Дети Разума

Глава 4
«Я ЧЕЛОВЕК ИДЕАЛЬНОЙ ПРОСТОТЫ!»

"Когда я была совсем ребенком, мне часто казалось,
Что боги расстраиваются,
Когда я, отслеживая жилку,
Бегущую сквозь дерево половицы,
На что— то отвлекаюсь.
Однако теперь я знаю, боги предрекают подобное,
Ибо им ведома наша бренность.
Наше совершенство поражает их".
Хань Цин— чжао, «Шепот Богов»
Питер и Ванму прибыли в мир Священного Ветра на второй день путешествия. Проблем с языком у них не возникло. Священный Ветер был старой планетой, одной из первых, на которую прибыли иммигранты с Земли. Изначально она точно так же, как и Путь, была ориентирована на древнюю религию. Только системой верований Священного Ветра стала религия японцев, допускающая возможность радикальных перемен. Спустя примерно триста лет из изолированного феодального сегуната, держащегося древних ритуалов, планета превратилась в космополитический центр торговли, промышленности и философии.
Основной нацией Священного Ветра были японцы, которые очень гордились тем, что этот мир принадлежал практически им одним. До сих пор на планете многие дети до вступления в школу говорили исключительно по-японски. Однако к окончанию обучения все люди Священного Ветра бегло общались на звездном, в их устах этот язык звучал невероятно изящно, поразительно лаконично и точно. Как выразился Мил Фьорелли в своем самом знаменитом труде «Наблюдая за далекими мирами невооруженным глазом», звездный язык не имел своих корней, пока его не подхватил Священный Ветер.
Преодолев леса огромного естественного заповедника, посередине которого приземлился их корабль, Питер и Ванму оказались в деревеньке лесников, где со смехом поведали, как им удалось заплутать в местных лесах. И никто не обратил внимания на китайские черты лица и акцент Ванму и на белую кожу и невоспитанность Питера. Документы, по их словам, они где-то потеряли, но компьютерный запрос немедленно выдал информацию, что их водительские права зарегистрированы в городе Нагойя и, если не считать нескольких дорожных нарушений, висящих на Питере, ни в каких предосудительных, противозаконных деяниях молодые не замечены. В графе «Род занятий» у Питера стояло «вольнонаемный учитель физики», а у Ванму — «странствующий философ», то есть они, несмотря на свою юность и отсутствие семейных связей, занимали весьма высокое положение в обществе Священного Ветра. Когда же им начали задавать случайные вопросы («О, кстати, мой кузен преподает псевдопроизводительную грамматику в университете Комацу в Нагойе»), Питер обратился за подсказкой к Джейн.
— Никогда не забредал в Здание Оэ, — повторил он за ней.
— Эти языковеды не любят общаться с физиками. Они считают, что мы разговариваем исключительно на языке математических символов. Даже Ванму утверждает, что нам, физикам, известна только одна грамматика — грамматика снов.
Ванму подсказать было некому, но странствующий философ должен быть афористичен в своей речи и высказывать свои мысли весьма туманно.
— Я утверждаю, что только на этой грамматике ты умеешь изъясняться, — ловко парировала она нападки Питера. — Но нет такой грамматики, которую ты не мог бы познать.
Питер в ответ принялся щекотать ее. Ванму громко рассмеялась и стала отбиваться от него, окончательно убедив лесников, что документы не лгут и эти юноша и девушка именно те, за кого себя выдают; талантливые, одаренные молодые люди, полностью отдавшиеся глупостям любви — или юности, если имеется какое-то различие.
На правительственном флайере их доставили в обжитые места, где благодаря манипуляциям Джейн с компьютерными сетями в их распоряжении оказалась небольшая квартирка, которая до вчерашнего дня стояла пустой, но к их приезду уже была оборудована эклектической мебелью и картинами, представляя собой скромный и утонченный вкус оформителя.
— Очень миленько, — кивнул Питер.
Ванму, которой до сей поры были знакомы вкусы лишь одной планеты — скорее даже одного человека с той планеты, где она раньше жила, — не смогла оценить вкус Джейн. Сидеть можно было как на западных стульях, опускаясь на которые приходилось складываться под прямым углом, что, по мнению Ванму, очень неудобно, и на восточных циновках, на которых люди могли слиться в круг гармонии с землей. Спальня с западной кроватью на высоких ножках, хотя ни крыс, ни тараканов нигде не было видно, должно быть, предназначалась Питеру; свое спальное место Ванму уже определила — та самая циновка, лежащая в гостиной и искушающая присесть на нее.
Она предложила Питеру первым принимать ванну, однако он не ощутил крайней необходимости мыться, даже несмотря на то, что от него за милю несло потом после долгого перехода и нескольких часов, проведенных в тесном флайере. Поэтому Ванму могла спокойно понежиться в теплой воде. Закрыв глаза, она медитировала, пока не почувствовала, что полностью пришла в себя. Она уже не чувствовала себя чужестранкой. Она снова стала собой и могла воспринимать окружение без боязни и страха, не опасаясь повредить свое чувство "я". Этому она научилась еще в детстве, когда она даже с собственным телом не могла совладать и вынуждена была во всем его слушаться.
Именно это и помогло ей выжить. В жизни Ванму случалось немало неприятных вещей, всякие гадости так и липли к ней, как рыбы-прилипалы к акуле, но ничто не смогло изменить ее внутри. Она всегда могла закрыть глаза, успокоить ум и остаться в прохладной темноте одиночества.
Вынырнув из ванной, она обнаружила Питера перед голоэкраном. Рассеянно кидая в рот виноградины, он смотрел какую-то пьесу, в которой японские актеры в масках громко орали друг на друга и важно расхаживали по сцене, делая огромные неловкие шаги и стуча ногами, как будто играя персонажей по меньшей мере в два раза выше себя ростом.
— Ты что, японский выучил? — поинтересовалась она.
— Джейн мне переводит. Очень странные люди.
— Это древняя форма театра, — объяснила Ванму.
— Скучища страшная. Что, неужели эти вопли должны пробудить в зрителе какой-то отклик?
— Проникнув в смысл истории, — произнесла Ванму, — ты обнаружишь, что они выкрикивают слова, произносимые твоим собственным сердцем.
— Ага, стало быть, наши сердца изъясняются, говоря нечто вроде: «Я ветер, прилетевший с холодных снегов высоких гор, а ты тигр, чей рев оборвет хладный клинок моих морозных очей, когда ты содрогнешься и падешь замертво»?
— Вот он ты, — фыркнула Ванму. — Только и знаешь, что хвастать да насмешничать.
— Я круглоглазый вспотевший человек, воняющий, словно разложившийся труп скунса, а ты цветок, который не преминет завянуть, коль сей же миг я не приму благоухающую щелоком и аммиаком ванну.
— Глаза только в воде не открывай, — посоветовала Ванму. — Эти штуки жгутся.
Компьютера в квартирке не оказалось. Может быть, головизор использовался как компьютер, но если это и так, то Ванму все равно не знала, как с ним обращаться. В доме Хань Фэй-цзы Ванму не встречала подобных пультов управления, что неудивительно. Люди Пути старались не перенимать дизайн других миров. Ванму даже не знала, как выключить звук. Ладно, не важно. Она опустилась на циновку и попыталась вспомнить все, что узнала о японцах из курса истории Земли, преподанного ей Хань Цинь-чжао и ее отцом Хань Фэй-цзы. Она понимала, что ее образование оставляет желать лучшего, поскольку обучением какой-то презренной служанки, которой она была до того, как попала в дома Цинь-чжао, никто, естественно, не занимался.
Поэтому Хань Фэй-цзы посоветовал ей не тратить время на формальный курс обучения, а следовать своим интересам и изучать то, что ее в первую очередь интересует: «Твой ум не испорчен традиционной системой образования. Ты должна открыть собственный путь к сердцу каждой дисциплины». Несмотря на кажущуюся свободу, Фэй-цзы вскоре продемонстрировал, что он весьма въедливый и дотошный преподаватель, даже когда ученик по собственному желанию выбирает предметы. Что бы она ни изучала в истории, какие бы биографии ни читала, он все время засыпал ее вопросами, настаивал, чтобы она делала собственные выводы, после чего разбивал ее доказательства в пух и прах. Если же она меняла точку зрения, он с не меньшей настойчивостью требовал, чтобы она обосновала свою новую позицию, даже если мгновением раньше он отстаивал те же самые принципы. В результате, даже обладая неполной информацией, Ванму старалась осмыслить, пересмотреть ее, отбросить старые заключения и выдвинуть ряд новых выводов. Так что сережка, шепчущая ей на ушко, Ванму была не нужна. Закрыв глаза, она могла продолжить свое образование, ибо даже с расстояния многих световых лет до нее доносились как бы случайные вопросы Хань Фэй-цзы.
Актеры закончили пьесу задолго до того, как Питер вымылся. Но Ванму этого даже не заметила. Ее размышления прервал голос, донесшийся из головизора:
— Желаете ли вы, чтобы вам показали очередную голозапись, или, может быть, вы хотите подсоединиться к обычной программе?
На мгновение Ванму показалось, что голос принадлежит Джейн, но потом она поняла, что это просто говорящее меню головизора.
— Новости входят в программу головидения? — спросила она.
— Какие именно новости желаете? Местные, региональные, всепланетные или межзвездные? — уточнила машина.
— Начнем с местных, — сказала Ванму.
Она практически ничего не знала об этой планете. Пришло время познакомиться поближе.
Когда Питер, чисто вымытый и одетый в один из модных местных костюмов, которые доставила ему Джейн, наконец появился из ванной, Ванму с увлечением следила за ходом процесса над какими-то людьми, которых обвиняли в чрезмерной эксплуатации богатой рыбной области в нескольких сотнях километров от города, куда они прибыли. В каком же они городе находятся? Ах да, в Нагойе. Поскольку Джейн проставила в графе «Место жительства» фальшивых документов именно этот город, флайер, разумеется, сюда их и доставил.
— Все планеты одинаковы, — пожаловалась Ванму. — Люди хотят есть рыбу из моря, а кто-то все время стремится выловить больше рыбы, чем океан способен произвести.
— Какая разница, выйду я на рыбалку завтра или сегодня выловлю тонной больше? — в ответ заявил Питер.
— Если все так будут поступать, то… — Она резко замолкла. — Понимаю. Ты приводишь доводы, которые любит приводить всякий человек, не желающий признавать собственную вину.
— Как я тебе? Настоящий красавец, правда? — спросил Питер, поворачиваясь кругом и демонстрируя свободный и в то же самое время облегающий наряд.
— Цвета слишком яркие, — оценила Ванму. — Ты словно кричишь во всю глотку.
— Не-а, — поправил ее Питер. — Весь смысл в том, чтобы принимались орать люди, увидевшие меня.
— А-а-а-а, — тихонько протянула Ванму.
— Джейн утверждает, что на самом деле это весьма и весьма консервативный костюмчик — для человека моего возраста и моего рода занятий. Мужчины в Нагойе славятся своей павлинообразностью.
— А женщины?
— Они все время ходят голыми по пояс, — заявил Питер. — Потрясающее зрелище.
— Врешь ты все. Пока мы летели сюда, я не видела ни одной голой женщины и… — Снова она замолкла на полуслове и, нахмурившись, посмотрела на Питера. — Ты что, серьезно вознамерился убедить меня, что каждое твое слово — ложь?
— Я решил, стоит попробовать.
— Не валяй дурака. У меня нет груди.
— Просто у тебя маленькая грудь, — пожал плечами Питер. — А чем отличается маленькая грудь от большой, ты сама знаешь.
— Я не намерена обсуждать свое тело с мужчиной, разодетым как дикий, потерявший всякое чувство меры попугай.
— Местные женщины одеваются очень безвкусно, — сказал Питер. — Печально, но факт. Положение обязывает и все такое прочее. Как и старики. Только мальчикам и юношам дозволяется наряжаться как павлины. Мне кажется, яркие цвета предназначены успокаивать женщин. Эй, да этот парень ничего серьезного не затевает! Поиграйся с ним или иди своей дорогой. Нечто вроде того. Я думаю, Джейн выбрала этот город специально, чтобы напялить на меня эти одеяния.
— Мне хочется есть. Я устала.
— И что более насущно? — уточнил Питер.
— Есть хочу.
— Имеется виноград, — предложил он.
— Который ты даже не удосужился вымыть. Это говорит твое неуемное желание смерти.
— На Священном Ветре насекомые знают свое место и стараются не высовываться. Никаких пестицидов. Гарантия Джейн.
— На Пути тоже не было пестицидов, — напомнила Ванму. — Но все равно мы мыли фрукты, чтобы не наесться бактерий и всяких одноклеточных тварей. Дизентерия не самая приятная штука.
— Но туалет у нас такой шикарный, грех было бы не воспользоваться его удобствами, — усмехнулся Питер.
Несмотря на его браваду, Ванму заметила, что угроза дизентерией возымела свое действие, заставив Питера обеспокоенно нахмуриться.
— Давай поедим в каком-нибудь ресторанчике, — сказала Ванму. — Джейн, надеюсь, обеспечит нас деньгами?
Питер на секунду-другую прислушался к сережке.
— Да, только нужно сказать владельцу ресторана, что мы потеряли наши удостоверения личности, и попросить его, чтобы он по отпечаткам наших пальцев определил номер счета.
Джейн говорит, что, если надо, денег у нас будет предостаточно, но все равно мы должны вести себя так, будто зарплата у нас невысокая, просто мы скопили немножко денежек, чтобы отпраздновать какое-нибудь важное событие в нашей жизни. Итак, что мы будем праздновать?
— Что ты наконец помылся.
— За это будешь пить ты. Я выпью за наше благополучное возвращение из диких лесов.
Вскоре они вышли на улицу. Машин было мало, зато вокруг стояли целые сотни велосипедов; тысячи людей спешили куда-то, запрыгивая на быстро скользящие тротуары. Ванму не захотела пользоваться этими странными приспособлениями и настояла на том, чтобы идти по нормальной, твердой земле, а это означало, что ресторанчик надо найти где-нибудь поблизости. Здания района были старыми, но тем не менее сохранили свой изящный вид; престижный район города, где селятся только зажиточные люди. Стиль архитектуры был свободным — арки и большие дворы, колонны и обыкновенные крыши, поддерживаемые глухими стенами без окон.
— Погода, наверное, здесь прекрасная, — заметила Ванму.
— Тропики, но вдоль побережья проходит холодное течение. Каждый день часик-другой капает дождик — и так большинство дней в году. Но никогда здесь не бывает жары, а уж что такое холода, местным жителям вообще неведомо.
— Такое впечатление, что все у этих людей на виду.
— Фальшивка, — поморщился Питер. — В нашей квартире стеклянные окна и микроклимат, если ты заметила. Но выходят окна в сад, кроме того, они затемнены, так что снаружи ты в дом не заглянешь. Очень искусно все сделано. Искусственная дикая природа. Лицемерие и обман — основы человеческой вселенной.
— Здесь очень красиво, — сказала Ванму. — Мне нравится Нагойя.
— Жаль, что мы здесь не задержимся.
Прежде чем она успела спросить, какова цель их посещения этой планеты, Питер втолкнул ее во дворик небольшого, но полного народом ресторана.
— Здесь рыбу готовят, — объяснил Питер. — Надеюсь, возражений у тебя не будет.
— А что, в других местах рыбу подают сырой? — рассмеялась Ванму.
Но потом поняла, что Питер не шутил. Сырая рыба, подумать только!
— Японцы славятся страстью к сырой рыбе, — продолжал Питер, — а в Нагойе эта страсть превратилась чуть ли не в религию. Заметь, ни одного японца в ресторане. Они отказываются есть рыбу, уничтоженную жаром плиты. Это одна из традиций, которой они до сих пор придерживаются. От оригинальной японской культуры осталось очень мало, поэтому они свято чтут немногие сохранившиеся обряды.
Ванму кивнула, понимая культуру, которая упорно цеплялась за давно отжившие традиции, чтобы сохранить свое национальное лицо. И вместе с тем девушка с благодарностью отметила, что на этой планете соблюдение обычаев — это личное дело каждого человека, эти традиции не калечат и не уничтожают жизни людей так, как это было на Пути.
Обед подали быстро — рыба была готова чуть ли не моментально, — и они принялись за еду. Питер то и дело елозил на циновке.
— Жаль, что традиция пользоваться нормальными стульями и столами сюда так и не добралась, — наконец пожаловался он.
— Неужели европейцы так ненавидят землю, что все время должны приподниматься над нею? — удивилась Ванму.
— Ты сама ответила на свой вопрос, — холодно ответил Питер. — Ты начала с предположения, что мы ненавидим землю. Образованный человек, а веришь всяким первобытным штучкам…
Ванму вспыхнула и замолкла.
— Ой, только избавь меня от этой показной покорности восточных женщин, — махнул рукой Питер. — Меня воспитывали как служанку, а вы такой злой, бессердечный хозяин…
Кончай давить на мое чувство вины. Мне известно, что я полное дерьмо, но я не намерен меняться только потому, что каждый раз ты принимаешь смиренно-обиженный вид.
— Но ты можешь измениться, когда не захочешь больше быть дерьмом.
— У меня характер такой. Эндер создал меня полным ненависти, чтобы он тоже мог ненавидеть меня. Дополнительная выгода этого заключается в том, что ты также можешь ненавидеть меня.
— Ладно тебе, ешь свою рыбу, — фыркнула она. — Ты сам не понимаешь, что несешь. По идее, ты должен с первого взгляда раскусывать любого, а сам не можешь понять человека, который тебе ближе всех на свете.
— А я и не хочу понимать тебя, — огрызнулся Питер. — Я всего лишь прибегаю к помощи того блестящего интеллекта, которым ты обладаешь, чтобы выполнить поставленную передо мной задачу. Хотя ты со своей большой головой продолжаешь верить, что люди, сидящие на карачках, каким-то образом «ближе к земле», чем те, которые предпочитают высоко держать голову.
— Я имела в виду не себя, — ответила Ванму. — Я говорила о человеке, который тебе ближе всего. Об Эндере.
— Слава Богу, он сейчас от нас далеко.
— Он создал тебя вовсе не затем, чтобы воплотить свою ненависть. Он давно пережил ненависть к тебе.
— Да, да, книжку «Гегемон» написал, и так далее и тому подобное.
— Именно, — кивнула Ванму. — Он создал тебя, потому что отчаянно нуждался в человеке, который будет ненавидеть ЕГО.
Питер закатил глаза и глотнул молочно-ананасового сока.
— Кокоса в самый раз. Пожалуй, я поселюсь здесь, если Эндер прежде не умрет и я не растворюсь в воздухе.
— Я говорю тебе нечто очень важное, а ты наслаждаешься кокосовым молоком в ананасовом соке?!
— Его достаточно ненавидит Новинья, — буркнул Питер. — Я ему не нужен.
— Новинья сердится на него, но она не права в том, что сердится, и ему об этом известно. От тебя же ему нужен…, так называемый праведный гнев. Ты должен ненавидеть его за то зло, что действительно имеется в нем, но которое никто, кроме него, не видит и в которое ни один человек не верит.
— Я просто кошмарный сон, пришедший из его детства, — сказал Питер. — Ты слишком много смысла находишь во всей этой истории.
— Он создал тебя вовсе не потому, что Питер в его детстве был очень значимой фигурой. Он создал тебя как судью, как огласителя приговора. Вот что вколотил в него Питер, когда Эндер был еще ребенком. Ты же мне сам рассказывал свои воспоминания. Питер постоянно издевался над ним, говорил о том, как он бесполезен, туп, труслив. Теперь это делаешь ты. Ты смотришь на его жизнь и называешь его Ксеноцидом, неудачником. Зачем-то ему нужно это, зачем-то ему нужен человек, который бы проклинал его.
— Что ж, видишь, как удачно я подвернулся, — пожал плечами Питер.
— Но он не меньше нуждается в человеке, который бы его простил, который бы проявил милосердие, который бы правильно истолковал все его поступки. Валентина здесь не подходит, потому что он любит ее, настоящую Валентину. Жена у него есть. Твоя сестра нужна ему, чтобы обрести прощение.
— Значит, если я перестану ненавидеть Эндера, необходимость во мне сразу отпадет и я исчезну?
— Если Эндер перестанет ненавидеть себя, твоя злость ему больше не понадобится, и с тобой будет легче уживаться.
— Вообще, честно тебе скажу, думаешь, с тобой легко ужиться? Ты постоянно анализируешь поведение человека, которого никогда не встречала, и в то же самое время читаешь морали тому, кого знаешь.
— Я хочу унизить тебя в твоих же глазах, — ответила Ванму. — И это будет честно.
— Мне кажется, Джейн специально перенесла нас сюда, потому что местная одежда в точности отражает, кто мы есть на самом деле. Однако какой бы марионеткой я ни был, я нахожу в жизни некое извращенное удовольствие. Тогда как ты все, к чему прикасаешься, делаешь серым и однообразным.
Ванму проглотила слезы и вернулась к еде.
— Что это с тобой? — насторожился Питер.
Она не обратила на него внимания и медленно прожевала, найдя в себе нетронутую часть, которая была еще способна насладиться вкусной едой.
— Неужели ты что-то чувствуешь?
Она проглотила и подняла на него глаза.
— Я уже скучаю по Хань Фэй-цзы, хотя прошло каких-то два дня. — Она слегка улыбнулась. — Я знала человека великой мудрости и благородства. Он считал мое общество заслуживающим внимания. То, что я утомляю тебя, меня вполне устраивает.
Питер притворился, будто плескает на себя воду:
— Ой, пожар, я горю, больно как, невыносимо, сейчас помру! Жестокая женщина! У тебя дыхание дракона! Ты убиваешь словами!
— Только марионетки могут бравировать своими ниточками, — парировала Ванму.
— Уж лучше болтаться на этих ниточках, чем быть ими связанным, — ответил Питер.
— О, как, наверное, любят меня боги! Я стала спутницей человека, который играючи жонглирует словами.
— Ага, тогда как мне боги дали в спутницы девушку, у которой нет грудей.
Собравшись с силами, она выдавила натянутую улыбку, притворяясь, что поняла его шутку.
— По-моему, ты говорил, что груди у меня есть, просто они маленькие.
Улыбку, сияющую на его физиономии, как стерло.
— Извини, — мягко произнес он. — Я обидел тебя.
— Нет, не думаю. Скажу тебе позже, хорошо выспавшись.
— Я думал, мы просто пикируемся, — оправдывался Питер. — Обмениваемся шутливыми подначками.
— Так оно и было, — кивнула Ванму. — Только я говорила искренне.
— Тогда я тоже обиделся, — скорчил гримасу Питер.
— Ты не знаешь, что такое боль, — ответила Ванму. — Ты опять смеешься надо мной.
Питер резко отодвинул в сторону тарелку и встал.
— Увидимся дома. Надеюсь, ты найдешь дорогу обратно?
— А тебе не все равно?
— Хорошо, что у меня нет души, — буркнул Питер. — Иначе бы ты не замедлила вытереть об нее ноги.
— Даже если б твоя душа расстелилась у моих ног, — заявила Ванму, — я бы перешагнула через нее, чтобы не запачкаться.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Питер. — В той работе, что ждет меня впереди, мне потребуется твой разум, а не острый язычок.
Он вышел из ресторана. Костюм сидел на нем из рук вон плохо. Люди оглядывались. В нем было слишком много достоинства и силы, чтобы носить столь аляповатые одеяния.
Ванму заметила, что косые взгляды пристыдили его. Он постарался шагать быстрее, потому что понимал, что одежда не подходит ему. Наверняка он прикажет Джейн заказать что-нибудь более традиционное, более подходящее зрелому человеку, более соответствующее его жажде почестей.
"Тогда как мне нужно такое одеяние, которое вообще скроет меня от людских глаз. А еще лучше такое платье, которое унесет меня далеко-далеко отсюда, закинет во Вне-мир и вернет обратно в дом Хань Фэй-цзы, где я смогу взглянуть в глаза, в которых не будет ни жалости, ни презрения.
Ни боли. Ибо глаза Питера переполняет страшная боль, я была несправедлива к нему, когда сказала, что он ничего не чувствует. Я была не права. Я слишком лелеяла собственную боль, поэтому решила, что его нападки дают мне право оскорбить его еще больше.
Однако если я извинюсь, он высмеет меня.
Но пусть лучше меня высмеют за то, что я поступила правильно, чем будут уважать за ошибки. Этому научил меня Хань Фэй-цзы? Нет. Я родилась с этим принципом. Как говорила моя мама, гордыни много, гордыни".
Вернувшись в квартиру, она обнаружила, что Питер уже спит.
Совершенно вымотавшись за день, Ванму решила отложить извинения на утро и тоже легла спать. Каждый из них ночью просыпался, но в разное время, а к утру боль от вчерашней ссоры несколько поуспокоилась. Их ждала работа, и Ванму было куда важнее определиться, что следует предпринять сегодня, чем залечивать провал, который в свете утреннего солнца показался ей незначительной трещинкой, пробежавшей в споре между уставшими друзьями.
— Человек, которого Джейн предложила нам навестить, философ.
— Как я? — спросила Ванму, вспомнив о своей предполагаемой профессии.
— Именно это я и хотел обсудить с тобой. На Священном Ветре есть два вида философии. Аимаина Хикари, человек, с которым мы встретимся, философ-аналитик. У тебя не хватит образования, чтобы соревноваться с ним. Поэтому ты будешь представлять другую философию. Гномическую, так называемую афористическую. Философы этой школы придерживаются скупых, но содержательных фраз, которые должны поражать окружающих своей кажущейся неуместностью.
— А мои предполагаемые афоризмы обязательно должны только казаться неуместными?
— Об этом можешь не беспокоиться. Философы-гномисты предоставляют право остальным увязывать смысл изреченных афоризмов с окружающим миром. Поэтому каждый дурак может стать философом этой школы.
Ванму почувствовала, как внутри нее, словно ртуть в градуснике, поднимается злость.
— Миленькую ты мне подыскал профессию.
— Не обижайся, — сказал Питер. — Нам с Джейн пришлось выбрать тебе такую роль, сыграв которую, ты не выдашь себя как необразованную уроженку мира Пути. Пойми, ни один ребенок на планете Священного Ветра даже не знает, что такое не получить образования. В отличие от Пути здесь этого не дозволяется.
Ванму не стала больше спорить. Какой смысл? Если в споре кто-то заявляет: «Я умен! Я знаю все и вся!», то дискуссию можно тут же прекращать. Эта мысль показалась ей очень похожей на те афоризмы, о которых говорил Питер. Она поделилась с ним своими размышлениями.
— Нет, нет, я имел в виду не эпиграммы, — возразил Питер. — Они слишком легко поддаются расшифровке. На самом деле философы-гномисты выражаются куда более загадочно. К примеру, ты могла бы сказать: «Скворец прыгает по дереву в поисках жучка». Тогда бы мне пришлось увязывать твою фразу с нынешней ситуацией. Кто я такой? Скворец? Дерево? Жучок? Вот в чем вся красота.
— Мне кажется, из нас ты куда больше подходишь на роль философа-гномиста.
Питер закатил глаза и направился к двери.
— Питер, — окликнула она, не двигаясь с места.
Он обернулся.
— Может быть, я буду более полезна, если пойму, зачем мы встречаемся с этим человеком и кто он такой?
Питер пожал плечами.
— Наверное. Хотя нам точно известно, что Аимаина Хикари не тот человек и даже не один из тех, что мы ищем.
— А кого именно мы ищем?
— Мы ищем центральную группировку, обладающую властью над Сотней Миров.
— Тогда почему мы здесь, а не и Звездном Конгрессе?
— Звездный Конгресс — это декорация. А делегаты — актеры. Сценарии пишутся в другом месте.
— На этой планете.
— Фракция Конгресса, которая настояла, чтобы на Лузитанию был послан флот, никогда не выступала в поддержку войн.
Любители насилия, конечно, тоже радуются, поскольку верят, что насилие — основа миропорядка и так далее, но им бы никогда не удалось набрать достаточное количество голосов в свою поддержку. Если бы не центральная фракция, на которую огромное влияние оказывает школа философов с планеты Священного Ветра.
— Которую возглавляет Аимаина Хикари?
— Все гораздо запутаннее. На самом деле он философ-одиночка и ни к какой школе не принадлежит. Но он представляет сливки японской мысли, что ставит его во главе философов, влияющих на ключевую фракцию Конгресса.
— Сколько ж костяшек ты намерен выстроить, чтобы, повалившись, они сбили друг друга?
— Нет, это недостаточно афористично. Слишком определенно.
— Я еще не играю, Питер. Ну, так что за идеи черпает ключевая фракция из этой философской школы?
Питер вздохнул и сел — на стул, естественно, весь изогнувшись. «Вот таким европейский человек очень нравится себе, — подумала сидящая на полу Ванму. — Голова высоко поднята, азиатская женщина с восторгом впитывает каждое слово. Но, с моей точки зрения, он отделяет себя от земли. Я слышу его слова, но в то же самое время знаю, что только я могу напитать их жизненной силой».
— Ключевая фракция никогда бы не пошла на то, чтобы отправить такую огромную флотилию разбираться в какой-то местной заварушке на далекой колонии. Как тебе известно, началось все с того, что два ксенолога, Миро Рибейра и Кванда Мукумби, были пойманы на месте преступления — они обучали сельскому хозяйству пеквенинос Лузитании. Это приравнивалось к культурному вмешательству в дела иной расы, поэтому их вызвали с планеты на суд. Учитывая же тот факт, что корабли Конгресса не умеют обгонять скорость света — в отличие от наших, — то полететь на межпланетный суд означает, что даже если предполагаемый преступник вернется, все, кого он знает, уже постареют или умрут. Вызов на суд — крайне жестокая мера и приравнивается к заочно вынесенному приговору. Конгресс не сомневался в том, что правительство Лузитании заявит свой протест, но вместо этого, отключив анзибли, взбунтовалась вся планета. Крутые конгресские парни немедленно начали лоббировать, призывая отправить на Лузитанию судно с наемниками, чтобы те восстановили на планете порядок. Но поддержка им была оказана, только когда…
— Только когда вспомнили о вирусе Десколады.
— Именно. Фракция, протестующая против применения силы, привела Десколаду как причину, почему не следует посылать на Лузитанию войска. Ведь каждый, кто заразится этим вирусом, должен будет остаться на Лузитании и всю жизнь принимать лекарства, чтобы воспрепятствовать губительному действию Десколады на тело. Впервые во всеуслышание объявили об опасности Десколады, тогда-то и проявилась наша ключевая фракция, состоящая из людей, которые давным-давно призывали наложить на Лузитанию карантин. А что может быть опаснее, чем быстро распространяющийся, полуразумный вирус, оказавшийся в руках мятежников? В ту фракцию входили делегаты, на которых сильное влияние оказала школа философов-необходимистов с планеты Священного Ветра.
Ванму кивнула:
— И каковы основы философии необходимистов?
— Согласно их убеждениям, человек должен жить в мире и гармонии с окружающей средой, не должен ничего менять в ней, наоборот, к природе нужно приспосабливаться. Однако, когда возникает серьезная угроза выживанию, человек обязан действовать твердо и решительно. Основной постулат: «Действуй, только когда возникнет необходимость, но в этом случае рази беспощадно и стремительно». Так что если милитаристы хотели отправить простые войска, делегаты под влиянием необходимистов настояли на том, чтобы на Лузитанию был снаряжен целый флот, вооруженный Молекулярным Дезинтегратором, который раз и навсегда расправится с угрозой вируса Десколады. Забавная последовательность, не правда ли?
— Я никакой последовательности не нахожу.
— Ну как же! Эндер Виггин первым использовал Маленького Доктора, чтобы уничтожить родную планету жукеров. Теперь Дезинтегратор будет использован второй раз — против того самого мира, на котором обосновался Эндер! Это еще что. Первый философ-необходимист по имени Оока использовал образ Эндера как основной пример для иллюстрации своих идей, Поскольку жукеры представляли опасную угрозу будущему человечества, единственным приемлемым выходом из ситуации было полное и беспощадное уничтожение врага. Никаких полумер не принималось. Конечно, в конце концов выяснилось, что жукеры на самом деле никакой угрозы не представляли, как написал сам Эндер в своей книге «Королева Улья», но Оока все равно стоял на своем, говоря, что во времена, когда военные генералы натравили Эндера на врага, правда еще не была известна. Как говорил Оока, никогда не вступай в затяжное сражение с врагом. Смысл его изречения состоит в том, что никогда ни на кого не нападай, но если уж ты вынужден напасть, то бей только один раз и бей так, чтобы твой враг никогда, никогда не смог тебе ответить.
— Эндер послужил им примером…
— Вот именно. Действия Эндера послужили оправданием, когда те же самые меры решили применить против другой беззащитной расы.
— Но Десколада не беззащитна.
— Согласен, — кивнул Питер. — Но ведь Эндер и Эла нашли способ выйти из положения? Они нанесли удар самой Десколаде. Но Конгресс уже бесполезно убеждать и просить отозвать флот. Потому что вмешалась Джейн, обрубив связь между анзиблями Конгресса и флота. Теперь они решили, что столкнулись с огромной тайной организацией, опутавшей сетью все Сто Миров. Какой бы аргумент мы теперь ни привели, нам все равно не поверят. Да и кто поверит явно вымышленной сказке о первом путешествии во Вне-мир, где Эла создала Анти-Десколаду, Миро восстановил свое тело, а Эндер сотворил мою дорогую сестренку и меня?
— Значит, необходимисты в Конгрессе…
— Они себя так не называют. Но влияние этой философии очень сильно. По нашему с Джейн мнению, если нам удастся заставить какого-нибудь влиятельного необходимиста выступить против уничтожения Лузитании — заставить, естественно, это значит убедить, — то солидарное большинство, выступающее в поддержку флота, немедленно рассыплется на части. На самом деле это большинство — весьма хлипкая штука; многие страшатся использовать столь разрушительную силу против обыкновенного мирка-колонии, другие еще больше боятся того, что Конгресс уничтожит пеквенинос, первую разумную расу, обнаруженную с тех пор, как расправились с жукерами. Они бы с удовольствием проголосовали против флота, по крайней мере призвали бы установить карантин на планете.
— Тогда почему бы нам не выйти на самих необходимистов?
— Разве нас будут слушать? Если мы во всеуслышание объявим, что поддерживаем дело Лузитании, нас тут же кинут за решетку и подвергнут допросу. Если же нет, кто мы такие, чтобы к нашим доводам прислушались?
— А этот Аимаина Хикари… Кто он такой?
— Некоторые зовут его философом Ямато. Все необходимисты Священного Ветра по своему происхождению японцы, поэтому философия необходимизма оказывает огромное влияние на миры японцев и все их колонии. Хикари хоть и не относится ни к какой философской школе, его почитают как хранителя истинного духа Японии.
— И если он скажет, что это не по-японски — уничтожать Лузитанию…
— Этого он говорить не будет. Просто так. Основная работа, которая покрыла его славой как философа Ямато, говорила о том, что японцы от рождения суть взбунтовавшиеся марионетки. Сначала за их ниточки дергала китайская культура. Как утверждает Хикари, Япония поняла, чего стоят уроки китайцев, когда была совершена попытка захвата Китаем японских островов — кстати, этому вторжению помешала страшная буря, которая называется «камикадзе», иначе говоря «Священный Ветер».
Поэтому можешь быть уверена, на этой планете каждый помнит эту древнюю историю. В общем, после случившегося Япония замкнулась на своих островках и сначала, когда прибыли европейцы, даже отказалась устанавливать с ними какие бы то ни было отношения. Но американский флот заставил Японию выйти на мировой рынок, тогда-то японцы и поквитались за потерянное время. Реставрация Мейдзи привела к тому, что Япония превратилась в промышленную, западную державу — как выразился Хикари, марионетка обзавелась новыми ниточками. И снова этой стране был преподан суровый урок. Поскольку в то время все европейцы были империалистами и делили между собой Африку и Азию, Япония тоже решила отхватить кусочек от империалистического пирога. Под руку подвернулся Китай, старый кукловод. Началось вторжение…
— На Пути нам преподавали историю этого вторжения, — перебила его Ванму.
— Я вообще удивлен, что вам преподавали что-либо, кроме монгольского ига.
— Японцы были остановлены американцами, которые сбросили первые атомные бомбы на два японских города.
— Тогда эти бомбы были неким эквивалентом сегодняшнего Маленького Доктора. Страшное оружие, которому невозможно было противостоять. Однако вскоре японцы даже научились гордиться этими ядерными взрывами — мол, мы первыми испытали на своей шкуре, что это такое. Случившееся стало предметом их вечной национальной скорби и в некотором смысле принесло выгоду, подтолкнув японцев на осваивание новых колоний-миров, чтобы не быть больше беспомощной островной нацией. Вот тут-то и появляется на сцене Аимаина Хикари и говорит… Кстати, это имя он выбрал себе сам, именно так он подписался на первой своей книге. Его псевдоним переводится как «Неясный Свет».
— Как афористично, — хмыкнула Ванму.
Питер улыбнулся:
— Скажи ему об этом, он будет очень горд. В общем, в своей первой книге Хикари говорит: "Японцам были преподаны суровые уроки. Эти атомные бомбы обрезали наши нити.
Япония пала. Гордое старое правительство было уничтожено, император стал символической фигурой, в Японию явилась демократия, за которой последовали богатство и власть".
— Стало быть, бомбы были благословением Божьим? — с сомнением переспросила Ванму.
— Нет, не совсем. Он считает, что богатство уничтожило дух Японии. Они взяли себе в отцы своего же палача. Взяли на себя роль внебрачного дитяти Америки, рожденного взрывом американских же бомб. Снова стали марионетками.
— Что же у него общего с необходимистами?
— По его словам, Япония подверглась бомбардировке именно потому, что они слишком европеизировались. Они обращались с Китаем, как Европа — с Америкой, вели себя эгоистично, грубо. Но предки не могли видеть, как их дети превращаются в зверей. И боги Японии, пославшие остановивший китайский флот Священный Ветер, наслали на японцев американские бомбы, чтобы не дать стране превратиться в очередную европейскую державу. Японцы должны были снести американскую оккупацию, чтобы, когда время власти Америки подойдет к концу, снова возродиться в своей первозданной чистоте и единстве. Книга Хикари называлась «Еще не поздно».
— Могу поспорить, необходимисты воспользовались американской бомбежкой Японии как еще одним примером обоснованного применения силы.
— Ни один японец не осмелился бы хвалиться американской бомбежкой, пока Хикари не предложил иной взгляд на положение вещей. Трагедия Японии толкуется теперь как попытка богов очистить свой народ.
— Значит, ты говоришь, необходимисты прислушиваются у.
Хикари и уважают его, так что если он изменит свой образ мысли, то и они займут другую позицию. Только он никогда этого не сделает, потому что верит в то, что бомбежка Японии была священным даром…
— Мы надеемся, что все-таки сумеем переубедить его, — сказал Питер, — иначе наше путешествие станет бессмысленной тратой времени. Основная проблема в том, что вряд ли он просто так воспримет наши доводы, а Джейн, изучившая его работы, никак не может определить, кто или что влияет на него.
Мы должны сначала поговорить с ним, чтобы выяснить, куда следовать дальше. Может быть, таким образом нам удастся изменить приговор Конгресса.
— Непростое дельце, — заметила Ванму.
— Вот почему я не хотел вдаваться в подробные объяснения.
Ну и что ты будешь теперь делать со всей этой информацией?
Вступишь в дискуссию о проблемах истории с первоклассным философом-аналитиком, каковым считается Хикари?
— Я буду слушать, — ответила Ванму.
— Именно таков был твой первоначальный план, — напомнил Питер.
— Зато теперь я буду знать, кого слушаю.
— Джейн считает, что мне не стоило рассказывать тебе все это, потому что теперь ты будешь расценивать все сказанное им в свете нашего с Джейн отношения.
— Передай Джейн, что только тот, кто ценит чистоту невежества, способен возыметь выгоду, обретя знание.
Питер расхохотался.
— Снова эпиграммы, — сказал он. — Нет, ты должна была сказать…
— Не учи меня, как создавать афоризмы, — перебила Ванму и поднялась с пола. Теперь она была на голову выше Питера. — А что касается мантичности — не забывай, мантика съедает своего самца.
— Я не твой самец, — возразил Питер, — а под «мантичностью» подразумевается философия, которая основывается скорее на видениях, вдохновении и интуиции, нежели на знаниях и логике.
— Если ты не мой самец, — фыркнула Ванму, — перестань обращаться со мной как со своей женой.
Питер растерянно поглядел на нее и отвернулся.
— А когда это я обращался с тобой как с женой?
— На планете Пути муж, согласно обычаям, считает свою жену полной дурой и все время учит ее — даже тому, что она уже знает. На Пути поучающая мужа жена все время обязана притворяться, будто она всего лишь напоминает ему то, чему он ее когда-то научил.
— Стало быть, я неотесанный, бесчувственный чурбан, да?
— Пожалуйста, когда мы встретимся с Аимаина Хикари, помни об одном, — попросила Ванму, — он и я обладаем неким знанием, которое тебе, к сожалению, недоступно.
— Каким же это?
— Знанием жизни.
Она заметила отразившуюся на его лице боль и сразу пожалела о сказанных словах. Чисто рефлекторно пожалела — с самого раннего детства ее приучали извиняться, если она причинила кому-то боль, как бы этот человек ее ни заслужил.
— Ой, — попытался обернуть все в шутку Питер.
Но Ванму не знала милосердия — она больше не служанка.
— Ты так гордишься тем, что знаешь больше меня, но все то, что ты знаешь, либо Эндер вложил тебе в голову, либо Джейн нашептала на ушко. У меня нет Джейн, у меня нет Эндера. Свои знания я приобрела тяжким трудом. Я пережила их. Поэтому избавь меня, пожалуйста, от своего презрения.
В этой экспедиции я смогу пригодиться тебе только в том случае, если буду знать все, что известно тебе, — потому что тому, что знаешь ты, я смогу научиться, а вот то, что знаю я, ты в школе не получишь.
С шутками покончено. Лицо Питера раскраснелось от гнева.
— Да как… Да кто…
— Да как я смею, — договорила за него Ванму то, что он хотел сказать. — Да кто я такая.
— Я этого не говорил, — тихо буркнул Питер, отворачиваясь.
— Что, я посмела забыть положенное мне место? — поинтересовалась она. — Хань Фэй-цзы рассказывал мне о Питере Виггине. О настоящем Питере, а не о его копии. Как Питер втянул Валентину в свой заговор, чтобы стать Гегемоном Земли. Как он заставил ее писать статьи под псевдонимом Демосфен, проникнутые бунтовской демагогией, тогда как сам назвался Локи и писал статьи, насыщенные умными, глубокими мыслями. Но идеи той самой демагогии принадлежали ему же.
— Умные мысли тоже были его, — сказал Питер.
— Верно, — кивнула Ванму. — Однако у него не было того, что было у Валентины, того, чего он никогда не видел, на что никогда не обращал внимания. У него не было человеческой души.
— Это Хань Фэй-цзы сказал?
— Да.
— Осел он, твой Хань Фэй-цзы, — рявкнул Питер. — Потому что у Питера была та же душа, что и у Валентины. — Он поднялся и угрожающе шагнул к ней. — А вот у меня, Ванму, ее нет.
На какую— то секунду она испугалась. Откуда она знала, что за насилие живет в нем? Что за черный гнев нашел выход в этом псевдочеловеке, созданном Эндером?
Но Питер так и не ударил ее. Может быть, в этом не было необходимости.
***
Аимаина Хикари лично вышел к воротам своего сада, чтобы приветствовать их и провести в дом. Одет он был очень просто, на шее качался ковчежец, который носили все соблюдающие традиции японцы Священного Ветра: в небольшой ладанке содержался прах самых достойных представителей семейства. Питер объяснил Ванму, что когда такой человек, как Хикари, умирает, горстка пепла из его ковчега смешивается с его пеплом и переходит по наследству детям или внукам. Таким образом, у него на груди покоился прах всего древнего семейства, почившего долгим сном, — это самый драгоценный подарок, который он сможет передать потомкам. Этот обычай произвел огромное впечатление на Ванму, у которой не было предков, оставшихся в памяти народа.
Хикари приветствовал Ванму поклоном, Питеру же он пожал руку. В глазах Питера, наблюдающего за этим представлением, отразилось изумление.
— О, может быть, меня и называют хранителем духа Ямато, — улыбнулся Хикари, — но это вовсе не означает, что я должен заставлять европейцев соблюдать японские традиции.
Кроме того, европейцы кланяются, словно свиньи танцуют.
Пока Хикари вел их через сад в традиционно японский дом со стенами из бумаги, Питер и Ванму переглянулись и обменялись широкими улыбками. Между ними воцарилось единогласное перемирие, ибо они сразу поняли, что Хикари — серьезный противник, и если они хотят от него что-нибудь узнать, им придется опираться друг на друга.
— Философ и физик, — проговорил Хикари. — Я сразу обратил внимание на это сочетание, когда получил ваше послание с просьбой принять вас. Меня и раньше посещали философы, были и физики, европейцы и китайцы, но ваш странный союз меня заинтриговал.
— Она находит меня сексуально неотразимым, — заявил Питер, — и мне никак от нее не отделаться.
И улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.
К вящему удовольствию Ванму, типично западная шутка Питера нисколько не позабавила Хикари, и она заметила, как на шее юноши заалел багрянец.
Теперь настала ее очередь — сыграть роль философа-гномиста.
— Свинья барахтается в грязи, тогда как он греется на теплом камушке.
Хикари повернулся к ней — столь же бесстрастный, как и раньше.
— Я запишу эти слова у себя в сердце, — произнес он.
Ванму подумала, понял ли Питер, что она только что стала жертвой восточной иронии Хикари.
— Мы пришли учиться у вас, — сказал Питер.
— Тогда я должен предложить вам трапезу и отпустить, не удовлетворив ваших желаний, — склонил голову Хикари. — Мне нечего преподать физику или философу. Если б у меня не было детей, я бы вообще остался без учеников, ибо только они знают меньше, чем я.
— Нет-нет, — запротестовал Питер. — Вы очень мудрый человек. Хранитель духа Ямато.
— Я уже сказал, меня так называют. Но дух Ямато слишком велик, чтобы уместиться в такой маленькой коробчонке, как моя душа. И в то же самое время дух Ямато слишком мал и незначителен, чтобы быть замеченным великими душами европейцев и китайцев. Вы учителя, а Китай и Европа всегда были учителями Японии.
Ванму не слишком хорошо знала Питера, однако сразу поняла, что он окончательно запутался и понятия не имеет, как дальше продолжать разговор. Эндеру за время скитаний приходилось посещать планеты с восточной культурой, и он, по словам Хань Фэй-цзы, даже говорил по-корейски. Это означало, что Эндер смог бы справиться с ритуальным самоуничижением такого великого человека, как Хикари, — тем более что тот явно шутил, умаляя свои заслуги. Но знания Эндера сильно отличались от тех знаний, что он дал своему созданию, Питеру. Этот разговор должна вести она. Она почувствовала, что играть с Хикари можно, только перехватив у него инициативу.
— Замечательно, — вступила она. — Мы попытаемся преподать вам урок. И узрев наше невежество, вы поймете, сколь отчаянно мы нуждаемся в вашей мудрости.
Хикари молча смотрел на Питера. Затем громко хлопнул в ладоши. В дверях появилась служанка.
— Чаю, — приказал Хикари.
Ванму вскочила с циновки. Только поднявшись, она поняла, что за план ей пришел в голову. Ей много раз в жизни приказывали подать чай, но не только слепой рефлекс заставил ее встать. Она скорее руководствовалась интуицией, понимая, что побить Хикари в его игре можно только одним способом: проявить большее смирение, чем то, что известно ему.
— Я была служанкой всю свою жизнь, — честно призналась Ванму, — но никогда не могла похвалиться умением. — А вот это не правда. — Разрешите, я схожу с вашей служанкой и поучусь у нее? Может быть, я не столь умна, чтобы осмыслить идеи великого философа, но, возможно, у служанки, которая достойна подносить чай Аимаина Хикари, я смогу научиться обязанностям, что мне на самом деле пристало исполнять.
По лицу Хикари она увидела, что он понял — его побили.
Но этот человек не собирался сдаваться просто так. Он тоже поднялся на ноги.
— Вы уже преподали мне важный урок, — произнес он. — Мы все пойдем и посмотрим, как Кендзи приготовит чай. Если она достойна быть вашим учителем, Си Ванму, меня она также многому научит. Ибо разве я могу вынести, что кто-то в моем доме знает то, чего не знаю я?
Ванму оценила его изобретательность. Он снова умудрился поставить себя ниже ее.
Бедная служанка Кендзи! Насколько видела Ванму, она была умелой, опытной прислужницей, но когда сразу трое человек следят за тем, как ты готовишь чай, в особенности если среди этих троих твой господин и повелитель, поневоле разнервничаешься. Поэтому Ванму кинулась к ней «помогать» — и нарочно допустила глупую ошибку. Сразу Кендзи почувствовала под ногами твердую почву и обрела прежнюю уверенность.
— Вы делаете немножко не то, — мягко сказала Кендзи, — наверное, потому, что кухня моя так неудобно оборудована. — Затем она показала Ванму, как готовится чай. — По крайней мере так его обычно заваривают в Нагойе, — скромно объяснила она. — В этом доме.
Ванму внимательно наблюдала за служанкой, сосредоточившись на умелых движениях рук Кендзи. Она сразу заметила различие между тем, как заваривают чай японцы — или так его заваривали на Священном Ветре, а может, только в Нагойе, или в домах смиренных философов, хранящих дух Ямато, — и тем, как заваривала его она в доме Хань Фэй-цзы. К тому времени, как чай был готов, Ванму действительно кое-чему научилась у Кендзи. Теперь, представившись служанкой и имея в компьютере запись, удостоверяющую, что она всю жизнь прожила в китайской колонии на Священном Ветре, Ванму могла заварить чай, как это принято в здешних краях.
Они вернулись в гостиную дома Хикари, Кендзи и Ванму несли вслед за мужчинами по маленькому чайному столику.
Кендзи собралась было поставить свой столик перед Хикари, но он отослал ее к Питеру, низко поклонившись юноше. Поэтому Хикари налила чай Ванму. И когда Кендзи отошла от Питера, Ванму также отступила от Хикари.
Впервые за все время Хикари выглядел…, рассерженным?
Во всяком случае, глаза его полыхнули. Снизойдя до уровня Кендзи, Ванму поставила его в сложное положение — теперь ему придется либо признать, что он больший гордец, чем Ванму, и отпустить служанку, либо нарушить заведенный порядок в доме, пригласив Кендзи как равную по положению присоединиться к чаепитию.
— Кендзи, — сказал Хикари, — позволь мне налить тебе чаю.
«Шах, — подумала Ванму. — И мат».
Сладким утешением послужило то, что Питер, который наконец разобрался в происходящем, также вынужден был налить чай Ванму, причем он умудрился пролить его, что заставило Хикари капнуть чаем на себя, чтобы гости не чувствовали себя неудобно. Но боль от горячего кипятка и липкую холодную одежду можно было перетерпеть. Главное, Ванму показала себя достойной соперницей Хикари в соревновании «кто ниже кого стоит», тогда как Питер проявил себя полным олухом.
Но действительно ли Ванму была достойной соперницей Хикари? Он, должно быть, сразу разгадал ее маневры, когда она начала демонстрировать свое смирение. Тогда возможно, что он из того же самого смирения позволил ей победить как более смиренный из них двоих. Поняв, что он вполне мог найти этот выход, она уже не сомневалась — именно так он и поступил, так что победа все равно осталась за ним.
«Я не так умна, как думаю».
Она поглядела на Питера, надеясь, что теперь на сцене появится он и выкинет спрятанный в рукаве козырь. Но он, казалось, полностью отдался ее воле. Ну конечно, вряд ли он станет сигать в колючки терновника. А может, он тоже понял, что она только что потерпела сокрушительное поражение в игре, которую сама же начала? И причиной ее поражения было то, что она недостаточно глубоко прочувствовала собственный замысел? Он что, протягивает ей веревку, чтобы она благополучно повесилась?
«Ладно, выше нос».
— Аимаина Хикари, вас зовут хранителем духа Ямато. Питер и я выросли в японском мире, однако японцы смиренно дозволили звездному стать основным языком государственных школ, поэтому мы не говорим по-японски. Когда я была сот всем девочкой, мы жили в американском городе Питера, так что все наше детство прошло на окраине великой японской культуры, мы могли наблюдать за ней лишь со стороны. Но если и есть какая-то область, где мы особенно невежественны, что вы, естественно, не замедлили заметить, так это наше понимание самой Ямато.
— О, Ванму, вы делаете тайну из очевидного. Лучше всего понять Ямато может тот, кто наблюдает со стороны. Точно так же родители куда лучше понимают ребенка, чем тот понимает себя.
— Тогда я, возможно, просвещу вас, — сказала Ванму, отбрасывая наконец притворное самоуничижение. — Ибо я вижу Японию краевой нацией и никак не могу понять, каким образом ваши идеи сделают японцев новой центральной нацией или начнут то разложение, которое переживает каждая краевая нация, перед тем как обрести могущество.
— Вы использовали выражение «краевая нация». Я могу придумать этому термину сотню возможных объяснений, большинство из которых очень точно подходит моему народу, — промолвил Хикари. — Но что такое «центральная нация» и как люди могут ею стать?
— Я не особо хорошо подкована в истории Земли, — призналась Ванму, — но, впитывая жалкие крохи знания, я пришла к выводу, что существует горстка центральных наций, которые обладают столь сильной культурой, что она поглощает без остатка всех завоевателей, осмелившихся напасть на нее. Такими нациями были Египет и Китай. Каждая из этих стран в свое время объединилась и разрослась ровно настолько, чтобы защитить свои границы и обеспечить мир внутри себя. В течение тысяч лет на каждую из этих стран нападали завоеватели, и каждый раз захватчики бесследно растворялись в них. Египетское и китайское письмо дожило до наших дней, и настоящие потомки могут прочитать о своем прошлом.
Ванму заметила, как напрягся Питер, и поняла, что он очень обеспокоен. Ведь то, что она говорила, никоим образом не соответствовало азам гномической философии. Но, не разбираясь в азиатских традициях, он не осмеливался вмешаться.
— Обе эти нации родились в варварские времена, — заметил Хикари. — Вы хотите сказать, что в нынешние дни ни одна нация не может стать центральной?
— Не знаю, — покачала головой Ванму. — Я даже не знаю, имеет ли какую-то практическую ценность проведенное мной различие между краевыми и центральными нациями. Я лишь знаю, что центральная нация может сохранять силу своей культуры, даже после того как лишится политической власти. Месопотамию постепенно покорили соседи, однако каждый завоеватель скорее сам изменился, чем изменил Месопотамию. Цари Ассирии, Халдеи и Персии потеряли свою неповторимость, испробовав культуры Междуречья. Однако и центральная нация может пасть, полностью растворившись. Египет пошатнулся под ударами эллинов, упал на колени перед идеологией христианства и в конце концов был стерт с лица земли исламом. Только каменные строения напоминают потомкам, чем и кем были их древние прародители. В истории не существует законов, а все закономерности, которые мы в ней находим, лишь иллюзии.
— Теперь я вижу, вы и вправду философ, — уважительно произнес Хикари.
— Вы проявляете необычайное великодушие, столь уважительно отзываясь о моих детских размышлениях, — смиренно склонилась Ванму. — Но позвольте мне теперь изложить вам, что я думаю о краевых нациях. Они рождаются в тени — или, можно сказать, в ослепительном сиянии — других культур. Так Япония обрела цивилизацию под влиянием Китая. Так Рим расцвел под сенью Греции.
— Сначала были этруски, — пришел на помощь Питер.
Хикари оглянулся на него, после чего, не произнеся ни слова, снова обратился к Ванму. Ванму всем телом почувствовала, как Питер съеживается и уменьшается под проявленным к нему безразличием. Но жалости к нему она не чувствовала. Разве что чуть-чуть.
— Центральные нации так уверены в себе, что в основном не испытывают нужды в завоевательных войнах. Они и так знают свое превосходство над остальными, видят, что другие народы желают походить на них, подчиняться им. Но краевые нации, впервые ощутив свою силу, должны утвердиться в собственных глазах. И утверждаются они, как правило, мечом. Так арабы накинулись на Римскую империю и захватили Персию. Так македоняне, народец, живущий на краю Греции, подчинил себе эллинов. После этого, настолько растворившись в этой стране, что сами начали считать себя греками, они покорили империю, от которой когда-то греки обрели цивилизацию, — то есть Персию. Викинги грабили Европу, перед тем как основать королевства в Неаполе, на Сицилии, в Нормандии, Ирландии и, наконец, Англии. Тогда как Япония…
— Мы старались оставаться на своих островах, — мягко промолвил Хикари.
— Япония, почувствовав силу, перекинулась через Тихий океан, чтобы завоевать великую центральную нацию Китая, но была остановлена бомбами новой центральной нации — американцами.
— Я бы, наоборот, привел Америку как пример настоящей краевой нации.
— Америка была населена краевыми нациями, но сама идея Америки нашла столь большой отклик в народе, что скоро эта страна оказалась в самом центре мира. Американцы были настолько самоуверенны, что не хотели создавать собственной империи, ограничиваясь освоением внутренних территорий. Они просто считали, что все народы хотят походить на них. И они поглотили остальные культуры. Даже здесь, на Священном Ветре, какой язык преподают в школах? Звездный, всеобщий язык звезд, и этот язык распространила по свету вовсе не Англия, а Америка.
— Чистая случайность. Просто Америка была наиболее технологически развитой державой, когда появились Королевы Улья и вывели нас к звездам.
— Американская идея стала центральной идеей, — продолжала Ванму. — С тех пор каждая нация обязана была каким-то образом воплотить в себе демократию. Даже сейчас нами правит Звездный Конгресс. Все мы живем внутри американской культуры, нравится нам это или нет. Но вот что я думаю: теперь, когда этой центральной нацией стала управлять Япония, не растворятся ли японцы точно так же, как растворились в Китае монголы? Или же японская культура сохранит свои неповторимые черты, но постепенно отойдет в сторону и рассыплется в пыль, как лишилась власти над исламом краевая нация турков и как краевая нация манчи потеряла власть над Китаем?
Хикари был явно расстроен. Сердился ли он? Или вопросы Ванму загнали его в тупик? Ванму не знала, что и подумать.
— Философ Си Ванму изрекает постулат, который я не в состоянии принять, — заявил Хикари. — Почему вы решили, что сейчас Звездным Конгрессом и Ста Мирами управляют японцы? Когда случилась эта революция, которой никто не заметил?
— Но я думала, вы видите, к чему ведет ваше учение пути Ямато, — притворно удивилась Ванму. — Флот, движущийся на Лузитанию, прямое доказательство власти японцев. Этим великим открытием поделился со мной мой друг, физик. Именно поэтому мы пришли к вам.
В глазах Питера отразился искренний ужас. Она могла догадаться, о чем он сейчас думает. Она что, совсем свихнулась?
Она бы еще про Лузитанию рассказала… Но она знала, что в данном контексте ее упоминание флота ничего не значит и Хикари не догадается об истинных причинах их встречи.
Однако самообладания Питер не потерял. Приняв у Ванму эстафетную палочку, он принялся объяснять проделанный Джейн анализ действий Звездного Конгресса, необходимистов и причин появления флота на Лузитанию, хотя, конечно, все эти выводы он приписывал себе. Хикари слушал, периодически кивая, иногда недоверчиво качая головой; от его былого безразличия и следа не осталось, наоборот, он ловил каждое слово.
— Так скажите же мне, — спросил Хикари, когда Питер наконец закончил, — неужели моя маленькая книжечка об американской бомбежке привела к тому, что необходимисты захватили в правительстве власть и запустили флот на Лузитанию?
Вы это мне вменяете в вину?
— За это нельзя винить, как нельзя почитать, — возразил Питер. — Вы не планировали и не замышляли этого.
Насколько я понимаю, вы даже не одобряете поступков необходимистов.
— Меня не занимает политика Звездного Конгресса. Я придерживаюсь духа Ямато.
— Именно за этим знанием мы сюда и пришли, — сказала Ванму. — Теперь я вижу, вы человек Края, а не Центра. Стало быть, вы не позволите, чтобы Ямато поглотила центральная нация. Значит, японцы будут и дальше не замечать сосредоточившейся в их руках власти, пока в конце концов она не перейдет в какие-нибудь другие руки.
Хикари покачал головой:
— Я не позволю вам обвинять Японию в том, что на Лузитанию был отправлен флот. НАМ боги даровали очищение, мы не посылаем космические корабли убивать людей.
— Зато посылают необходимисты, — заявил Питер.
— Необходимисты только мелют языками, — отверг обвинение Хикари. — Их никто не слушает.
— Это вы их не слушаете, — поправил Питер. — Зато Конгресс все время прислушивается к их мнению.
— А необходимисты прислушиваются к ВАМ, — добавила Ванму.
— Я человек идеальной простоты! — вскричал Хикари, поднимаясь на ноги. — Вы пришли пытать меня всякими ложными обвинениями!
— Мы не выдвигаем никаких обвинений, — мягко ответила Ванму, продолжая сидеть на циновке. — Мы просто излагаем вам наши наблюдения. Если мы не правы, мы просим вас растолковать нам нашу ошибку.
Хикари весь дрожал, его левая рука судорожно сжимала ковчежец с прахом предков, который на шелковой ленте висел у него на груди.
— Нет, — наконец выдавил он. — Я не позволю вам притворяться смиренными искателями правды. Вы убийцы. Убийцы сердца, пришедшие уничтожить меня, пришедшие сказать, что в поисках пути Ямато я каким-то образом поставил свой народ во главе человеческих миров и воспользовался этой силой, чтобы уничтожить беспомощную, слабую инопланетную расу! Вы обвиняете меня в том, что труд моей жизни ни к чему не привел — это ужасная ложь. Уж лучше бы вы подсыпали мне в чай яда, Си Ванму. Лучше бы приставили к моей голове дуло пистолета и нажали на курок, Питер Виггин. Ваши родители хорошо подобрали вам имена — имена гордые и одновременно ужасные. Владычица Запада? Богиня? И Питер Виггин, первый Гегемон? Кто дает своим детям такие имена?
Питер к тому времени тоже поднялся и потянул за собой Ванму.
— Нам незаслуженно нанесли оскорбление, — произнес он. — Я покрыт позором. Мы должны немедленно уйти.
Ванму удивилась, насколько по-восточному ответил Питер.
Американцы обычно принимаются извиняться, чтобы продолжить спор дальше.
Она позволила ему довести себя до двери. Хикари не стал провожать их; эта сомнительная честь досталась бедной Кендзи, которая страшно напугалась, когда ее обычно мирный, очень благовоспитанный хозяин так разъярился. Но Ванму не хотела, чтобы их посещение закончилось полной катастрофой. В последний момент она вырвалась, кинулась назад и распростерлась ниц у ног Хикари — в той самой унизительной позе, которую, как она недавно поклялась, больше никогда не должна принимать. Но она знала, что упавшего на колени человека Хикари обязательно выслушает.
— О Аимаина Хикари, — воскликнула она, — ты говорил о нас, но разве ты забыл суть своего имени? Как может человек, носящий имя «Неясный Свет», надеяться, что его учение всегда будет трактоваться так, как он того желает?
Выслушав этот упрек, Хикари повернулся к ней спиной и вышел из комнаты. Может, она только ухудшила положение? Ванму не знала. Она поднялась на ноги и понуро побрела к двери. Питер, наверное, страшно злится на нее.
Своей прямотой она, должно быть, все разрушила. А ведь люди, оставшиеся на Лузитании, так надеялись, что им удастся остановить флот…
Однако, к ее великому изумлению, Питер разве что не напевал, выходя из сада Хикари.
— Молодец, хотя, должен признаться, странные у тебя методы, — похвалил он.
— Что ты говоришь? Это была полная катастрофа, — ответила она, хотя втайне все-таки надеялась, что он прав и она хорошо справилась со своей ролью.
— Да, он разозлился и никогда больше не станет говорить с нами, но что с того? Мы же не его пытаемся изменить. Мы пытались найти кого-нибудь, кто действительно обладает влиянием на него. И мы добились своего.
— Добились?
— Джейн сразу его раскусила. Когда он назвался «человеком идеальной простоты».
— А что здесь такого?
— Мистер Хикари, моя дорогая, открыл свою тайну. Оказывается, он тайный почитатель Уа Лава.
Ванму ошеломленно посмотрела на Питера.
— Это религиозное движение. Или группа комиков. Определенно не скажешь. Это самоанский термин, который в переводе на звездный означает «Все, хватит». В дословном переводе — «Хватит уже».
— Тебе лучше знать. Судя по всему, это ты у нас эксперт по самоанскому.
Сама Ванму даже не слышала о таком языке.
— Не я, Джейн, — признался Питер. — У меня в ухе сережка, а у тебя ее нет. Так что, рассказать, что она мне наговорила?
— Да, пожалуйста, — попросила Ванму.
— Это некоего рода философия, так называемый «бодрый стоицизм», потому что независимо от того, хорошо у тебя идут дела или плохо, ты твердишь одно и то же. Но, как утверждает некая самоанская писательница по имени Лейлоа Лаве, это не просто отношение…
— Писательница? Хикари учится у женщины?
— Я этого не говорил, — заявил Питер. — Если ты дослушаешь меня, я расскажу все, что поведала мне Джейн.
Он замолчал. Она выжидающе смотрела на него.
— Ладно, слушай дальше. Учение Лейлоа Лаве — это что-то вроде добровольного коммунизма. Мало просто посмеяться над удачей и сказать: «Хватит уже». Нет, ты должна действительно быть уверена в том, что тебе хватит. Потому что, сказав так, ты берешь свой излишек и отдаешь его другому человеку. Точно так же, когда на тебя обваливаются беды, ты терпишь их, пока не понимаешь, что больше терпеть нельзя — твоя семья голодает, работа не спорится и так далее. Тогда ты снова говоришь:
«Хватит уже», — и что-то меняешь. Ты переезжаешь в другую квартиру, находишь новую работу, доверяешь решения супругу или супруге. Что-то делаешь. Ты больше не можешь выносить невыносимое.
— А при чем тут «идеальная простота»?
— Лейлоа Лаве учит, что когда ты достигнешь равновесия в своей жизни — поделишься излишками удачи с другими людьми и разберешься с бедами, — то, что останется, и будет называться «жить в идеальной простоте». Вот что имел в виду Аимаина Хикари. До нашего появления его жизнь протекала в идеальной простоте. А теперь мы выбили почву у него из-под ног. И это хорошо, потому что ему придется побороться, чтобы снова восстановить совершенную простоту. Он будет открыт влиянию со стороны. Нас, конечно, теперь и на порог не пустят, но…
— Лейлоа Лаве он послушает.
— Вряд ли. Она мертва уже две тысячи лет. Эндер как-то с ней встречался. Прилетал Говорить о смерти на ее родной планете, которая называется…, в общем, Звездный Конгресс зовет ее Пасификой, но самоанцы, живущие там, предпочитают называть свой дом Лумана'и. «Будущее».
— Но Говорил он не о ее смерти.
— Нет, об одном убийце-фиджи. Этот парень перерезал больше сотни детей, все из них тонганцы. Видимо, эти тонганцы ему чем-то не угодили. Похороны преступника отложили на тридцать лет, ожидая прилета Эндера, который должен был Говорить о его смерти. Они надеялись, что Голос Тех, Кого Нет, поймет смысл его поступков.
— Ну и чем все закончилось? Он понял этого убийцу?
— А ты думала! — фыркнул Питер. — Он был великолепен., Эндер ошибок не допускает.
Она пропустила мимо ушей его резкие высказывания насчет Эндера.
— И он встречался с Лейлоа Лаве?
— Ее имя означает «быть потерянной, терпеть боль».
— Позволь мне догадаться. Она сама себе выбрала это имя.
— Естественно. Ты ж знаешь этих писателей. Как и Хикари, они, создавая свои работы, одновременно создают себя. А может, они творят, чтобы создать себя.
— Как афористично, — заметила Ванму.
— Заткнись, — поморщился Питер. — Кстати, неужели ты действительно веришь в эту чушь насчет краевых и центральных наций?
— Я сама придумала эту теорию, — сказала Ванму. — Когда Хань Фэй-цзы начал преподавать мне историю Земли. Он не смеялся надо мной, когда я высказала ему свои соображения.
— Я тоже не смеюсь. Это все, конечно, наивная ерунда, но смешного я ничего здесь не вижу.
Ванму проигнорировала его насмешку:
— Но если Лейлоа Лаве умерла, куда мы отправимся?
— На Пасифику. На Лумана'и. Хикари познакомился с философией Уа Лава еще юношей, когда учился в университете.
Ему рассказала о ней студентка-самоанка — внучка посла Пасифики. Сама она, разумеется, никогда не бывала на Лумана'и, но от этого еще больше цеплялась за свои национальные обычаи и поэтому стала настоящей фанаткой идей Лейлоа Лаве, Это случилось задолго до того, как Хикари написал хоть строчку. Он никогда не говорил об этой философии, никогда не писал об Уа Лава, но сейчас, когда он выдал себя, Джейн видит, что его работы буквально пропитаны влиянием Уа Лава. Кроме того, на Лумана'и у него имеются друзья. Он с ними ни разу не встречался, но они постоянно связываются друг с другом по анзиблю.
— А что стало с внучкой посла?
— Она сейчас на борту космического корабля, направляется домой, на Лумана'и. Она улетела двадцать лет назад, сразу после смерти дедушки. И на планету она прибудет…, лет этак через десять или около того. Если повезет с погодой. Ее торжественно встретят, и тело ее дедушки будет сожжено, похоронено или что там они делают со своими мертвецами — а, Джейн говорит, что сжигают, — с великими почестями.
— Но Хикари не будет пытаться связаться с ней.
— Учитывая скорость, с которой следует судно, уйдет по меньшей мере неделя, чтобы его послание достигло ее. С такими темпами не до философской дискуссии. Она до дома успеет добраться, прежде чем он закончит объяснять ей суть своего вопроса.
В первый раз Ванму оценила достоинства мгновенного перемещения с планеты на планету. Теперь с долгими, калечащими людские жизни перелетами можно покончить.
— Эх, если бы… — вздохнула она.
— Понимаю, — кивнул Питер. — Но мы не можем.
Она была полностью согласна с ним.
— Значит, полетим туда сами, — решительно сказала она, возвращаясь к предмету разговора. — А что потом?
— Джейн следит за Хикари, карауля, с кем он выйдет на связь. Это и будет тот человек, который имеет на него влияние.
И с этим человеком…
— Мы должны будем встретиться и поговорить.
— Именно. Тебе нужно сходить пописать или какие-нибудь другие дела устроить? Потому что мы возвращаемся в нашу хижину среди лесов.
— Было бы неплохо, — ответила Ванму. — А ты пока переоденься.
— Что, по твоему мнению, даже это консервативное одеяние слишком бросается в глаза?
— Что носят на Лумана'и?
— Ну, многие там вообще голышом ходят. Тропики, одно слово. Судя по утверждениям Джейн и тому факту, что основная часть населения — это взрослые полинезийцы, зрелище, должно быть, впечатляет.
Ванму содрогнулась.
— Надеюсь, нам не придется выдавать себя за аборигенов?
— Не придется, — успокоил Питер. — Джейн подделает записи и выдаст нас за пассажиров корабля, который прибыл вчера с планеты Москва. Мы сойдем за каких-нибудь правительственных чиновников.
— Но ведь это незаконно! — воскликнула Ванму.
Питер смерил ее странным взглядом:
— Ванму, мы уже совершили преступление, ослушавшись приказа Конгресса и покинув Лузитанию. Этого обвинения хватит с головой. Не думаю, что если мы выдадим себя за чиновников, то сильно ухудшим свое положение.
— Но я Лузитанию не покидала, — напомнила Ванму. — Я даже никогда не видела эту твою Лузитанию.
— Немного потеряла. Саванны да леса, фабрика Королевы Улья, выпускающая космические корабли, и несколько племен свиноподобных туземцев, обитающих в рощах.
— Однако меня могут обвинить в сообщничестве преступникам… — размышляла Ванму.
— И в том, что ты испортила японскому философу целый рабочий день.
— В общем, головы мне так и так не сносить.
Часом позже они уже сидели в частном флайере — пилот не задавал никаких лишних вопросов, а Джейн проследила, чтобы их документы были в порядке. Еще до наступления ночи они добрались до своего кораблика, — Могли б переночевать и на нормальных кроватях, — пожаловался Питер, угрюмо озирая примитивные походные койки.
Ванму только посмеялась и свернулась клубочком на полу.
Утром, отдохнувшие и выспавшиеся, они обнаружили, что, пока они спали, Джейн перенесла их на Пасифику.
***
Аимаина Хикари проснулся, когда ночь уже закончилась, но рассвет еще не разгорелся, и выбрался из постели в микроклимат комнаты — не холодный, не теплый. Его сон нельзя было назвать спокойным, сновидения были каким-то уродливыми, суматошными — в них, что бы он ни делал, все оборачивалось совсем не так, как он того желал. В своих снах Аимаина карабкался вверх по скалам, чтобы достичь дна ущелья. Люди, с которыми он говорил, уходили прочь. Он писал, а страницы рукописи выскальзывали у него из-под руки, разлетаясь по полу.
Кошмарные сны были вызваны вчерашним визитом двух чужестранцев. Весь день он пытался выбросить их из головы, читая книги и журналы. Весь вечер он старался забыть о них, ведя беседу с друзьями, которые заглянули на огонек.
Но книги и журналы кричали ему: «Это слова опасных представителей краевой нации», — а друзья, как выяснилось, все как один необходимисты. Подведя разговор к теме угрожающего Лузитании флота, он вскоре понял, что все его товарищи придерживаются именно тех принципов, о которых говорили эти лгуны с глупыми именами.
Поэтому, выйдя в предрассветных сумерках в сад и опустившись на циновку, Аимаина вертел в пальцах ковчежец и думал: «Может, эти сны послали мне мои предки? Может, вчерашние посетители тоже были посланы ими? И если их рассуждения были целиком и полностью правдивы, где тог да они соврали?» Ибо он точно знал, что они разыгрывают какое-то представление. Они переглядывались друг с другом, девушка сначала чего-то смущалась, но потом заговорила прямо и открыто… Заранее они ничего не репетировали, но тем не менее следовали какому-то сценарию.
Поднялось солнце, ощупывая сначала листочки деревьев, потом кустарники, траву, даруя каждому растению свою, особую расцветку. Налетел легкий ветерок, заиграв тенями и светом.
Позднее, в утренней жаре, листья снова станут неотличимыми друг от друга, засасывая в себя солнечные лучи, как насос затягивает воду. Днем над головой закружатся облака, польет мелкий дождик, и листья вновь обретут жизненную силу, заблестят, цвет их потемнеет в преддверии ночи, ночной жизни и тех сновидений, что дарует растениям тьма, прогоняющая палящее, беспощадное солнце и струящаяся прохладными реками, напоенными дождевой водой. Прогнав все мысли, отдавшись свету, ветру и дождю, Аимаина Хикари стал одним из листочков. Так он сидел, пока солнце не поднялось над землей. Почувствовав усиливающуюся жару, Хикари поднялся с циновки и покинул сад.
На завтрак Кендзи приготовила рыбу. Он ел медленно, осторожно, боясь повредить хрупкий скелетик, придающий рыбке форму. Тело гнулось во все стороны, но кости не ломались. «Я не буду ломать их, но впитаю силу этой рыбы в свое тело». Последними он съел глаза. Мощь животного таится в тех частях, которые движутся. Он снова коснулся ковчега предков. "Но мудрость моя исходит не от того, что я ем, а от силы, которую придают мне шепчущие из глубины веков предки. Живой человек не помнит уроков прошлого.
Но предки не забывают ничего".
Аимаина поднялся из-за столика и подошел к компьютеру, стоящему в садовой беседке. Еще один инструмент — вот почему он держал компьютер здесь, а не установил дома или в специальном кабинете, как поступали остальные. Компьютер — это все равно что лопата. Попользовался, отложил в сторону.
Над терминалом возникло женское лицо.
— Я хотел бы поговорить с моим другом Ясунари, — сказал Аимаина. — Но не беспокойте его, прошу вас. Мое дело столь ничтожно, что мне было бы стыдно отнимать у него драгоценное время.
— Тогда позвольте мне помочь вам, — произнесло лицо над терминалом.
— Вчера я запрашивал информацию касательно Питера Виггина и Си Ванму, которые просили у меня встречи.
— Я помню. Я с огромным удовольствием помогла вам.
— Однако их визит очень взволновал меня, — продолжал Аимаина. — Кое-что из того, что они сказали мне, было не правдой, поэтому мне нужна дополнительная информация, чтобы выяснить, где именно они солгали. Я не хочу нарушать их право на личную жизнь, но должны сохраниться какие-то общественные документы — может, их свидетельства об окончании школы, сведения с места работы, какие-то семейные связи…
— Ясунари сказал, что все, о чем вы запрашиваете, служит во благо народа. Позвольте мне поискать.
Лицо исчезло, но тут же появилось вновь.
— Странно, неужели я где-то ошиблась? — И девушка по буквам продиктовала имена.
— Все правильно, — подтвердил Аимаина. — Те же имена, что и вчера.
— Я тоже их помню. Они живут в нескольких кварталах от вас. Но сегодня я почему-то не могу найти о них никаких сведений. Я проверила тот дом, и оказалось, что квартира, которую они занимали, пустует уже больше года. Аимаина, я очень удивлена. Как могут люди вчера существовать, а сегодня бесследно пропасть? Или, может, я совершила какую-то ошибку?
— Вы не совершили никакой ошибки, верная помощница моего друга. Именно эта информация мне и требовалась. Прошу вас, не отвлекайтесь больше на эту безделицу. То, что выглядит для вас загадкой, на самом деле полностью отвечает на мои вопросы.
И они вежливо распрощались.
Аимаина вышел из беседки, раздвигая плечами провисшие под тяжестью жарких солнечных лучей листья. "Предки послали мне мудрость, — подумал он, — словно солнце посылает свой жар листьям. Прошлой ночью сквозь меня текла река, унося эту мудрость из моего разума. Питер Виггин и Си Ванму, плоть и кровь, чистая ложь, пришли ко мне и принесли правду, которую мне нужно было услышать. Разве не так предки доставляют свои послания потомкам? Каким-то образом я запустил космические корабли, заряженные самыми ужасными орудиями войны. Я сделал это, когда был молод; теперь суда почти достигли цели, а я состарился. Я уже не смогу отозвать их. Планета будет уничтожена, Конгресс обратится к необходимистам за одобрением, и они милостиво кивнут, а потом оглянутся на меня. Мне же придется от стыда спрятать свое лицо. Мои листья опадут, я останусь нагим перед ними. Вот почему мне не следовало селиться в тропиках. Я забыл, что такое зима. Забыл стыд и смерть.
Идеальная простота… Я считал, что достиг ее. Но вместо этого стал предвестником несчастья".
Он целый час сидел в саду, рисуя на гравии дорожки символы, стирая их и рисуя вновь. В конце концов он вернулся в беседку и напечатал на компьютере послание, которое только что сочинил:
Эндер Ксеноцид был ребенком и не знал, что война идет по-настоящему; однако в своей игре он решился на уничтожение населенной планеты. Я взрослый мужчина и с самого начала знал, что игра ведется в нашей реальности; но не знал, что я один из игроков. Становится ли от этого моя вина еще больше или, наоборот, уменьшается, если вскорости будут уничтожены еще один мир и еще одна разумная раса? Что теперь является моим путем к простоте?
Его подруга не будет знать, какие обстоятельства породили это странное послание, но это и не нужно. Он задал вопрос. Он найдет ответ.
Мгновения спустя анзибль на планете Пасифика получил его послание. По пути туда оно было прочитано компьютерной личностью, обитающей в нитях сети анзиблей. Но для Джейн было важно не столько содержание письма, сколько пункт его назначения. Вскоре Питер и Ванму узнают, каков будет следующий этап их поисков.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий