Жена путешественника во времени

НЕПРИЯТНАЯ СЦЕНА

28 ИЮНЯ 2006 ГОДА, СРЕДА
(ГЕНРИ 43 И 43)
ГЕНРИ: Я появляюсь в темноте, на холодном бетонном полу. Стараюсь сесть, но меня тошнит, и я опять ложусь. Голова болит. Ощупываю ее; прямо за левым ухом здоровая шишка. Когда глаза привыкают к темноте, вижу силуэты ступенек, надписи «Выход» и высоко надо мной единственную горящую лампочку, излучающую холодный свет. Вокруг меня стальные прутья крест-накрест. Я в Ньюберри, после закрытия, внутри клетки.
– Не паникуй, – громко говорю я себе. – Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке.
Останавливаюсь, понимая, что не слушаю себя. Стараюсь подняться на ноги. Меня трясет. Интересно, сколько придется ждать. Интересно, что скажут ребята, когда увидят меня здесь. Потому что так и будет. Потому что я уже скоро предстану перед ними игрой природы, которой я и являюсь. Мягко говоря, мне этого никогда не хотелось.
Стараюсь ходить взад и вперед, чтобы согреться, но от этого шумит в голове. Тогда сажусь в центре клетки и насколько возможно съеживаюсь. Проходят часы. Я проигрываю всю ситуацию в голове, разучиваю свои слова, размышляю о том, насколько все могло быть лучше или хуже. Наконец устаю думать и начинаю проигрывать в голове мелодии. «That's Entertainment» («Jam»), «Pills and Soap» (Элвис Костелло), «Perfect Day» (Лу Рид). Пытаюсь вспомнить все слова «I Love a Man in a Uniform» («Gang of Four»), когда зажигаются огни. Конечно, это Кевин, охранник-нацист, открывает лабораторию. Кевин – последний человек во всем мире, с которым я бы захотел встретиться, сидя голым в клетке, поэтому, естественно, он замечает меня, как только входит. Я свернулся на полу, прикидываясь, что я умер.
– Кто здесь? – спрашивает Кевин громче, чем следовало бы.
Представляю себе, как Кевин стоит там, бледный, свесившись с лестницы в тусклом свете. Его голос разносится вокруг, отскакивает от бетона. Кевин идет вниз и останавливается у подножия лестницы, где-то в десяти футах от меня.
– Как вы туда попали?
Обходит клетку. Я продолжаю притворяться, что я без сознания. Объяснить я ничего не могу, поэтому и беспокоить меня не надо.
– Господи, да это ж Детамбль.
Я чувствую, что он стоит рядом и таращится на меня.
Наконец вспоминает про рацию:
– А, десять четыре, эй, Рой. – В ответ помехи. – Эй, Рой, это Кевин, да, ты не мог бы спуститься в А, сорок шесть? Да, на дно. – Бормотание. – Просто спустись сюда.– Выключает радио.– Господи, Детамбль, не знаю, что вы хотите этим доказать, но вы это сделали.
Слышу, как он ходит вокруг. Скрипят ботинки, он тихо похрюкивает. Представляю, как он сидит на ступеньках. Через несколько минут открывается дверь наверху и спускается Рой. Рой – мой самый любимый охранник. Это огромный афроамериканец, и у него всегда такая милая улыбка. Он король приемной, и я всегда рад прийти на работу и видеть его.
– Ух ты, – говорит Рой. – Что у нас тут?
– Это Детамбль. Не могу понять, как он туда попал.
– Детамбль? Ничего себе. Этот парень всегда готов отколоть какой-то номер. Я тебе рассказывал, что однажды застал его в крыле третьего этажа, он там бегал нагишом?
– Да, рассказывал.
– Ну, наверное, нужно его оттуда достать.
– Он не двигается.
– Ну, он же дышит. Думаешь, он ранен? Может, скорую вызвать?
– Нужно звонить в пожарную, чтобы его вырезали этими штуками, которыми они завалы разгребают.
Кевин рад перспективе. Не хочу здесь ни пожарных, ни парамедиков. Со стоном сажусь.
– Доброе утро, мистер Детамбль,– вполголоса говорит Рой. – Вы сегодня рановато, да?
– Только немного,– соглашаюсь я, подтягивая колени к подбородку. Я так замерз, что стиснутые зубы болят от напряжения. Рассматриваю Кевина и Роя, и они таращатся на меня. – Но, думаю, джентльмены, я мог бы попробовать подкупить вас?
Они обмениваются взглядами.
– Смотря что вы имеете в виду,– говорит Кевин. – Мы не может промолчать об этом, потому что мы здесь не сами по себе.
– Нет-нет, этого я и не ожидал. – Они вздыхают с облегчением.– Слушайте. Я дам каждому из вас по сотне долларов, если вы сделаете для меня две вещи. Во-первых, я бы хотел, чтобы один из вас принес мне кофе.
Лицо Роя расплывается в его коронной улыбке.
– Черт возьми, мистер Детамбль, я это и так сделаю. Хотя не знаю, как вы его пить будете.
– Принеси соломинку. И не наливай из аппаратов в фойе. Иди и сделай настоящий кофе. Со сливками, сахара не надо.
– Сделаю,– говорит Рой.
– А какая вторая вещь? – спрашивает Кевин.
– Я хочу, чтобы ты пошел в отдел редких книг и взял из моего стола одежду, в нижнем правом ящике. Если сделаешь так, чтобы этого никто не заметил, заработаешь премию.
– Без проблем, – отвечает Кевин, и я задумываюсь, за что же я его не любил.
– Лучше запри эту лестницу, – говорит Рой Кевину, тот кивает и уходит. Рой стоит сбоку от клетки и с жалостью смотрит на меня. – Ну и как вы туда забрались?
– По-настоящему достойного ответа на это у меня нет, – пожимаю я плечами.
Рой улыбается и качает головой.
– Ну ладно, пойду-ка я за кофе.
Проходит около двадцати минут. Наконец я слышу, как отпирается дверь и по ступенькам спускается Кевин. За ним идут Мэтт и Роберто. Кевин ловит мой взгляд и пожимает плечами, как бы говоря: «Я старался». Он проталкивает мне через прутья клетки рубашку, я ее надеваю, пока Роберто стоит, скрестив руки, и холодно меня рассматривает. Штаны несколько толще, и их труднее просунуть в клетку. Мэтт сидит на ступеньках с недоверчивым выражением лица. Слышу, как снова открывается дверь. Это Рой, несет кофе и сладкую булочку. Вставляет в стакан соломинку и кладет булочку рядом с прутьями. Мне приходится отвести от нее глаза, чтобы посмотреть на Роберто, который поворачивается к Кевину и Рою и говорит:
– Можно попросить оставить нас одних?
– Конечно, доктор Кейл.
Охрана уходит по лестнице через дверь на втором этаже. Теперь я один, заперт, не имею объяснений перед Роберто, которого я уважаю и которому я постоянно лгал. Теперь есть только правда, более невероятная, чем вся моя ложь.
– Хорошо, Генри, – начинает Роберто. – Давай поговорим.

 

ГЕНРИ: Прекрасное сентябрьское утро. Я немного опаздываю на работу из-за Альбы (она отказывалась одеваться) и электрички (она отказывалась приходить), но опаздываю, по моим меркам, не катастрофически. Когда я записываюсь в приемной, Роя там нет, там Марша.
– Эй, Марша, а где Рой? – спрашиваю я.
– Он… он ушел по делу,– отвечает она.
– Ясно,– говорю я и на лифте поднимаюсь на четвертый этаж.
Проходя в отдел редких книг, слышу голос Изабель:
– Ты опоздал.
– Да, но не очень.
Прохожу в свой офис, там стоит Мэтт, глядя из окна на парк.
– Привет, Мэтт, – говорю я, и он подпрыгивает до потолка.
– Генри! – Он спадает с лица. – Как ты выбрался из клетки?
Я бросаю рюкзак на стол и смотрю на него:
– Из клетки?
– Ты… я только что пришел с нижнего этажа… и ты был заперт в клетке, и Роберто там, внизу… ты сказал мне подняться и ждать, но ты не сказал, чего…
– Боже мой.– Я сажусь на стол.– Боже мой. Мэтт садится на мой стул и смотрит на меня.
– Слушай, я могу объяснить…– начинаю я.
– Можешь, да?
– Конечно.– Я раздумываю.– Я, понимаешь… о черт.
– Это что-то абсолютно жуткое, да; Генри?
– Да. Да, это так. – Мы смотрим друг на друга. – Слушай, Мэтт… пойдем вниз и посмотрим, что там происходит, и я вам с Роберто все объясню, ладно?
– Ладно.
Мы встаем и идем вниз.
Спускаясь по восточному коридору, я вижу, что у входа на лестницу болтается Рой. Он замирает, увидев меня, и только собирается что-то спросить, как я слышу голос Кэтрин:
– Ребята, что тут происходит? – Она проносится мимо нас и пытается открыть дверь на лестницу. – Эй, Рой, почему никто открыть не может?
– Хм, ну, мисс Мид,– Рой бросает на меня взгляд, – у нас там небольшая проблема, ну…
– Все в порядке, Рой, – говорю я. – Пойдем, Кэтрин. Рой, ты останешься тут, ладно?
Он кивает и пропускает нас на лестницу. Когда мы входим внутрь, я слышу, как Роберто говорит:
– Послушай, мне не нравится, что ты сидишь тут и рассказываешь мне научно-фантастические истории. Если бы мне нужна была научная фантастика, я обратился бы к Амелии.
Он сидит на последней ступеньке и, когда мы начинаем спускаться, поворачивается посмотреть. Кто там.
– Привет, Роберто, – тихо говорю я.
– Боже мой. Боже мой,– повторяет Кэтрин.
Роберто встает и теряет равновесие. Мэтт подхватывает его. Я смотрю на клетку, и вот он я. Сижу на полу, на мне белая рубашка, штаны цвета хаки, прижал колени к груди, очевидно голодный и промерзший. Рядом с клеткой стоит чашка кофе. Роберто, Мэтт и Кэтрин молча смотрят на нас.
– Ты откуда? – спрашиваю я.
– Август две тысячи шестого.
Беру кофе, держу на уровне подбородка, вставляю через прутья трубочку. Он пьет.
– Хочешь булочку? Он хочет.
Разламываю ее на три части и проталкиваю одну. Мне кажется, что я в зоопарке.
– Ты ранен, – говорю я.
– Ударился головой обо что-то.
– Сколько еще пробудешь?
– С полчаса или около того. – Он указывает на Роберто. – Видите?
– Что происходит? – спрашивает Кэтрин.
– Хочешь объяснить? – спрашиваю я у себя.
– Я устал. Начинай.
И я объясняю. Объясняю свои перемещения во времени, практическую и генетическую сторону вопроса. Объясняю, что на самом деле это что-то вроде болезни и я это не контролирую. Объясняю про Кендрика, про Клэр, как мы встретились впервые и как встретились снова. Объясняю про обыкновенные петли, квантовые механизмы, фотоны и скорость света. Объясняю, каково это – чувствовать себя вне временных ограничений, которым подвержено большинство людей. Объясняю про ложь, воровство, страх; про попытки вернуться к нормальной жизни.
– А часть нормальной жизни – это нормальная работа, – говорю я в заключение.
– Я бы эту работу нормальной не назвала, – говорит Кэтрин.
– Я бы не назвал это нормальной жизнью, – говорит сидящий в клетке.
Смотрю на Роберто, он сидит на лестнице, облокотившись головой о стену. Он выглядит измотанным и задумчивым.
– Итак,– спрашиваю я.– Вы меня уволите?
– Нет,– вздыхает Роберто,– нет, Генри, я тебя не уволю. – Он осторожно встает, отряхивает спину пальто рукой. – Но я не понимаю, почему ты не рассказал мне это гораздо раньше.
– Вы бы мне не поверили,– отвечаю я из клетки. – Вы не поверили даже сейчас, пока не увидели.
– Ну да… – начинает Роберто, но следующие его слова тонут в странном звуке, который иногда сопровождает мои появления и исчезновения.
Я поворачиваюсь и вижу груду одежды на полу в клетке. Позже я вернусь сюда и выловлю их вешалкой. Поворачиваюсь к Мэтту, Роберто и Кэтрин. Они в оцепенении.
– Господи, – говорит Кэтрин. – Это все равно что работать с Кларком Кентом.
– А я чувствую себя Джимми Олсеном,– говорит Мэтт.– Фу.
– Значит, ты – Лоис Лейн, – поддразнивает Роберто Кэтрин.
– Нет-нет, Лоис Лейн – это Клэр, – парирует она.
– Но Лоис Лейн, – возражает Мэтт, – не знала, что Кларк Кент – Супермен, а Клэр…
– Без Клэр я бы уже давно сдался, – говорю я. – Никогда не понимал, почему Кларк Кент постоянно следил за Лоис Лейн в темноте.
– Ну как же, ведь так эта история становится лучше, – говорит Мэтт.
– Правда? Не знаю.
7 ИЮЛЯ 2006 ГОДА, ПЯТНИЦА
(ГЕНРИ 43)
ГЕНРИ: Сижу в кабинете Кендрика и слушаю, как он пытается объяснить, почему это не получится. Снаружи – жуткая духота, яростная парилка, высушивающая до смерти. Здесь довольно прохладно из-за кондиционера, и я сижу сгорбившись, весь в мурашках. Мы расположились друг напротив друга на стульях, как обычно. На столе полная окурков пепельница. Кендрик постоянно прикуривает новую сигарету от предыдущей. Мы сидим с выключенным светом, воздух тяжелый от дыма и холода. Хочу пить. Хочу кричать. Хочу, чтобы Кендрик перестал говорить и дал мне возможность задать вопрос. Хочу встать и выйти. Но вместо этого сижу и слушаю.
Когда Кендрик прекращает разговаривать, внезапно становятся слышны долетающие снаружи звуки.
– Генри? Вы меня слышали?
Выпрямляю спину и смотрю на него, как ученик, пойманный за дремотой на уроке. – Что? Нет.
– Я спросил, вы поняли? Почему это не получится?
– Что? Да. – Стараюсь собраться с мыслями. – Это не получится, потому что у меня хреновая иммунная система. И потому что я старый. И потому что слишком много генов задействовано.
– Правильно, – вздыхает Кендрик и тушит окурок в пепельнице, уже полной до краев. – Мне жаль.
Он облокачивается на спинку стула и сжимает нежные розовые руки на коленях. Я вспоминаю, как увидел его здесь, в кабинете, восемь лет назад. Мы оба были моложе и задорнее, уверенные в щедрости молекулярной генетики, готовые использовать науку, чтобы опровергнуть природу. Я думаю о том, как держал в руках мышь Кендрика, перемещавшуюся во времени, и о волне надежды, которую чувствовал тогда, глядя на своего маленького белого коллегу. Вспоминаю выражение лица Клэр, когда я сказал ей, что это не получится. Хотя она никогда особенно и не надеялась.
– А как насчет Альбы? – спрашиваю я, прочистив горло.
Кендрик скрещивает лодыжки и ерзает:
– Что насчет Альбы?
– А с ней получится?
– Мы никогда не узнаем, ведь так? Если только Клэр не изменит своего решения насчет того, чтобы я работал с ДНК Альбы. И мы оба прекрасно знаем, что Клэр ужасно боится генной терапии. Каждый раз, когда мы говорим об этом, она смотрит на меня, как будто я Йозеф Менгеле.
– Но если бы у вас было ДНК Альбы, мы смогли бы сделать мышей и выработать для нее препараты, чтобы, когда ей будет восемнадцать, она смогла их попробовать?
– Да.
– Даже если со мной ни хрена не выйдет, у Альбы будет шанс?
– Да.
– Отлично.
Встаю, потираю руки, отлепляю хлопчатобумажную рубашку от тех частей тела, где она прилипла теперь уже от холодного пота.
– Так мы и поступим.
14 ИЮЛЯ 2006 ГОДА, ПЯТНИЦА
(КЛЭР 35, ГЕНРИ 43)
КЛЭР: Я в мастерской, делаю волокна гампи. Это такая тонкая прозрачная бумага, сквозь нее можно смотреть; погружаю су-кетту в бак и вынимаю, оборачивая ее нежной тонкой глиной, пока не получается идеально ровный слой. Ставлю на край бака, чтобы высохла, и слышу, как Альба смеется, Альба бежит через сад, Альба кричит: «Мама! Смотри, что мне папа принес!» Она врывается в дверь и с топотом несется ко мне, за ней идет Генри, он более спокоен. Смотрю на ее ножки и понимаю, откуда топот: красные башмачки.
– Они как у Дороти! – кричит Альба и отплясывает на полу чечетку. Поворачивается три раза на каблуках, но не исчезает. Конечно, она же уже дома. Я смеюсь. Генри выглядит очень довольным.
– Ты дошел до почты? – спрашиваю я его.
– Черт, – у него лицо вытягивается, – забыл. Прости. Завтра пойду, обязательно.
Альба кружится, Генри подходит к ней и останавливает:
– Не надо, Альба. Голова закружится.
– Мне нравится, когда кружится.
– Лучше не надо.
На Альбе футболка и шорты. На сгибе локтя прилеплен пластырь.
– Что у тебя с рукой? – спрашиваю я.
Вместо ответа она смотрит на Генри, и я тоже смотрю на него.
– Ничего,– отвечает он. – Она сосала кожу, и получился засос.
– Что такое засос? – спрашивает Альба.
Генри начинает объяснять, но я говорю:
– Зачем на засос налеплять пластырь?
– Не знаю, – отвечает он. – Она просто захотела.
У меня появляется нехорошее предчувствие. Назовите это шестым чувством матери, если хотите. Подхожу к Альбе и говорю:
– Давай посмотрим.
Она сгибает руку и прижимает к себе, закрывая второй рукой:
– Не снимай. Больно будет.
– Я осторожно. – Крепко хватаю ее за руку.
Альба начинает скулить, но я действую решительно. Медленно разгибаю ее руку, осторожно отлепляю пластырь. Красное место прокола в середине бордового синяка.
Альба говорит:
– Больно, не надо.
Я ее отпускаю. Она приклеивает пластырь обратно и смотрит на меня в ожидании.
– Альба, а ну-ка сбегай, позвони Кимми и спроси, не хочет ли она приехать на ужин?
Альба улыбается и выбегает из мастерской. Через минуту хлопает задняя дверь дома. Генри сидит за моим рисовальным столом, слегка покачиваясь вперед и назад на стуле. Смотрит на меня. Ждет, пока я что-нибудь скажу.
– Поверить не могу,– наконец произношу я.– Как ты мог?
– Мне пришлось,– отвечает Генри. Голос очень тихий. – Она… я не мог оставить ее по крайней мере без… Я хотел дать ей фору. Чтобы Кендрик мог работать, работать для ее блага, просто на всякий случай.
Подхожу к нему, стаскиваю галоши и резиновый фартук и склоняюсь над столом. Генри наклоняет голову, свет падает на его лицо, и я вижу морщины, пересекающие подбородок, вокруг рта, у глаз. Он еще больше похудел. Глаза ввалились и стали огромными.
– Клэр, я не сказал ей, зачем это. Ты сама скажешь, когда… придет время.
– Нет, – качаю я головой. – Позвони Кендрику и скажи, чтобы прекратил.
– Нет.
– Тогда я сама.
– Клэр, не надо…
– С собой, Генри, ты можешь делать все, что хочешь, но…
– Клэр!
Генри выдавливает мое имя сквозь стиснутые зубы.
– Что?
– Все кончено, ясно? Я кончен. Кендрик сказал, что ничего не может для меня сделать.
– Но…– Замираю, чтобы переварить то, что он сказал.– Но тогда… что случится?
– Не знаю,– качает головой Генри.– Возможно, то, что мы думали, и правда… случится. Но если случится это… я не могу оставить Альбу, не попытавшись… О Клэр, просто позволь мне это сделать для нее! Может, это не сработает, может, она никогда этим не воспользуется – может, ей понравится перемещаться во времени, может, она никогда не потеряется, не будет голодать, ее не будут арестовывать, преследовать, насиловать, избивать, но что, если ей это не понравится? Что, если она захочет быть нормальным ребенком? Клэр? О Клэр, не плачь…
Но я не могу остановиться, я стою и рыдаю в желтый резиновый фартук, и наконец Генри поднимается и обнимает меня.
– Клэр, это не значит, что это обязательно случится, – тихо говорит он. – Просто я хочу подстраховать ее. – Я чувствую его ребра через футболку. – Ты позволишь мне хоть это ей оставить?
Киваю, Генри целует меня в лоб.
– Спасибо, – говорит он, и я снова начинаю плакать.
27 ОКТЯБРЯ 1984 ГОДА, СУББОТА
(ГЕНРИ 43, КЛЭР 13)
ГЕНРИ: Теперь я знаю, какой будет конец.
Я окажусь в долине ранним осенним утром. Будет облачно и прохладно, на мне – черное шерстяное пальто, ботинки и перчатки. Это день, которого нет в списке. Клэр будет спать в своей теплой двухъярусной кровати. Ей – тринадцать лет.
Вдалеке выстрел рассечет сухой холодный воздух. Это сезон охоты на оленей. Где-то там люди в ярко-оранжевых костюмах будут сидеть, ждать, стрелять. Позднее станут пить пиво и есть сандвичи, которые им дали с собой жены.
Поднимется ветер, пробежит через фруктовый сад, срывая ненужные листья с яблонь. Резко захлопнется задняя дверь Медоуларк-Хауза, и появятся две крошечные фигурки в светящихся оранжевых костюмах с одинаковыми ружьями. Они подойдут ко мне, к поляне. Это Филип и Марк. Меня не увидят, потому что я прижмусь к высокой траве, в темноте, неподвижное пятно на фоне бежевого и жухлого зеленого цветов. Где-то в двадцати ярдах от меня Филип и Марк свернут с дорожки и пойдут к лесу.
Остановятся и прислушаются. И услышат прежде, чем я: шорох, шатание, что-то большое и неуклюжее, белое – может, хвост? И оно пойдет ко мне, к лугу, Марк поднимет ружье, тщательно прицелится, нажмет на курок, и…
Будет выстрел, вопль, человеческий вопль. И пауза. И потом: «Клэр! Клэр!» И больше ничего.
Я секунду посижу, не думая, не дыша. Филип побежит туда, и я побегу, и Марк, и все мы столкнемся у одной точки.
Но там ничего не будет. Кровь на земле, блестящая и густая. Прижатая сухая трава. Мы будем смотреть друг на друга над лужей крови. Мы еще не знакомы.
В своей постели Клэр услышит крик. Она услышит, как кто-то зовет ее, сядет, сердце будет часто биться в груди. Побежит вниз, за дверь, на поляну, в одной ночной рубашке. Увидит нас троих, замрет, ничего не понимая. За спинами ее отца и брата я прижму палец к губам. Когда Филип пойдет к ней, я повернусь, уйду в безопасность фруктового сада и буду смотреть, как она дрожит в объятиях отца, а Марк будет стоять рядом, нетерпеливый и озадаченный, с гордой мальчишеской щетиной на щеках, и смотреть на меня, как будто пытаясь вспомнить.
И Клэр посмотрит на меня, я помашу ей рукой, и она уйдет с отцом домой, и помашет рукой в ответ, худенькая, в развевающейся ночной рубашке, как ангел, и будет становиться все меньше и меньше, исчезая вдалеке, и исчезнет в доме, а я останусь стоять над маленьким политым кровью местом и буду знать: где-то там я умираю.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий