Жена путешественника во времени

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

24 МАЯ 1989 ГОДА, СРЕДА
(ГЕНРИ 41, КЛЭР 18)
ГЕНРИ: Я внезапно появился в долине, сильно ударившись, и очутился у ног Клэр, грязный, в крови. Она сидит на камне, чопорная, в безукоризненно белом шелковом платье, белых чулках и туфлях и коротких белых перчатках.
– Привет, Генри, – говорит она, как будто я заглянул к ней на чашку чая.
– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты выглядишь так, как будто собралась на первое причастие.
Клэр выпрямляет спину и говорит:
– Сегодня двадцать четвертое мая тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.
Я быстро соображаю.
– С днем рождения. У тебя случайно не припасен наряд от «Би Джи»?
Не снизойдя до ответа, Клэр соскальзывает с камня и, протянув за него руку, вытаскивает сумку с одеждой. Сияя, открывает молнию и достает смокинг, брюки, невероятно официальную рубашку, к которой нужны запонки. Появляется чемодан, в нем белье, пояс, галстук-бабочка, запонки и гардения. Я серьезно встревожен и не знаю, что это значит. Пытаюсь вспомнить, что за дата.
– Клэр, мы ведь сегодня не женимся, ничего ужасного в этом роде, так? Я знаю, что у нас годовщина осенью. В октябре. В конце октября.
Клэр отворачивается, пока я одеваюсь.
– То есть ты не помнишь, когда у нас годовщина? Очень по-мужски.
– Дорогая, – вздыхаю я. – Ты знаешь, что я помню, просто прямо сейчас вспомнить не могу. Но в любом случае, с днем рождения.
– Мне восемнадцать.
– Боже мой, уже. Кажется, только вчера тебе было шесть.
Клэр заинтригована, как всегда при упоминании того, что я был недавно у другой Клэр, старше или моложе.
– Ты недавно видел меня, когда мне было шесть?
– Ну, прямо сейчас я лежал с тобой в постели и читал «Эмму». Тебе было тридцать три. Мне сейчас сорок один, и я чувствую это каждую минуту. – Я приглаживаю рукой волосы и провожу по щетинистой щеке. – Извини, Клэр, думаю, для твоего дня рождения я не слишком хорош. – Прикрепляю гардению к петлице смокинга и начинаю застегивать запонки. – Две недели назад я видел тебя, когда тебе было шесть. Ты нарисовала мне утку.
Клэр краснеет. Цвет распространяется, как капля крови в чашке с молоком.
– Ты голоден? Я приготовила нам настоящий праздник!
– Конечно, голоден. Я изнемогаю, готов съесть слона и подумываю о людоедстве.
– Ну, прямо сейчас это не понадобится.
Что-то в ее тоне заставляет меня встрепенуться. Происходит что-то, чего я не знаю, а Клэр думает, что должен знать. Она буквально напевает от радости. Я размышляю над относительными преимуществами того, чтобы просто признать свое невежество или, может быть, продолжать притворяться осведомленным. Решаю пока не сознаваться. Клэр расстилает одеяло, которое потом превратится в нашу постель. Распаковывает сандвичи, маленькие картонные стаканчики, столовое серебро, крекеры, крошечную баночку черной икры, печенье «Герл-скаут», клубнику, бутылку «Каберне» с этикеткой, сыр бри, немного подтаявший, и бумажные тарелки.
– Клэр! Вино! Икра! – Я впечатлен, но почему-то не рад. Она вручает мне «Каберне» и штопор. – Хм, не думаю, что я об этом говорил, но вообще-то пить мне нельзя. – У Клэр вытягивается лицо. – Но есть мне точно можно… Я притворюсь даже, что пью. В смысле, если это поможет. – Не могу отделаться от впечатления, что мы что-то затеваем.– Не знал, что ты пьешь. В смысле, спиртное. Ну, я почти никогда не видел, чтобы ты это делала.
– Ну, если честно, мне не нравится, но ради такого знаменательного события я решила, что вино не помешает. Может, шампанское было бы лучше, но в кладовке было это, и я принесла.
Открываю бутылку и разливаю по стаканчикам. Мы молча чокаемся. Делаю вид, что пью. Клэр делает большой глоток, с деловым видом выпивает его и говорит:
– Что ж, не так уж плохо.
– Такое вино стоит долларов двадцать.
– О. Ну, тогда это великолепно.
– Клэр. – (Она разворачивает сандвичи из ржаного хлеба, в которых полно огурцов.) – Жутко не хочется выглядеть тупым… в смысле, у тебя день рождения…
– Восемнадцатилетие, – кивает Клэр.
– Ну да, начнем с того, что мне жутко неловко, что я без подарка…
Клэр с удивлением смотрит на меня, и я понимаю, что подобрался к цели, что в этом все дело.
– Но ты знаешь, что мне неизвестно, когда и где я появлюсь, и с собой я ничего взять не могу…
– Я все прекрасно понимаю. Но ты разве не помнишь, в прошлый раз мы все продумали, потому что в списке сегодня последний день, и к тому же мой день рождения. Разве не помнишь?
Клэр очень пристально смотрит на меня, как будто ее сосредоточенность поможет мне прочитать ее мысли.
– Нет. Я там еще не был. Наш разговор для меня пока в будущем. Интересно, почему я тебе тогда не сказал? В моем списке еще полно дат. Но сегодня правда последний раз? Знаешь, в настоящем мы встретимся через пару лет. И тогда уже не расстанемся.
– Но это так долго. Для меня.
Наступает неловкая пауза. Странно думать, что сейчас я в Чикаго, двадцатипятилетний, занимаюсь своими делами и ничего не знаю о существовании Клэр и о своем присутствии здесь, на прелестном лугу в Мичигане, прекрасным весенним днем, и сегодня ей исполняется восемнадцать. Пластмассовыми ножами мы намазываем икру на крекеры «Ритц». Какое-то время слышится только хруст огурцов, когда мы жадно поглощаем сандвичи. Кажется, разговор увял. И потом мне в голову впервые приходит мысль: а что, если Клэр не совсем правдива со мной сейчас, точно зная, что я никогда не могу с уверенностью сказать: «Я никогда», потому что я никогда не могу точно рассказать о своем прошлом, ведь оно зачастую так некстати оказывается моим будущим. Мы переходим к клубнике.
– Клэр. – (Она улыбается невинной улыбкой.) – Что мы решили сделать – тогда, когда ты видела меня в прошлый раз? Что мы планировали на твой день рождения?
Она снова краснеет.
– Ну, вот это, – говорит она, указывая на пикник.
– А еще? То есть это, конечно, здорово, но…
– Ну да.
Я весь обращаюсь в слух и думаю, я знаю, что услышу.
– Да?
Клэр довольно сильно краснеет, но умудряется с достоинством заявить:
– Мы решили заняться любовью.
– А-а.
На самом деле меня всегда интересовал сексуальный опыт Клэр до 26 октября 1991 года, когда мы впервые встретились в моем настоящем. Несмотря на потрясающие провокации Клэр, я отказывался заниматься с ней любовью и проводил много часов, развлекаясь разговорами об этом и одновременно пытаясь игнорировать мучительную эрекцию. Но сегодня Клэр по закону, хотя, может, и не по ощущениям, взрослая, и конечно, я не могу продолжать мучить ее… Я уже и так своим присутствием устроил ей невероятное детство. Сколько еще девочек с завидным постоянством видели своего будущего мужа абсолютно голым? Клэр наблюдает за мной, а я думаю. Я думаю о первом разе, когда занимался любовью с Клэр, и мне интересно, был ли это первый раз, когда она занималась любовью со мной. Решаю спросить ее об этом там, в настоящем. Тем временем Клэр убирает следы пиршества обратно в корзинку.
– Ну?
«Да какого черта?»
– Да.
Клэр обрадована и напугана.
– Генри. Ты занимался любовью со мной много раз…
– Много, много раз.
Она никак не может решиться.
– И это всегда было прекрасно, – говорю я ей. – Это самая прекрасная вещь в моей жизни.
Сказав это, я внезапно начинаю нервничать. Я чувствую ответственность, как будто я Гумберт Гумберт, и за мной наблюдают много людей, и все они – Клэр. Никогда не чувствовал себя менее сексуальным. Ладно. Глубокий вздох.
– Я тебя люблю.
Мы оба встаем, немного покачиваясь на неровной поверхности одеяла. Развожу в стороны руки, и Клэр придвигается ко мне. Мы стоим неподвижно, обнявшись, как невеста с женихом на верхушке свадебного торта. В конце концов, это Клэр, пришедшая ко мне, сорокаоднолетнему, почти такая, какой я впервые встретил ее. Страха нет. Она отводит голову назад. Наклоняюсь и целую ее.
– Клэр.
– М-м?
– Ты абсолютно уверена, что мы тут одни?
– Все, кроме Этты и Нелли, в Каламазу.
– Потому что я чувствую себя как в программе «Скрытая камера».
– Паранойя. Это ужасно.
– Не обращай внимания.
– Мы можем пойти в мою комнату.
– Слишком опасно. Господи, прямо как в школе.
– Что?
– Ничего.
Клэр делает шаг назад и расстегивает молнию на платье. Стаскивает его через голову и поразительно равнодушно бросает на одеяло. Снимает туфли, стаскивает чулки. Расстегивает лифчик, сбрасывает его и снимает трусики. И стоит передо мной абсолютно голая. Это похоже на чудо: все маленькие отметины, которые я так полюбил, исчезли; живот плоский, ни следа от беременностей, которые принесут нам столько страданий и столько радости. Эта Клэр стройнее и гораздо более оживленная, чем Клэр, которую я люблю в настоящем. Я снова понимаю, сколько грусти мы пережили. Но сегодня всего этого волшебным образом нет; сегодня мы так близки к возможному счастью. Становлюсь на колени, и Клэр становится напротив меня. Прижимаюсь лицом к ее животу и поднимаю глаза; Клэр возвышается надо мной, запустив руки в мои волосы, над ней безоблачное голубое небо.
Стаскиваю пиджак и расстегиваю галстук. Клэр становится на колени, и мы ловко расстегиваем запонки, с сосредоточенностью группы коммандос. Снимаю брюки и трусы. Это невозможно сделать красиво. Интересно, как с этой проблемой справляются стриптизеры. Или они просто прыгают по сцене, сначала на одной ноге, потом на другой?
Клэр смеется:
– Никогда не видела, как ты раздеваешься. Зрелище так себе.
– Ах, так? Иди сюда, и я сотру эту усмешку с твоего лица.
– Ах, так…
С гордостью могу сказать, что в следующие пятнадцать минут я на самом деле стер с лица Клэр все следы превосходства. К сожалению, она становится все более и более напряженной, начинает… защищаться. Через четырнадцать лет и бог знает сколько часов и дней, проведенных в счастливых, волнующих, настойчивых, томных занятиях любовью с Клэр, мне это совершенно незнакомо. Я хочу, если это вообще возможно, чтобы она испытала чувство удивления, которое испытал я, встретившись с ней, когда мы занимались любовью, как я думал (ну и наивный), в первый раз. Я сажусь, тяжело дыша. Клэр тоже садится, обнимает руками колени, закрываясь.
– Ты как?
– Мне страшно.
– Это нормально. – Я размышляю. – Клянусь, что в следующий раз, когда мы встретимся, ты практически изнасилуешь меня. Я хочу сказать, у тебя невиданный талант в этом деле.
– Правда?
– Ты просто пожар. – Шарю в корзине с продуктами: стаканчики, вино, презервативы, полотенца. – Умница. – Наливаю нам еще вина в стаканчики. – За невинность. «Коль божий мир на больший срок нам щедрый выделил бы рок…» Пей до дна.
Она подчиняется послушно, как маленький ребенок, которому дают лекарство. Наполняю ее стаканчик еще раз и допиваю свой.
– Но ты же не должен пить.
– Это знаменательное событие. До дна. – Клэр весит около ста двадцати фунтов, но эти стаканчики просто смешные. – Еще один.
– Еще? Я спать захочу.
– Ты расслабишься.
Она проглатывает вино. Сминаем стаканчики и бросаем их в корзину. Ложусь на спину, раскинув руки, как на пляже или на кресте. Клэр вытягивается рядом со мной. Обнимаю ее и поворачиваю лицом к себе. Ее волосы рассыпаются по плечам, груди очень красивые и трогательные, и я в который раз жалею, что я не художник.
– Клэр?
– М-м?
– Представь, что ты открыта, пуста. Что кто-то подошел и забрал все, что у тебя там было, оставив только нервные окончания. – Я прикладываю кончик указательного пальца к ее клитору.
– Бедная маленькая Клэр. Без внутренностей.
– Да, но это хорошо, потому что видишь, теперь там есть лишнее место. Подумай, что бы ты могла положить туда, если бы там не было всяких дурацких почек, желудка, поджелудочной и так далее?
– Например?
Она очень мокрая. Убираю руку и осторожно разрываю зубами пакет с презервативом, этот трюк я не выполнял несколько лет.
– Кенгурят. Тостеры. Мужские половые члены.
Клэр берет у меня презерватив с изумленным отвращением, разворачивает его и нюхает.
– Фу. Это обязательно?
Я часто отказываюсь отвечать на ее вопросы, но никогда не вру. И сейчас, говоря: «Боюсь, да», я чувствую себя виноватым. Забираю у нее презерватив, но вместо того, чтобы надеть, думаю, что лучше заняться оральным сексом. Клэр в будущем просто с ума от него сходит и готова на все – прыгать до потолка или мыть посуду не в свою очередь, – лишь бы получить это. Если бы оральный секс был олимпийским видом спорта, я бы получил медаль, точно говорю.
Раскрываю ее и провожу языком по клитору.
– Боже мой, – низким голосом говорит Клэр. – Господи боже мой.
– Не кричать,– предупреждаю я.
Даже Этта и Нелли прибегут на поляну узнать, что случилось, если Клэр начнет кричать. В последующие пятнадцать минут я провожу Клэр на несколько ступенек ниже по эволюционной лестнице, пока она не начинает напоминать существо, состоящее из одних нервных окончаний. Надеваю презерватив и медленно, осторожно вхожу в Клэр, представляя себе, как там все ломается и меня заливает кровью. Глаза у нее закрыты, кажется, она не осознает, что я внутри, хотя я лежу прямо на ней; но потом она открывает глаза и улыбается улыбкой победительницы, блаженной улыбкой.
Кончаю довольно быстро; Клэр смотрит на меня сосредоточенно, и когда я кончаю, вижу на ее лице удивление. Как странно. Что за странные вещи мы, животные, делаем. Я падаю на нее. Мы оба мокрые. Чувствую, как бьется ее сердце. Или, может, мое.
Осторожно выхожу из нее и избавляюсь от презерватива. Мы лежим рядом, глядя на очень голубое небо. Ветер, трава шумит, как море. Я смотрю на Клэр. Она выглядит немного ошеломленной.
– Эй. Клэр.
– Эй,– слабо говорит она.
– Больно было?
– Да.
– Тебе понравилось?
– О да, – говорит она и начинает плакать.
Мы садимся, я обнимаю ее. Она вся трясется.
– Клэр. Клэр. Что случилось?
Поначалу не могу добиться от нее ответа, потом она говорит:
– Ты уйдешь. Я тебя теперь не увижу годы и годы.
– Всего два года. Два года и несколько месяцев. – Она сидит тихо. – О Клэр. Прости. Но я ничего не могу сделать. Забавно, потому что я лежал сейчас и думал, какой сегодня чудный день. Быть здесь с тобой, заниматься любовью – вместо того, чтобы убегать от придурков, или замерзать до смерти где-нибудь в сарае, или делать что-то еще, что мне приходится. И когда я вернусь, я буду с тобой. А сегодня все чудесно.
Она неуверенно улыбается. Я целую ее.
– Почему мне всегда приходится ждать?
– Потому что у тебя идеальное ДНК, и тебя не бросает во времени, как горячую картошку. К тому же терпение – это добродетель. – (Клэр слегка бьет меня кулаком в грудь.) – И потом, ты знала меня всю жизнь, а я тебя встречу, когда мне будет двадцать восемь. Поэтому я проведу все эти годы, не зная тебя…
– Трахая других женщин.
– Ну да. Но я же не знал. Это просто практика перед встречей с тобой. Такое одиночество, и все так странно. Если не веришь мне, попробуй сама. Я никогда не узнаю. Это не то же самое, когда наплевать.
– Я не хочу больше никого.
– Хорошо.
– Генри, ну подскажи мне. Где ты живешь? Где мы встретимся? Когда?
– Одна подсказка: Чикаго.
– Еще.
– Верь. Это будет.
– Мы счастливы?
– Часто мы не в себе от счастья. И также мы очень несчастливы по причинам, с которыми не можем бороться. Например, когда не вместе.
– То есть все время, пока ты здесь со мной, там ты не со мной?
– Ну, не совсем. Иногда меня нет минут десять. Или десять дней. Угадать нельзя. И тебе от этого трудно. И еще: иногда я попадаю в опасные переделки и возвращаюсь к тебе весь разбитый, и ты беспокоишься, когда я исчезаю. Все равно что быть женой копа.
Я устал. Интересно, сколько мне на самом деле лет: На календаре времени мне сорок один, но, возможно, из-за всех этих приходов и уходов мне лет сорок пять, сорок шесть. Или, может, тридцать девять. Кто знает? Я что-то должен сказать ей. Что же?
– Клэр?
– Генри?
– Когда мы увидимся снова, помни, что я тебя не узнаю; не расстраивайся, когда увидишь меня, а я отнесусь к тебе как к абсолютно незнакомому человеку, потому что для меня ты такой и будешь. И, пожалуйста, не вываливай на меня все сразу. Пощади, Клэр.
– Хорошо! О Генри, не уходи!
– Ш-ш. Я побуду с тобой.
Мы снова ложимся. Утомление проникает глубже, и через минуту я исчезну.
– Я люблю тебя, Генри. Спасибо за… подарок.
– И я люблю тебя, Клэр. Будь хорошей девочкой. Я исчезаю.
Назад: ПРИРОДА СМЕРТНЫХ
Дальше: СЕКРЕТ
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий