Жена путешественника во времени

ЧЕМУ БЫТЬ, ТОГО НЕ МИНОВАТЬ

18 ДЕКАБРЯ 2006 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК/
2 ЯНВАРЯ 1994 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ
(ГЕНРИ 43)
ГЕНРИ: Просыпаюсь посреди ночи, ощущение такое, что тысячи зубастых насекомых глодают мои ноги, и я падаю, не успев вытряхнуть викодин из бутылки. Свернувшись, лежу на полу, но это не наш пол, это другой пол и другая ночь. Где я? В глазах мерцает от боли, темно, и запах такой странный. Что он мне напоминает? Отбеливатель. Пот. Духи, такие знакомые, но… не может быть…
Шаги на лестнице, кто-то поднимается, голоса, ключ открывает несколько замков (где спрятаться?), дверь отворяется. Я ползу по полу, когда резко зажигается свет и взрывается в моей голове, и женский голос шепчет: «Боже мой». Я думаю: «Нет, этого просто не может быть», дверь закрывается, я слышу, как Ингрид говорит: «Селия, тебе пора», Селия протестует, и они стоят с другой стороны двери, спорят, а я беспомощно осматриваюсь, но выхода нет. Должно быть, это квартира Ингрид на Кларк-стрит, где я никогда не был, но вещи ее, и я с ошеломлением узнаю спинку кресла, мраморный журнальный столик в форме почки, заваленный модными журналами, уродливый оранжевый диван, такой знакомый; бросаю безнадежный взгляд, чем бы прикрыться, но единственная ткань в этой крошечной комнате – это вязаный шерстяной платок, совершенно не гармонирующий с диваном, я хватаю его и заматываюсь, забрасываю себя на диван, и Ингрид снова открывает дверь. Долго-долго неподвижно стоит в дверях, глядя на меня, и я смотрю на нее и думаю: «О Инг, зачем ты с собой такое сделала?»
Ингрид, которая живет в моей памяти, это пылкая блондинка, ангел свежести, которую я встретил в июле 1988 года на вечеринке в «Джимбос-Форсе»; Ингрид Кармайкл была опустошающей и непревзойденной, окруженной ореолом богатства, красоты и апатии. Ингрид, которая стоит, глядя на меня сейчас, – это костлявая, жесткая и усталая женщина; она стоит, склонив голову набок, и смотрит на меня с удивлением и презрением. Ни она, ни я не знаем, что сказать. Наконец она снимает пальто, бросает его на стул и садится на другой край дивана. На ней кожаные штаны. Они немного скрипят, когда она садится.
– Генри.
– Ингрид.
– Что ты здесь делаешь?
– Не знаю. Прости. Я просто… ну, ты знаешь. Пожимаю плечами. Ноги болят так сильно, что мне почти наплевать, где я.
– Выглядишь дерьмово.
– Постоянная боль.
– Забавно. У меня тоже.
– Я имею в виду физическую боль.
– Почему?
Ингрид будет наплевать, даже если я вдруг сгорю заживо прямо перед ней. Отбрасываю платок и показываю на обрубки.
Она не отскакивает и не ахает. Не отводит взгляда, и, когда снова смотрит мне в глаза, я понимаю, что Ингрид – и только она – понимает меня до конца. Абсолютно разными дорогами мы пришли к одному и тому же состоянию. Она встает, идет в другую комнату, и, когда возвращается, у нее в руке я вижу старый набор швейных принадлежностей. Чувствую прилив надежды, и она оправдывается: Ингрид садится, открывает крышку, и, как в старые добрые времена, я вижу там, среди булавочных подушек и наперстков, полный набор медикаментов.
– Что хочешь? – спрашивает Ингрид.
– Успокоительное.
Она роется в мешочке, полном таблеток, и дает мне на выбор; замечаю ультрам и беру две. Глотаю их, Ингрид дает воды, чтобы запить.
– Отлично. – Ингрид пробегает длинными красными ногтями по длинным светлым волосам. – Откуда ты?
– Декабрь две тысячи шестого. Какое сегодня число?
– Был Новый год, но сейчас второе января девяносто четвертого.
«О нет. Пожалуйста, только не это».
– Что с тобой? – спрашивает Ингрид.
– Ничего.
Сегодня Ингрид покончит с собой. Что я должен ей сказать? Как ее остановить? Может, позвать кого-нибудь?
– Слушай, Инг, я просто хотел сказать… – Я замолкаю.
Что такого сказать ей, чтобы не напугать? Какой в этом смысл? Она уже мертва! Хотя и сидит сейчас передо мной.
– Что?
– Просто, – по мне градом катит пот, – не обижай себя. Не… Словом, я знаю, что ты не очень-то счастлива…
– Ну а чья это, по-твоему, вина?
Ее ярко-красный рот кривится в усмешке.
Я не отвечаю. Разве это я виноват? Не знаю, правда. Ингрид смотрит на меня, как будто ждет ответа. Я отвожу взгляд. Смотрю на плакат Мохоли-Надя на стене напротив.
– Генри? – спрашивает Ингрид.– Почему ты так со мной обошелся?
– Разве? – Я снова смотрю на нее. – Я не хотел.
– Тебе было наплевать, буду я жить или сдохну,– качает головой Ингрид.
«О Ингрид».
– Неправда. Я не хочу, чтобы ты умирала.
– Тебе было плевать. Ты бросил меня и ни разу не пришел в больницу.– Ингрид говорит так, как будто слова ее душат.
– Твоя семья не пускала меня. Твоя мама сказала, чтобы я не смел приходить.
– Ты должен был прийти.
– Ингрид, – вздыхаю я. – Твой врач сказал, что мне нельзя к тебе.
– Я спрашивала, а они говорили, что ты ни разу не позвонил.
– Я звонил. Мне сказали, что ты не хочешь со мной говорить и чтобы я больше не звонил.
Болеутоляющее начинает действовать. Ослабевает пронзительная боль в ногах. Просовываю руку под платок и прикладываю ладонь к коже на левом обрубке и потом на правом.
– Я чуть не умерла, и ты ни разу больше со мной не говорил.
– Я думал, что ты не хотела со мной говорить. Как я мог знать?
– Ты женился, ни разу не позвонил мне и пригласил на свадьбу Селию, а не меня.
Я смеюсь, не могу сдержаться.
– Ингрид, это Клэр пригласила Селию. Они дружат; я так и не знаю почему. Наверное, противоположности сходятся. Но все равно к тебе это не имело никакого отношения.
Ингрид молчит. Она очень бледная под макияжем. Лезет в карман пальто и вытаскивает пачку «Инглиш Овале» и зажигалку.
– Когда ты начала курить? – спрашиваю я.
Ингрид ненавидела сигареты. Ингрид любила кокаин, метедрин и коктейли с поэтическими названиями. Длинными ногтями она достает из пачки сигарету и закуривает. Руки дрожат. Делает затяжку, и дым срывается с ее губ.
– Ну и как тебе без ног? – спрашивает Ингрид. – Кстати, как это произошло?
– Отморозил. Вырубился в Гранд-парке в январе.
– Как передвигаешься?
– В основном в кресле-каталке.
– Да. Хреново.
– Да, – отвечаю я. – Точно. Минуту сидим в тишине.
– Ты все еще женат? – спрашивает Ингрид.
– Да.
– Дети?
– Да. Девочка.
– О! – Ингрид откидывается на спинку дивана и затягивается, выдувая тонкие струи дыма из ноздрей.– Жаль, у меня детей нет.
– Инг, ты же никогда не хотела детей.
Она смотрит на меня, но я не понимаю, что она хочет сказать.
– Я всегда хотела детей. Я не думала, что ты хочешь детей, поэтому ничего не говорила.
– Ты все еще можешь родить.
– Да ты что? – смеется Ингрид. – У меня есть дети, Генри? В две тысячи шестом году у меня есть муж, дом в Виннетке и два с половиной ребенка?
– Не совсем. – Я ерзаю на диване.
Боль ушла, но осталась скорлупа от нее, пустое пространство, где должна быть боль, но на ее месте лишь ожидание боли.
– «Не совсем», – передразнивает Ингрид. – Что значит – не совсем? То есть «не совсем, Ингрид, на самом деле ты торговка наркотой»?
– Ты не торговка наркотой.
– Значит, не торговка. Что ж, отлично. – Ингрид тушит сигарету и скрещивает ноги. Мне всегда нравились ноги Ингрид. На ней туфли на высоком каблуке. Наверное, они с Селией были на вечеринке. – Крайностей нет, это я поняла: я не мать семейства, и я не бомжиха. Ну же, Генри, намекни мне.
Я молчу. Не хочу играть в эту игру.
– Отлично, давай на выбор. Значит, так: а) я стриптизерша в самом поганом клубе на Раш-стрит. Так: б) я в тюрьме за то, что зарубила Селию и скормила ее Малькольму. Так. Ага: в) я живу в Рио-Дель-Соль с инвестиционным банкиром. Как насчет этого, а, Генри? Что-нибудь похоже на правду?
– Кто такой Малькольм?
– Доберман Селии.
– Дай подумать.
Ингрид играется с зажигалкой.
– Как насчет: г) я умерла? – Я вздрагиваю. – Как тебе такая мысль?
– Хреновая мысль.
– Правда? А мне она больше всего нравится. – Ингрид улыбается. Это недобрая улыбка. Скорее напоминает гримасу. – Мне она так нравится, что натолкнула меня на одну идею.
Она встает, идет через комнату, по коридору. Слышу, как она открывает и закрывает ящик. Снова появившись в комнате, она держит одну руку за спиной. Встает напротив меня, говорит: «Сюрприз!» – и наставляет на меня пистолет.
Это не очень большой пистолет. Тонкий, черный, сияющий. Ингрид держит его у талии, небрежно, как будто она на вечеринке. Я смотрю на пистолет.
– Я могла бы пристрелить тебя, – говорит Ингрид.
– Могла бы.
– А потом я могла бы пристрелить себя.
– И такое возможно.
– Но это будет?
– Не знаю, Ингрид. Ты должна решить.
– Ни черта подобного, Генри. Скажи, – требует Ингрид.
– Хорошо. Нет. Так не будет.
Я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно. Ингрид ухмыляется.
– А что, если я захочу, чтобы это было так?
– Ингрид, отдай мне пистолет.
– Подойди и отними.
– Ты собираешься меня пристрелить? Ингрид качает головой, улыбаясь. Я слезаю с дивана на пол, ползу к Ингрид, тащу за собой платок, ползу медленно, из-за действия обезболивающего. Она отходит назад, не отводя от меня дула. Я останавливаюсь.
– Ну же, Генри. Хорошая собачка. Доверчивая собачка.– Ингрид снимает пистолет с предохранителя и делает два шага ко мне. Я замираю. Она целится прямо мне в голову. Но затем смеется и приставляет пистолет к своему виску. – А как насчет этого, Генри? Так будет?
– Нет. – «Нет!»
– Уверен, Генри? – хмурится она. Перемещает пистолет к своей груди. – А так лучше? В голову или в сердце, Генри?
Она делает шаг вперед. Я могу дотронуться до нее. Могу схватить ее, но Ингрид пинает меня в грудь, я падаю на спину, лежу на полу, глядя вверх на нее, Ингрид наклоняется и плюет мне в лицо.
– Ты любил меня? – спрашивает Ингрид, глядя на меня сверху.
– Да, – отвечаю я.
– Врешь.
И она спускает курок.
18 ДЕКАБРЯ 2006 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК
(КЛЭР 35, ГЕНРИ 43)
КЛЭР: Просыпаюсь посреди ночи. Генри исчез. Я в панике. Сажусь в кровати. Мысли кишат в голове. Может, его переехала машина, он застрял в пустом здании, он замерз. Слышу звук: кто-то плачет. Думаю, что это Альба – может, Генри пошел проверить, что не так с Альбой? – поэтому встаю и иду в ее комнату, но Альба спит, прижавшись к мишке и сбросив на пол одеяла. Иду на звук по коридору, и там, на полу в гостиной, сидит Генри, уткнув лицо в руки.
– Что случилось? – спрашиваю я, присаживаясь рядом.
Генри поднимает лицо, и я вижу, что у него на щеках блестят слезы в свете фонарей, падающем из окон.
– Ингрид умерла,– отвечает Генри. Я обнимаю его:
– Ингрид умерла уже давно,– тихо говорю я. Генри трясет головой:
– Годы, минуты… не имеет значения,– говорит он.
Мы сидим на полу. Наконец Генри произносит:
– Думаешь, уже утро?
– Конечно.
Небо все еще темное. Птиц не слышно.
– Давай вставать,– говорит он.
Привожу кресло-каталку, помогаю ему забраться и везу в кухню. Приношу его купальный халат, и Генри одевается. Сидит за кухонным столом, глядя в окно на покрытый снегом задний дворик. Где-то вдалеке продирается по дороге снегоуборочная машина. Включаю свет. Насыпаю в фильтр кофе, лью воду, включаю кофеварку. Открываю холодильник, но когда спрашиваю Генри, что он хочет на завтрак, он только качает головой. Сажусь за кухонный стол напротив Генри, и он смотрит на меня. Глаза красные, волосы торчат в разные стороны. Руки тонкие, лицо унылое.
– Это была моя ошибка, – говорит Генри. – Если бы меня там не было…
– Ты мог остановить ее?
– Нет. Но пытался.
– Что ж тогда скажешь..
Кофеварка начинает оглушительно трещать. Генри проводит руками по лицу.
– Меня всегда удивляло, почему она не оставила записки,– говорит он.
Я собираюсь спросить, что он имеет в виду, но вижу, что Альба стоит на пороге кухни. На ней розовая ночная рубашка и зеленые тапочки с мышиными мордами. Альба смотрит, прищурившись, и зевает при ярком электрическом свете.
– Привет, ребенок, – говорит Генри.
Альба подходит к нему и опирается на подлокотник кресла-каталки.
– Приве-е-ет, – отвечает она.
– Ты чего встала? – спрашиваю я. – Еще очень рано.
– Как это рано? – удивляется Альба. – Вы готовите кофе, значит, уже утро.
– Ясно, у тебя просто сложился неверный стереотип под названием «кофе значит утро»,– говорит Генри.– У тебя дыра в логическом мышлении, подружка.
– Что? – спрашивает Альба.
Она ненавидит в чем-либо ошибаться.
– Ты основываешь свое утверждение на неправильных данных; то есть ты забываешь, что твои родители – кофейные фанаты высшего порядка и что мы можем просто выбраться из постели посреди ночи для того, чтобы выпить ЕЩЕ КОФЕ. – Он рычит как монстр – может быть, как кофейный монстр.
– Я хочу кофе, – говорит Альба. – Я кофейный монстр.
Она рычит на Генри. Но он подталкивает ее вперед, и она плюхается с кресла на пол. Альба бежит вокруг стола ко мне и хватает за плечи.
– Я монстр! – кричит она мне в ухо. Поднимаюсь и беру Альбу на руки. Она теперь такая тяжелая.
– Да, ты монстр.
Несу ее по коридору и бросаю на кровать. Альба повизгивает от смеха. Часы у нее на тумбочке показывают четыре пятнадцать утра.
– Видишь? – показываю я ей. – Тебе еще слишком рано вставать.
После привычной возни Альба укладывается в постель, а я возвращаюсь в кухню. Генри наливает нам кофе. Снова сажусь. Здесь холодно.
– Клэр?
– М-м?
– Когда я умру…– Генри останавливается, отводит глаза, переводит дыхание и начинает сначала: – Я все постепенно собираю, все документы, ну, там, завещание, письма, кое-что для Альбы, все в моем столе.
Я ничего не могу сказать. Генри смотрит на меня.
– Когда? – спрашиваю я. Генри трясет головой. – Месяцы? Недели? Дни?
– Не знаю, Клэр. – Но он знает; я знаю, что он знает.
– Посмотрел некрологи, да? – спрашиваю я.
Генри медлит, затем кивает. Открываю рот, чтобы задать тот же вопрос, но вдруг становится страшно.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий