. Время от времени, особенно сочиняя статьи, она ловила себя на том, что думает, как Демосфен. Что соглашается с позицией, которую только что тщательно сконструировала. А читая статьи Локи, иногда просто удивлялась, как это он не видит, что происходит на самом деле.
Наверное, когда носишь маску, она рано или поздно прирастает к лицу. Валентина испугалась этой мысли, обдумывала её несколько дней, а затем использовала в статье, чтобы доказать: политиканы, уступающие русским во имя мира, обязательно кончат тем, что станут их рабами, – не смогут выйти из привычной колеи. Это был хороший удар по правящей партии, и она получила много интересных писем. И уже не боялась, что до определённой степени стала Демосфеном. Он намного умнее, чем они с Питером рассчитывали.

 

Графф ждал её у ворот школы. Стоял, прислонившись к своей машине. Полковник был в штатском и здорово набрал вес за этот год. Потому она его не сразу узнала. Но он двинулся ей навстречу, и Валентина всё же вспомнила его имя, прежде чем он успел представиться.
– Я не стану больше писать писем, – сказала она. – Мне и первого не следовало писать.
– Тебе не нравятся ордена?
– Не очень.
– Поехали со мной, Валентина.
– Я не сажусь в машину к незнакомым людям.
Он протянул ей бумагу. Это было разрешение, подписанное её родителями.
– Хорошо. Куда мы едем?
– Повидать одного молодого солдата, проводящего отпуск в Гринсборо.
Она села в машину.
– Эндеру только десять, – сказала она. – А вы утверждали, что он сможет получить первый отпуск, только когда ему исполнится восемнадцать.
– Он перескочил через пару ступенек.
– Так у него всё хорошо?
– Спроси его самого.
– Почему только я? Почему не вся семья?
– Эндер воспринимает мир по-своему, – вздохнул Графф. – Мы едва уговорили его встретиться с тобой. Питер и родители не интересуют его. Видишь ли, жизнь в Боевой школе была очень… насыщенной.
– Вы хотите сказать, что он сошёл с ума?
– Наоборот, он самый разумный человек из всех, кого я знаю. И прекрасно понимает, что родителям вовсе не хочется воскрешать давно похороненную привязанность. Что же касается Питера, мы даже не предлагали встретиться с ним, лишив Эндера возможности послать всех к чёрту.
Они свернули как раз за озером Брэндит и ехали по дороге, которая то взбегала на холмы, то спускалась с них, пока не добрались до ограды. За ней на вершине холма виднелся домик из белого камня. Дом стоял на перешейке между озером Брэндит и маленьким пятиакровым частным озерцом.
– Это поместье принадлежало фирме Мэдли. «Мойтесь туманом!» Знаешь? – сказал Графф. – Международный флот купил его с торгов двадцать лет назад. Эндер настоял на том, чтобы ваша беседа не прослушивалась. Я обещал ему, что так и будет, а чтобы обеспечить полное уединение, мы отправим вас разговаривать на озеро – на плот, который он построил своими руками. Но предупреждаю, потом я задам несколько вопросов. Ты, конечно, можешь не отвечать, но я надеюсь, что ты всё же ответишь.
– У меня нет купальника.
– Найдём.
– С маленьким микрофоном, да?
– Мы должны хоть немного доверять друг другу. Например, я прекрасно знаю, кто такой Демосфен.
Дрожь страха пробежала по телу, но она смолчала.
– Мне рассказали, когда я прилетел сюда из Боевой школы. Сейчас только шесть человек во всём мире знают, кто вы такие. Я не говорю о русских: только Бог ведает, до чего им удалось докопаться. Но Демосфену нечего бояться нас. Демосфен может быть уверен в нашей скромности. Так же, как я верю: Демосфен не расскажет Локи обо всём, что случилось сегодня. Взаимное доверие, да?
Валентина не могла понять, кому они симпатизируют – Демосфену или же ей, Валентине Виггин. Если Демосфену – она не может им доверять. Просьба ничего не говорить Питеру означает, что собеседник прекрасно понимает разницу между ними. Между Валентиной и Демосфеном. Ей не пришло в голову, а способна ли она сама отделять его от себя или наоборот?
– Вы сказали, что он построил плот. Как долго он живёт здесь?
– Два месяца. Мы думали, что он задержится здесь на пару дней, но, видишь ли, Эндер не особенно хочет продолжать обучение. Вот так.
– О, значит, я – опять лекарство.
– В этот раз мы не можем перекраивать письмо. Придётся пойти на риск. Нам очень нужен твой брат. Человечество в опасности.
Валентина повзрослела и понимала, что мир действительно висит на волоске. И она слишком долго была Демосфеном, чтобы отказаться от исполнения долга.
– Где он?
– На причале.
– Где купальник?

 

Эндер не помахал рукой, когда увидел, что она спускается по склону холма, не улыбнулся, когда она вступила на шаткий плавучий настил лодочного причала. Но Валентина знала, что он рад встрече, потому что не сводил глаз с её лица.
– Ты больше, чем мне помнилось, – сказала она невпопад.
– Ты тоже, – ответил он. – И ещё я помнил, что ты очень красивая.
– Память часто шутит с нами.
– Нет, твоё лицо осталось прежним. Просто я перестал понимать, что такое красота. Пошли. Давай уплывём подальше.
Она неуверенно посмотрела на маленький плот.
– На нём нельзя вставать в полный рост, в остальном – всё в порядке. – Он перебрался на плот, как паук, опираясь лишь на кончики пальцев. – Это первая вещь, которую я сделал своими руками. Помнишь, как мы строили дома из кубиков? Питероустойчивые дома.
Валентина рассмеялась. Когда-то они развлекались, строя здания, которые стояли даже после изъятия большей части опорных конструкций. А Питер вынимал кубик-другой, и конструкция становилась настолько хрупкой, что рассыпалась при первом же прикосновении. О да, Питер был ослом, но он придавал особый вкус всем их занятиям.
– Питер изменился, – сказала она.
– Давай не будем говорить о нём.
– Хорошо.
Она переползла на плот, хотя и не так ловко, как Эндер. Он взял весло и медленно вывел утлое сооружение на середину озерца. Валентина вслух заметила, что он стал сильным и очень загорел.
– Силу я набрал в Боевой школе, а загар приобрёл здесь, на озере. Много времени провожу в воде. Когда плывёшь, чувствуешь себя невесомым. Я тоскую по невесомости. И ещё, когда я в озере, земля вокруг загибается кверху, куда ни посмотри.
– Как будто живёшь в кастрюле.
– Четыре года я и жил в кастрюле.
– Значит, теперь мы незнакомцы?
– Разве нет, Валентина?
– Нет, – сказала она, потянулась и погладила его по ноге, а потом вдруг ухватила Эндера под колено, за самое «щекотное» место.
В тот же миг он поймал её запястье и стиснул железной хваткой, хотя его ладони были меньше, чем у сестры, а руки казались такими тонкими и слабыми. В глазах Эндера промелькнуло пугающее выражение, потом он расслабился.
– Ах да, – сказал он. – Раньше ты щекотала меня.
– Больше не буду, – сказала она, убирая руку.
– Хочешь поплавать?
В ответ она перевалилась через край плота. Вода была чистой и прозрачной – и никакой хлорки. Она немного поплавала, потом вернулась на плот и улеглась, чтобы погреться на солнышке. Оса описала круг над её головой, а затем приземлилась рядом, на край плота. Валентина заметила её, в другой раз она, скорее всего, испугалась бы. Но не сегодня. Пусть себе ползает по плоту, пусть жарится на солнышке.
Плот качнулся, она повернула голову и увидела, как Эндер отнял у осы жизнь одним движением пальца.
– Эта порода очень вредная, – объяснил Эндер, – они жалят, не дожидаясь, пока их обидят. – Он улыбнулся. – Я сейчас изучаю стратегию предупредительных, превентивных действий. Никто никогда не побеждал меня. Я лучший солдат, какой у них только был.
– Кто бы стал ожидать меньшего? – отозвалась Валентина. – Ты же Виггин.
– Что ты хочешь сказать?
– Это значит, что ты способен изменять мир. – И она рассказала ему про заговор.
– Сколько теперь Питеру, четырнадцать? И он уже мечтает завоевать мир?
– Он метит в Александры Великие. А почему бы и нет? Почему бы и тебе не метить?
– Мы не можем стать Александром оба.
– Две стороны одной медали. А я – металл между ними.
Произнося эти слова, она сомневалась в их правдивости. Последние несколько лет она делила с Питером так много, что научилась понимать его, несмотря на презрение. А Эндер всё это время оставался воспоминанием. Очень маленький хрупкий мальчик, нуждавшийся в её защите. Не этот темнокожий паренёк с ледяными глазами, только что убивший осу… «Может быть, и он, и Питер, и я одинаковые и всегда были такими? Может быть, мы считаем себя разными просто из зависти?»
– У медали есть недостаток: когда одна сторона наверху, другая – внизу.
«Думаешь, что теперь ты внизу?» – промелькнуло в голове Валентины.
– Они хотят, чтобы я вернула тебе интерес к занятиям.
– Это не занятия, это игры. Всё время игры, от начала и до конца. И они меняют правила, как только их левой ноге захочется. – Эндер вяло поднял руку. – Посмотри. Видишь ниточки, сестрёнка?
– Но ты ведь тоже можешь их использовать.
– Только когда они хотят, чтобы их использовали. Только когда они думают, что используют меня. Нет, это слишком тяжело. Я больше не хочу играть. Каждый раз, когда все начинает устраиваться, когда я осваиваюсь с положением вещей, когда мне становится хорошо, они втыкают ещё один нож. Всё время, что я живу здесь, меня мучают кошмары. Мне снится, что я в Боевой комнате, только вместо невесомости они играют с гравитацией. Всё время изменяют направления. И я никак не могу опуститься на ту стену, на которую хочу попасть. И прошу, прошу хотя бы дать мне долететь до двери, но они не отвечают и всё время засасывают меня обратно.
Валентина услышала злость в его голосе и решила, что она тому причиной.
– Полагаю, они привезли меня для этого. Чтобы засосать тебя обратно.
– Я не хотел тебя видеть.
– Они мне сказали.
– Я боялся, что всё ещё люблю тебя.
– Я надеялась на то же.
– Мой страх, твоё желание – сбылись.
– Эндер, это правда. Может быть, мы молоды, но вовсе не бессильны. Если мы ещё немного поиграем по их правилам, это будет ваша игра… – Она хихикнула. – Я член Президентского Совета. Питер в бешенстве.
– Они не подпускают меня к компьютерной сети. Здесь вообще нет компьютеров, кроме тех, что контролируют систему безопасности и электричество. Древние штуки. Их установили лет сто назад, когда компьютеры работали автономно. Они забрали мою армию, даже мою парту, и знаешь… мне совсем не жаль.
– Ты хорошо проводишь время сам с собой.
– Не с собой. С воспоминаниями.
– Но ты, наверное, вспоминаешь себя.
– Нет. Я вспоминаю чужаков. Я вспоминаю жукеров.
У Валентины мурашки пошли по коже, как будто с холма подул холодный ветерок.
– Я перестала смотреть фильмы про жукеров. Все одно и то же.
– Я их раньше часами изучал. То, как они управляют кораблями в космосе. И знаешь, пока болтался здесь, на озере, в голову пришло одно смешное соображение. Я понял, что все сцены ближнего боя, рукопашной между людьми и жукерами, взяты из фильмов времён Первого Нашествия. Все съёмки сражений Второго Нашествия – их легко отличить, потому что морские пехотинцы одеты в форму Международного флота, – не показывают самих сражений. Только мёртвых жукеров, которые лежат в рубках и переходах. Никаких следов борьбы. И о той знаменитой битве, где победил Мэйзер Ракхейм, нам не показывают ни метра плёнки.
– Возможно, секретное оружие.
– Нет, нет, меня не интересует, как их тогда убивали, меня интересуют они сами. Я ничего не знаю о них, а ведь предполагается, что когда-нибудь мне придётся сражаться с ними. Я в своей жизни дрался не раз – побеждал в играх… и не только в играх. Побеждал потому, что понимал ход мыслей противника. По действиям угадывал замысел, план боя. И отталкивался от этого. Да, в этом я хорош. Проникновение в мысли других людей.
– Уж это проклятое семейство Виггин!
Валентина шутила, но боялась, что Эндер прочтёт её мысли, как читал мысли врагов. Питер всегда понимал её – или думал, что понимал, – но сам был такой свиньёй, что ей не приходилось стыдиться, когда он угадывал даже самые грязные мысли. Но Эндер… Валентина не хотела, чтобы он понял её, не хотела обнажаться перед ним. Ей будет стыдно.
– Ты думаешь, что не сможешь разбить жукеров, если не поймёшь их?
– Все ещё серьёзнее. Одиночество и безделье располагают к самоанализу. Я пытался разобраться, почему так себя ненавижу.
– Нет, Эндер.
– Не говори: «Нет, Эндер». Мне когда-то потребовалось много времени, чтобы догадаться, но поверь, я ненавидел себя. И ненавижу… Всё сводится к одному: вместе с настоящим пониманием, позволяющим победить врага, приходит любовь к нему. Видимо, невозможно узнать кого-то, вникнуть в его желания и веру, не полюбив, как он любит себя. И в этот самый миг любви…
– Ты побеждаешь. – Сейчас она не боялась его проницательности.
– Нет, ты не поняла. Я уничтожаю врага. Я делаю так, чтобы он больше никогда не смог подняться против меня. Втаптываю в землю до тех пор, пока он не перестаёт существовать.
– Нет, этого не может быть. – Страх вернулся и стал ещё сильней. «Питер смягчился, а ты… Они сделали тебя убийцей! Две стороны одной медали, но как отличить их друг от друга?»
– Я по-настоящему причинял людям боль, Вэл. Я не придумываю.
– Знаю, Эндер…
«Что он сделает со мной?»
– Видишь теперь, чем я стал, Вэл? – тихо сказал он. – Даже ты боишься меня.
Он погладил сестру по щеке так бережно, что ей захотелось плакать. Вспомнилось прикосновение мягкой детской ручки, когда они ещё не забрали его.
– Я не боюсь, – возразила она, и сейчас это было правдой.
– А следовало бы.
«Нет. Я не должна».
– Если ты останешься в воде, замёрзнешь и пойдёшь пупырышками. И ещё тебя может съесть акула.
Он улыбнулся.
– Акулы давно научились оставлять меня в покое.
Но он всё же выбрался на плот, хрупкое сооружение качнулось, его захлестнуло волной. Брызги были холодными.
– Эндер, у Питера получится… Он достаточно умён, чтобы подождать, сколько потребуется. Он пробьётся к власти, не сейчас, так позже. Я не знаю, хорошо это будет или плохо. Питер может быть жестоким, но он знает, как взять и удержать власть, а есть вероятность, что сразу по окончании войны, может быть, даже до окончания, мир опять рухнет в хаос… Страны Варшавского Договора добивались гегемонии перед Первым Нашествием. И если они попытаются добиться её после…
– То даже Питер – лучшая альтернатива.
– Ты обнаружил в себе что-то от разрушителя, Эндер. Так было и со мной. У Питера нет монополии на это качество, что бы там ни думали психологи. Но в Питере, представь себе, проснулся строитель. Он не стал добрым, но уже не стремится разрушить всё, что попадается ему на глаза. Понимаешь, власть в конечном счёте оказывается в руках у тех, кто стремится к ней. И по-моему, большинство нынешних правителей намного хуже Питера. Глупее.
– После такой рекомендации я сам готов голосовать за него.
– Иногда всё это кажется мне полным бредом. Четырнадцатилетний мальчик и его младшая сестра сговорились захватить власть над миром. – Она попыталась рассмеяться, но ей не было смешно. – Какие же мы, к чёрту, дети? Мы не дети. Никто из нас.
– А тебе не хотелось бы всё изменить?
Она попыталась представить, что стала такой же, как другие девочки в школе. Попробовала вообразить жизнь, в которой она больше не чувствует ответственности за судьбы мира.
– Это будет очень скучно.
– Мне так не кажется.
Он растянулся на плоту, будто готов был всю жизнь провести на воде.
Так и есть. Что бы ни делали с Эндером в Боевой школе, они погасили его честолюбие. Он действительно не хотел покидать свою нагретую солнцем кастрюлю.
Нет, поняла она, нет, он верит, что ему никуда не хочется, но в нём ещё слишком много от Питера. Или от неё. Никто из них не может долго оставаться счастливым без дела. Или, говоря иначе, никто из них не может быть счастливым в одиночестве.
И она снова заговорила:
– Назови мне имя, которое знает весь мир.
– Мэйзер Ракхейм.
– А если ты выиграешь следующую войну, как это сделал Мэйзер Ракхейм?
– Мэйзер Ракхейм был чудом. Резерв. Случайность. Никто не верил в него. Он просто оказался в нужном месте в нужное время.
– Но представь, что ты сделал это. Ты разгромил жукеров, и твоё имя известно повсюду, как имя Мэйзера Ракхейма.
– Пусть другие будут знамениты. Питер жаждет славы. Пусть он спасёт мир.
– Да я же, Эндер, не о славе говорю. И даже не о власти. Я говорю о случайности. Например, о той, что вынесла Мэйзера Ракхейма туда, где кто-нибудь должен был остановить жукеров.
– Если я останусь здесь, – сказал Эндер, – тогда меня там не будет. Будет кто-то другой. Пусть ему достанется случайность.
Его усталый безразличный тон вывел Валентину из себя.
– Я говорю о моей жизни, эгоцентричный ты ублюдок! – Если её слова и задели Эндера, он не показал этого. Просто лежал с закрытыми глазами. – Когда ты был совсем маленьким и Питер мучил тебя, я ведь не сидела сложа руки и не ждала, пока папа и мама придут тебя спасать. Они-то никогда не понимали, насколько Питер опасен. Я знала, что у тебя есть монитор, но не ждала, пока приедут эти. Ты знаешь, что Питер делал со мной, когда я мешала издеваться над тобой? Не знаешь?
– Заткнись, – прошептал Эндер.
И она замолчала, потому что увидела, как дрожит его грудь, потому что поняла: ему больно; она, как Питер, нашла слабое место, и удар попал в цель.
– Я не смогу их разбить, – тихо сказал Эндер. – Однажды я буду там, как Мэйзер Ракхейм, и всё будет зависеть от меня, а я не смогу ничего сделать.
– Если не справишься ты, Эндер, никто не справится. Если ты не разобьёшь их, тогда жукеры заслужили победу, потому что они сильнее и лучше нас. Это не твоя вина.
– Расскажи это мёртвым.
– Если не ты, то кто?
– Любой.
– Никто, Эндер. Я скажу тебе кое-что. Дерись и проиграй – будешь чист. Но если откажешься от попытки – вся вина на тебе. Ты убьёшь нас всех.
– Так или иначе я буду убийцей.
– А чем ещё ты можешь быть? Человечество развивало свои мозги не затем, чтобы прохлаждаться у озера. Первое, чему мы научились, – убивать. И хорошо, что научились, а то бы нас не было, а землёй владели бы тигры.
– Я никогда не мог победить Питера. Что бы ни делал, что бы ни говорил. Я не мог.
Значит, вернулись к Питеру.
– Он был старше. И сильнее.
– Жукеры тоже.
Она поняла его логику, вернее, его алогизм. Он может побеждать сколько угодно, но понимает в глубине души, что существует кто-то, способный уничтожить его. Он всегда знал, что его победы – ненастоящие, потому что есть непобедимый Питер.
– Ты хочешь разгромить Питера?
– Нет, – ответил он.
– Разбей жукеров. Потом возвращайся домой и спроси, кто такой Питер Виггин? Посмотри ему в глаза, любимый и почитаемый всем миром, – ты увидишь там поражение. Вот как ты победишь.
– Ты не поняла, – сказал он.
– Я всё поняла.
– Нет. Я не хочу побеждать Питера.
– Тогда чего же ты хочешь?
– Я хочу, чтобы он любил меня.
Она не могла найти ответа. Насколько ей было известно, Питер никого не любил.
Эндер больше ничего не говорил. Просто лежал. И лежал…
Наконец Валентина почувствовала, что устала от солнца и гудения комаров, нырнула в воду и начала толкать плот к берегу. Эндер оставался безучастным, однако неровное дыхание говорило, что он не спит. Когда они добрались до берега, Валентина вскарабкалась на причал и сказала:
– Я люблю тебя, Эндер. Больше, чем когда-либо. Что бы ты ни решил.
Он не ответил. Валентина сомневалась, что он поверил ей. Она взбиралась вверх по склону холма, проклиная тех, кто заставил её поговорить с Эндером. Потому что в конце концов она сделала то, чего они хотели. Она уговорила Эндера вернуться. И он не скоро ей это простит.

 

Эндер шагнул в дверь, всё ещё мокрый после купания. На улице смеркалось, но ещё темней было в комнате, где ожидал его Графф.
– Мы едем сейчас? – спросил Эндер.
– Если хочешь.
– Когда?
– Как только ты будешь готов.
Эндер принял душ и оделся. Он уже привык к тому, как сидела на нём штатская одежда, но всё же куда более удобными казались ему комбинезон и боевой костюм. «Я никогда больше не надену боевой костюм, – подумал он. – Это была игра Боевой школы. И она окончена». Он слышал сумасшедшее стрекотание цикад в лесах, скрежет шин по гравию на дороге за домом.
Что ещё взять с собой? Он прочёл несколько книг, но они принадлежали дому, их нельзя увезти. Единственное, чем он обзавёлся, – это плот, построенный его руками. Но плот тоже останется здесь.
Теперь в комнате, где ждал Графф, зажёгся свет. Полковник тоже переоделся. Он снова был в форме.
Они устроились рядом на заднем сиденье машины. Ехали кружным путём по просёлочным дорогам и на аэродром должны были попасть со служебного входа.
– Раньше, когда население Земли ещё росло, – заметил Графф, – здесь были только леса да фермы. Поливные земли. Дожди стекают в реки, просачиваются сквозь землю, образуя водоносные слои. Земля глубока, Эндер, и она живая, даже в самой сердцевине. Мы, люди, живём на поверхности, как водомерки на глади спокойной воды у берега.
Эндер ничего не сказал.
– Мы готовим наших командиров именно так, а не иначе, потому что у нас есть на то причины. Нам нужно, чтобы они думали определённым образом, не отвлекались по пустякам. Поэтому мы изолируем их. Тебя. Отделяем от всего остального мира. И это срабатывает. Но когда почти не встречаешь людей, когда совсем не знаешь Земли, когда живёшь среди металла, за которым космический холод, тогда так легко забыть, почему вообще надо защищать Землю. Почему мир людей стоит той цены, которую вам приходится платить.
«Значит, за этим вы привезли меня сюда, – подумал Эндер. – После яростной гонки не пожалели трёх месяцев, чтобы заставить меня полюбить Землю. Ну что ж, так и получилось. Все ваши трюки срабатывают. И Валентина. Вы использовали её, чтобы напомнить: я должен заниматься – ради её жизни. Я запомню».
– Конечно, я использовал Валентину, – как обычно, угадал его мысли Графф. – И ты можешь ненавидеть меня за это, Эндер, но имей в виду, так получилось только потому, что между вами есть нечто настоящее. Миллиарды связей между человеческими существами – вот что ты должен сохранить, спасти.
Эндер повернулся к окну и стал смотреть, как поднимаются и опускаются вертолёты и дирижабли.
Их подобрал вертолёт и понёс к космопорту Международного флота в Стампи-Пойнт. Официально космопорт носил имя какого-то покойного Гегемона, но все именовали его Стампи-Пойнт – так звался жалкий городишко, который снесли, когда строили дороги к огромным островам из стекла и бетона, выросшим по обоим берегам залива Пэмлико. Чайки и бакланы всё ещё важно вышагивали по прибрежному песку, замшелые деревья наклонялись к солёной воде, будто желая напиться. Моросил дождь, бетон стал черным и скользким, и невозможно было разобрать, где кончается дорога и начинается залив.
Графф провёл его через лабиринт проверок и перепроверок. Единственным документом служил маленький пластмассовый шарик, который Графф каждый раз доставал из кармана. Он бросал его в приёмник – и открывалась очередная дверь, люди вставали и отдавали честь; затем приёмник выплёвывал шарик, и Графф шёл дальше. Эндер заметил, что сначала все смотрели на Граффа, но по мере продвижения в глубь космопорта внимание перенеслось на него, Эндера. Служителей интересовал высокий чин Граффа, люди же посерьёзнее пытались оценить груз. И сделать выводы.
И только когда Графф уже в челноке сел и пристегнулся ремнями к сиденью, Эндер понял, что полковник летит с ним.
– Как далеко? – спросил он Граффа. – Как далеко мы полетим вместе?
– Всю дорогу, Эндер, – тонко улыбнулся Графф.
– Они что, назначили вас администратором Командной школы, полковник?
– Нет.
Значит, они отозвали Граффа с поста заведующего Боевой школой только для того, чтобы он проводил Эндера на следующее место назначения. «Неужели я и в самом деле такая важная персона?» – подумал он. И отзвуком голоса Питера в его сознание вкрался вопрос: «А как бы мне это использовать?»
Он пожал плечами и постарался переключиться на что-нибудь другое. Питер может грезить о покорении мира, а у Эндера другие мечты. Но, вспомнив жизнь в Боевой школе, Эндер пришёл к выводу, что всегда обладал властью, хотя и не искал её. Однако, решил он, в основе этой власти лежало совершенство, а не уловки. Нет причин для стыда. Он никогда, разве что с Бобом, не использовал власть, чтобы причинять боль. Да и с Бобом вышло – лучше не придумаешь. Боб стал другом, заняв место ушедшего Алаи, как тот когда-то заступил на место Валентины. Валентины, которая стала другом и помощницей Питера. Валентины, которая все ещё, несмотря ни на что, любила Эндера. И эта цепочка мыслей, переплетение следов вернули его на Землю, к тихим часам, проведённым в середине маленького, чистого озера, окружённого лесистыми холмами. «Вот это и есть Земля», – подумал он. Не висящий в пустоте тысячекилометровый шар, а редкий лес и сверкающая на солнце гладь озера, утонувший в листве дом на вершине холма, травянистый склон, спускающийся к воде, плеск волны, серебристая чешуя рыбы, птицы, ныряющие вниз, чтобы поймать муху или жука над самой поверхностью воды. Земля – это непрекращающийся треск цикад, свист ветра и пение птиц. И голос девочки, говорившей с ним из такого далёкого детства. Тот самый голос, который когда-то был его единственной защитой от страха. И чтобы сохранить этот голос, чтобы девочка осталась жива, он сделает всё, даже вернётся в школу, даже покинет Землю ещё на четыре года, на сорок, на четыреста лет. Пусть даже она любит Питера больше.
Его глаза были закрыты, он не издал ни звука, слышалось только ровное дыхание. Вдруг Графф протянул руку через проход и коснулся его плеча. Эндер оцепенел от удивления, и тот быстро убрал руку. И на миг Эндера ошарашила мысль, что Графф, видимо, ощущает к нему какую-то привязанность. Но нет! Это все лишь ещё один точно рассчитанный жест. Графф превращает маленького мальчика в командира. Без сомнения, какой-нибудь параграф учебного плана рекомендует учителям изредка прибегать к отеческим жестам.
Через несколько часов челнок причалил к спутнику МПЗ. Спутник Межпланетного Запуска населяли три тысячи человек. Воздух и пищу им поставляли растения. Люди пили, после обработки, воду, которая до того десятки раз омывала их тела, и существовали только для того, чтобы обслуживать буксиры, таскавшие грузы через всю Солнечную систему, и челноки, что возят пассажиров на Луну, Землю и обратно. В этом маленьком мирке Эндер почувствовал себя как дома: полы на спутнике МПЗ загибались вверх, точь-в-точь как в Боевой школе.
Их буксир был относительно новым; Международный флот всё время обновлял свой парк, списывая старые суда и покупая последние модели. Буксир только что приволок на спутник большой груз оружейной стали, выплавленной на корабле, который добывал и перерабатывал руду где-то в поясе астероидов. Теперь сталь предстояло переправить на Луну, а к буксиру уже крепили новый груз – четырнадцать объёмистых барж. Стоило Граффу опустить шарик в считывающее устройство спутникового компьютера, как в мгновение ока баржи отсоединили. Буксир пойдёт на большой скорости к цели, которую задаст полковник Графф, как только они отчалят от спутника МПЗ.
– Тоже мне секрет! – улыбнулся капитан буксира. – Всякий раз, когда место назначения неизвестно, мы летим на станцию МЗЗ.
По аналогии с МПЗ Эндер решил, что аббревиатура обозначает Станцию Межзвёздного Запуска.
– Но не в этот раз, – сказал Графф.
– Куда же мы летим?
– В штаб Международного флота.
– У меня нет допуска к такой информации. Я понятия не имею, где это.
– Корабельный компьютер знает, – ответил Графф. – Покажите ему вот это и следуйте курсом, который он укажет.
Графф вручил капитану пластиковый шарик.
– И мне придётся всю дорогу сидеть с закрытыми глазами, чтобы не видеть, куда мы идём?
– О нет, конечно, нет. Штаб Международного флота расположен на малой планете Эрос в трёх месяцах полёта на максимальной скорости, с которой, естественно, мы и будем лететь.
– Эрос? Но я думал, что жукеры стёрли эту планетку в радиоактивную… ага! Когда это я успел получить допуск?
– А вы его не получали. Поэтому по прибытии на Эрос вам, вероятно, подыщут там работу.
Капитан мгновенно всё понял и категорически не одобрил:
– Слушай, сукин ты сын, я пилот, и у тебя нет никакого права ставить меня на мёртвый якорь на этой скале.
– В докладе начальству я позволю себе опустить ваши цветистые выражения. Прошу простить, но мне приказано погрузиться на первый попавшийся быстроходный военный буксир. Вы подошли к станции в момент моего прибытия. Никто не собирался специально осложнять вам жизнь. Да не расстраивайтесь так. Война наверняка окончится в ближайшие пятнадцать лет, и тогда местонахождение нашего штаба перестанет быть тайной. Кстати, если вы принадлежите к числу капитанов, привыкших причаливать на глазок, предупреждаю, что с Эросом этот номер не пройдёт. Альбедо астероида лишь ненамного больше, чем у чёрной дыры. Так что увидеть его невозможно.
– Спасибо и на том, – буркнул капитан.
И только через месяц совместного путешествия он нашёл в себе силы вежливо обратиться к полковнику Граффу.
Библиотека корабельного компьютера была невелика и предназначалась скорее для развлечения, чем для образования. Поэтому после зарядки и завтрака Эндер обычно разговаривал с Граффом о Командной школе, Земле, физике и астрономии – обо всём, что хотел знать.
А больше всего его занимали жукеры.
– Мы знаем о них очень немного, – признался Графф. – Нам так и не удалось поймать ни одного живьём. Как только попадался живой и безоружный жукер, происходила странная вещь: он умирал в тот момент, когда осознавал, что схвачен. Собственно, даже местоимение «он» под сомнением. Скорее всего, солдаты-жукеры – самки, но с рудиментарными или атрофированными половыми органами. Мы просто не можем ничего сказать. Тебя, наверное, больше всего интересует их психология, а нам так и не удалось с ними пообщаться.
– Расскажите всё, что знаете, может быть, мне удастся извлечь из этого что-нибудь полезное.
И Графф начал рассказывать. Организмы, подобные жукерам, вполне могли появиться и на Земле, повернись все иначе несколько миллиардов лет назад. Молекулярный уровень не преподнёс сюрпризов, даже генетические элементы были те же. Не случайно жукеры напоминали людям насекомых. Хотя в процессе эволюции внутренние органы стали сложными и специализированными, а вместо внешнего появился скелет внутренний, физическое строение жукеров несло черты сходства с далёкими предками, которые, скорее всего, были подобны земным муравьям.
– Но не придавай этому большого значения, – говорил Графф. – С таким же успехом можно сказать, что наши предки здорово смахивали на белок.
– Но всё же это какое-то начало, – сказал Эндер. – Точка отсчёта.
– Белки никогда не строили космических кораблей, – возразил Графф. – И обычно между сбором орехов и ягод и рудниками на астероидах, а также установлением исследовательских станций на лунах Сатурна проходит немало времени – и перемен.
Жукеры, очевидно, воспринимают тот же световой спектр, что и люди. На их кораблях и станциях имеется искусственное освещение. Но антенны их, по мнению учёных, рудиментарны и нефункциональны. Результаты вскрытии не дали ответа на вопрос, какими ощущениями – зрительными, слуховыми, обонятельными, вкусовыми – жукеры руководствуются в первую очередь. Конечно, у нас нет уверенности, но они никак не могут обмениваться информацией при помощи звуков. И что самое странное, на их кораблях мы не нашли ни одного коммуникационного устройства. Никакого радио, ничего, что могло бы принимать их сигналы.
– Экипажи кораблей общаются друг с другом. Я видел записи – они разговаривают.
– Разговаривают! Тело с телом, сознание с сознанием. Это самое важное, что мы узнали о них. Их система связи, какой бы она ни была, действует молниеносно. Скорость света не предел. Когда Мэйзер Ракхейм разгромил флот Вторжения, они закрыли лавочку. Всюду и сразу. У них не было времени подать сигнал. Просто все остановилось.
Эндер вспомнил кадры, на которых целёхонькие жукеры валялись мёртвыми на своих постах.
– Тогда мы узнали, что это возможно. Передавать сообщения, обгоняя свет. Это было семьдесят лет назад. И тогда мы тоже придумали, как это сделать, то есть меня, конечно, там не было, я тогда ещё не родился.
– Как это получается?
– Я не смогу объяснить тебе принципы филотической физики. До конца их никто не понимает. Важно только, что мы сделали анзибль. Официально эта машинка называется мгновенным филотическим коммутатором, но кто-то выудил из старого фантастического романа словечко «анзибль», и оно прилипло. О существовании аппарата, конечно, знают немногие.
– Значит ли это, что теперь люди могут разговаривать друг с другом, даже если они на разных концах Солнечной системы?
– Хоть на разных концах Галактики. А жукерам для этого и машины не нужны.
– Итак, они узнали, что проиграли сражение, в тот момент, когда это произошло, – сказал Эндер. – А мне всегда казалось, вернее, все вокруг меня считали, что жукеры обнаружили это только четверть века назад.
– Подобное заблуждение удерживало людей от паники, – ответил Графф. – Кстати, я рассказываю вещи, которые тебе вовсе не положено знать. Но ведь ты не покинешь штаб Международного флота. Пока не кончится война.
Эндер разозлился.
– Вы знаете меня достаточно давно. Я умею хранить секреты.
– Таково правило. Мы не доверяем секретов людям, которым не исполнилось двадцати пяти лет. Это несправедливо по отношению ко многим достойным доверия детям, но так мы хотя бы сужаем круг лиц, которые могут проговориться.
– А зачем вся эта секретность?
– Потому что мы пошли на огромный риск, Эндер, и не хотим, чтобы половина компьютерных сетей планеты пыталась угадать наши решения. Видишь ли, построив работающий анзибль, мы снабдили аппаратами наши лучшие корабли и отправили их к родным мирам жукеров.
– Мы что, знаем, где они находятся?
– Да.
– Значит, мы не ждём Третьего Нашествия?
– Мы начали Третье Нашествие.
– Мы напали на них?! Никто не говорил мне этого. Все думают, что наш флот ждёт в кометном щите…
– Там нет ни одного корабля. Мы беззащитны.
– А что, если они тоже послали флот?
– Тогда мы пропали. Но наши корабли не видели этого флота. Никаких следов.
– Может быть, им надоело и они решили оставить нас в покое?
– Возможно. Но ты ведь просматривал видеозаписи. Ты готов рискнуть существованием человечества, поставив на то, что они сдались и больше не вернутся?
Эндер попытался прикинуть, сколько времени прошло.
– И корабли идут уже семьдесят лет?
– Некоторые. Другие тридцать или двадцать. Мы теперь делаем очень хорошие корабли. Мы научились проделывать кое-какие штуки с пространством. Но все наши суда, кроме тех, что достраиваются в доках, сейчас на пути к мирам жукеров, их форпостам. Все большие корабли, транспорты и корабли-матки с истребителями и крейсерами на борту приближаются к цели. Тормозят. Потому что уже почти прибыли. Первые эскадры мы посылали к самым дальним мирам, новые – к тем, что поближе. Мы хорошо рассчитали время. Они выйдут на боевые позиции с разницей всего в несколько месяцев. К сожалению, самые старые, примитивные корабли атакуют родную планету жукеров. Но всё же они неплохо вооружены. У нас есть парочка игрушек, которых жукеры никогда не видели.
– Когда они прибудут?
– Лет через пять, Эндер. В штабе флота всё готово. Центральный анзибль поддерживает связь с флотом Вторжения. Корабли в прекрасном состоянии и готовы сражаться. Единственное, чего нам недостаёт, так это командира. Человека, который будет знать, какого чёрта делать кораблям, когда они доберутся до места.
– А если никто не будет знать, что с ними делать?
– Ну, мы выложимся до предела – с лучшим командиром, какого только сможем создать.
«Со мной, – подумал Эндер. – Они хотят, чтобы я был готов через пять лет».
– Полковник Графф, нет ни единого шанса, что я смогу командовать флотом к тому времени.
Графф пожал плечами.
– Ладно. Ты уж постарайся. Если не справишься, попробуем обойтись теми, кто есть.
Эндеру стало легче. Но только на мгновение.
– Только тех, кто есть, можно и в расчёт не брать.
«Ещё один трюк Граффа. Хочет внушить, что всё зависит от меня, чтобы я не мог отказаться, чтобы лез из кожи вон. Как бы то ни было, это, возможно, правда. И потому я должен вкалывать. Этого хочет Вэл. Пять лет. Всего через пять лет флот будет на месте, а я ещё совсем ничего не знаю».
– Через пять лет мне будет пятнадцать.
– Почти шестнадцать. Все решают знания.
– Полковник Графф, я хочу вернуться назад и поплавать в озере.
– После победы, – пообещал Графф. – Или поражения. Пройдёт лет двадцать, прежде чем они доберутся сюда, чтобы прикончить нас. Дом никуда не денется. Ты сможешь плавать сколько душе угодно, обещаю.
– Я ещё слишком молод, чтобы иметь допуск.
– Мы будем держать тебя под вооружённой охраной. Военные умеют улаживать такие проблемы.
Они рассмеялись, и Эндеру пришлось напомнить себе, что Графф просто играет, изображает дружелюбие, ведь все его слова и поступки лживы, направлены на то, чтобы превратить Эндера в эффективную боевую машину. «Я стану тем орудием, в которое вы хотите меня превратить, – подумал Эндер, – но вам не удастся одурачить меня. Я сделаю это потому, что так решил, а не потому, что меня облапошили вы, скользкие ублюдки».

 

Они достигли Эроса, сами того не подозревая. Капитан показал им пустой экран визуального обзора, а потом наложил на него картинку, снятую в инфракрасных лучах. Буксир висел над планетоидом, всего в четырёх тысячах километров от него, но Эрос (двадцать четыре километра в диаметре) не был виден, не считая отблеска отражённых солнечных лучей.
Капитан опустил корабль на одну из трёх посадочных площадок на орбите Эроса. Он не мог приземлиться прямо на планетоиде: сила тяжести на Эросе была увеличена, и буксир, созданный для перетаскивания грузов в космосе, не смог бы выбраться из гравитационного колодца. Капитан буркнул: «Прощайте», но у Эндера и Граффа настроение от этого не испортилось. Капитану было горько оставлять буксир, а Графф и Эндер чувствовали себя, как заключённые, отпущенные из тюрьмы под честное слово. Перебираясь на челнок, который должен был доставить их на поверхность Эроса, они без конца повторяли перевранные цитаты из кинофильмов, которые всю дорогу крутил капитан. И хохотали как сумасшедшие. Капитан ещё больше разозлился и сделал вид, что спит. И тогда, будто только что вспомнив, Эндер задал Граффу последний вопрос:
– Из-за чего мы воюем с жукерами?
– Мне известны десятки предположений, – ответил Графф. – Из-за того, что их система перенаселена и они нуждаются в колониях. Из-за того, что им невыносима одна мысль о существовании во Вселенной другой разумной жизни. Из-за того, что они не считают нас разумными. Из-за того, что одурманены религией или насмотрелись наших фильмов и сочли нас безнадёжно агрессивными. Да что угодно.
– А во что верите вы, лично?
– Это не имеет значения.
– Я просто хочу знать.
– Должно быть, они общаются друг с другом напрямую, мозг с мозгом. Делят мысли и воспоминания. Зачем им тогда язык? Зачем учиться читать и писать? Как они узнают, что такое чтение и письмо, если столкнутся с ними? Или сигналы? Или числа? Любые средства коммуникации? Это даже не проблема языкового барьера. У них нет языка. Мы использовали всё, что могли, пытаясь связаться с ними, но у них нет даже аппаратуры, чтобы принять наши сигналы. Возможно, они всё время пытались установить с нами мысленную связь – и не понимали, почему мы не отвечаем.
– Значит, мы воюем просто потому, что не можем поговорить?
– Если чужой не способен рассказать тебе свою историю, можно ли быть уверенным, что он не замышляет убийство?
– Что, если мы оставим их в покое?
– Эндер, не мы это начали – они пришли к нам. И если бы хотели оставить нас в покое, могли сделать это сотню лет назад, перед Первым Нашествием.
– Возможно, просто не понимали, что мы разумны. Возможно…
– Эндер, поверь мне, этот вопрос обсуждался в течение столетия. Никто не знает ответа. И всё сводится к одному: если кто-то обречён, пусть, чёрт побери, это будем не мы. Гены не позволяют нам принять другое решение. Отдельные особи могут жертвовать собой, но раса в целом никогда не решится прекратить своё существование. Поэтому мы уничтожим всех жукеров до последнего, если сумеем. А они, если сумеют, уничтожат всех людей.
– Лично я, – сказал Эндер, – стою за выживание.
– Я знаю, – ответил Графф. – Поэтому ты здесь.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий