Французский ангел в кармане

Глава 23

Вокруг золоченого, горящего на солнце купола часовни кружились галки. У входа неподвижно стояли синие ели. Георгий вздохнул, постоял немного и шагнул внутрь. В темном и теплом полумраке пахло ладаном, через мутные стекла проникал свет зимнего утра.
Георгий поставил свечу, оставил щедрое пожертвование, чтобы молились за упокой души той, чьи глаза только что глядели на него с портрета, установленного посреди блестящих от мороза еловых веток, поверх которых он рассыпал живые цветы. Белые, как любила Вика…
Под ногами поскрипывало, когда он шел с кладбища по расчищенной от снега узкой дорожке, среди утопающих в сугробах кованых оград и мраморных памятников. С деревьев и густо разросшихся кустов, шурша, опадали снеговые шапки.
«Когда убийца будет найден и наказан, я смогу приходить сюда с легким сердцем», – подумал Георгий.
Он простил все Вике, но не простил того, кто отнял у нее жизнь; и еще одного человека Георгий никак не мог простить – себя. Он чувствовал свою вину перед женщиной – и ничего не мог с этим поделать. Визиты на ее могилу были мучительны, но он заставлял себя ходить на кладбище, чтобы не расслабляться, помнить о мести, которая должна свершиться. Его семья исповедовала православие, но христианское смирение никак не влияло на считавшиеся священными законы кровной мести.
Георгий искал забвения – и не находил его. Несвершившееся возмездие зияло, болело и кровоточило, как открытая рана. Водка не помогала, новые развлечения тоже. Только встречи с Виктором Гладышевым, который рассказывал ему о тех шагах, которые постепенно, но неукоснительно вели к разгадке, давали временное успокоение. Виктор не отступит, пока не выяснит все до конца. Для него это вопрос профессиональной чести, да и долг друга. Если кто и поможет Георгию, то это Виктор. Вдвоем они несокрушимы, как горный утес.
Директор «Опала» приехал в офис опечаленным и каким-то потухшим.
«Был на кладбище, у Вики», – сразу догадался Гладышев.
Ему утром, еще до начала рабочего дня, кто-то позвонил домой, сообщил, что в камере хранения Ленинградского вокзала он сможет найти некоторые фотографии, которые прольют свет на смерть Вики Мураткиной.
– Это не обязательно, но очень возможно, – приглушенно сказал незнакомый мужской голос. – Неизвестный доброжелатель также возвращает бумаги фирмы, считавшиеся ранее утерянными.
– Кто вы? – запоздало спросил Гладышев, понимая, впрочем, что ему не ответят.
Если человек делает анонимный звонок, он не хочет называть свое имя. И правильно. В сложившихся обстоятельствах Виктор сам поступил бы точно так же. Неизвестный не потребовал денег за бумаги и снимки, и это тоже говорило в его пользу. Хотя Георгий заплатил бы без разговоров.
Гладышев не стал откладывать дело в долгий ящик и тут же помчался на «Комсомольскую», где в одной из ячеек камеры хранения Ленинградского вокзала, номер которой назвал ему голос по телефону, нашел пакет с фотографиями и папку с бумагами.
Гладышев не стал все это разглядывать и поехал в офис, прикидывая по дороге, кто бы мог быть сей неизвестный. Явно не убийца. Хотя… кто знает? Может, и он – решил навести на ложный след.
«Нет, – отказался Виктор от этой идеи. – Вряд ли. И зачем ему возвращать бумаги? Он мог их просто уничтожить. Кстати, а как они к нему попали, эти фотографии и документы? Взял в квартире убитой Вики? Значит, он был там либо в момент смерти, либо сразу после. А может, украл из офиса? Тогда зачем возвращать? Сама Вика продала? Тогда тем более никто возвращать бы не стал! Запутанно… А фотографии? С ними что?»
Гладышев едва дождался, когда он сможет закрыться у себя в кабинете и вплотную заняться рассматриванием и обдумыванием. У него не очень хорошо получалось размышлять на ходу: движение на дорогах было напряженное, и он то и дело отвлекался.
Морозный рассвет залил малиново-розовым заревом полнеба. Город весь загадочно белел, дымился, тускло блестел золотыми луковицами соборов, громадами домов, окнами, горящими от поднимающегося на востоке солнца. По заснеженным тротуарам спешили, подняв воротники, прохожие. Открывались магазинчики, киоски, маленькие кафе… Начинался зимний московский день, такой же, как сотни и тысячи других дней, – и совсем непохожий на них, несущий что-то свое, особенное, чего не было вчера и уже не будет завтра. И это неповторимое, чем любой день на земле отличается от всех других дней, были люди, их чувства, намерения и поступки, желания, тоска, радость, ожидание встречи…
Войдя в офис, Гладышев первым делом прошел в свой кабинет, закрылся, сел у стола и разложил на нем все, что он принес с собой. Так, с документами «Инвест-сервиса» все ясно: это действительно они, и их нужно будет передать Гридину как можно скорее. А вот с фотографиями придется основательно поработать.
Непонятно было, почему вообще фотографии оказались у третьего лица? Как они к этому лицу попали? И что в них могло бы навести на след убийцы?
Гладышев разглядывал групповые школьные снимки, на которых едва мог найти Вику, потом – университетские тусовки, вечеринки, спортивные соревнования, походы в лес и на речку… Ничего. Ни одного факта, за который бы зацепилось его внимание!
Вот Вика с гинекологом у кинотеатра «Зарядье», вот они гуляют в парке… похожем на Сокольники, вот о чем-то разговаривают за столиком небольшого открытого кафе… Ну и что?
«Интересно, кто делал снимки? – подумал Гладышев. – Фотоаппарат такой, что сам фотографирует, или просили кого-то «щелкнуть на память»? И то и другое возможно».
Вот Вика с Георгием на черноморском курорте – на фоне пальм и прочих тропических растений. Вот они на озере Рица, вот танцуют на открытой веранде, вот обнимаются на палубе небольшого прогулочного парохода… Так, ясно. Ну а дальше что?
Гладышев решил еще раз пересмотреть снимки.
Школьные встречи… культпоход в музей, поездка в Архангельское, в Троице-Сергиеву лавру… вот чей-то день рождения… какие-то «голубые» мальчики в обнимку… девочка с мальчиком целуются… Неинтересно.
Неужели он так ничего и не поймет? Фотографии кто-то прислал ему неспроста. Раз их не нашли в квартире Вики, значит, к моменту обыска их там уже не было! Кто-то их забрал. Кто? Когда? И главное – зачем? Чтобы замести следы, отвести от себя подозрение? Но тогда совсем странно, что их теперь присылают Гладышеву именно с целью сделать подозрения обоснованными. Значит, в снимках что-то есть…
А может, их сама Вика держала не дома, а где-то в другом месте?
Эта догадка все меняла коренным образом. Гладышев вновь принялся рассматривать снимки, на этот раз совсем под другим углом. Прошло два часа, когда он встал из-за стола с чувством, что невероятно близок к разгадке.
Позвонив по нескольким телефонам, Гладышев не стал заходить к Георгию, а поехал прямо по адресу, который ему удалось узнать. Он не ошибся – один человек на школьной групповой фотографии выпускников был ему знаком. Правда, только удивительная память на лица позволила ему сообразить, что чем-то знакомый черноволосый юноша, похожий на цыгана, – это известный в определенных кругах музыкант, Фридрих Молчанов, скандально знаменитый своими многочисленными связями «нетрадиционной ориентации», вызывающей манерой одеваться и окладистой бородой до пояса, благодаря которой он получил кличку Борода.
Борода, то есть Фридрих, жил в многоэтажном доме в Ясеневе, в квартире, обставленной мебелью разных стилей, от венских гнутых стульев до немыслимых стеклянно-пластиковых современных конструкций. В прихожей у него висел огромный портрет женщины с красными волосами и перекошенным лицом – шедевр московского художника Власова, считавшего себя последователем Петрова-Водкина.
Борода уставился на Гладышева, не в силах вспомнить, где он его видел и откуда они могут быть знакомы. Виктор когда-то, в дни бурной молодости, помог Фридриху выпутаться из неприятнейшей истории с пьяной дракой и убийством на даче у одного артиста балета, где Борода напился и спал мертвецким сном, а когда проснулся, то застал картину в духе лучших традиций русской классики – хозяина дачи, зарубленного топором, которым Борода по приезде колол дрова для камина.
Словом, ситуация сложилась жуткая, и если бы не Гладышев…
– Витька-а-а! – наконец сообразил Фридрих, широко улыбаясь и сгребая гостя в охапку своими огромными ручищами. – Я тебя не узнал, старик! Богатым будешь! Да ты и так, я вижу, «кучеряво» живешь!
Он чуть отступил в глубь коридора, уставленного глиняными напольными вазами, и одобрительно рассматривал дубленку, хороший костюм Гладышева, дорогие туфли, шарфик, который стоил ползарплаты среднего москвича. Борода сам одевался во что попало, предпочитая черные майки, какие-то нелепые шаровары и повязанный на лбу платок, но в одежде разбирался и цену вещам знал.
– Проходи! Выпьем за встречу!
На кухне у Бороды царил живописнейший беспорядок – стены все сплошь были увешаны полками с гжельской посудой и стеклянными сосудами разных размеров, набитых головками чеснока, стручками красного перца, луком, сушеными грибами и ягодами рябины. На столе стояла огромная фирменная бутылка водки, едва начатая, соленые огурцы на глиняной тарелке, открытая банка консервированной ветчины, маринованные шампиньоны. Борода был хорошим музыкантом – он играл на нескольких духовых инструментах и не имел недостатка в работе, что позволяло ему жить так, как он хочет.
– Я к тебе по делу, – сказал Гладышев после второй рюмки, которые у Фридриха были больше похожи на стаканы.
– Я понял, что не в гости! – Борода поморгал своими огромными цыганскими глазами и прокашлялся. – Небось помощь нужна? Давай выкладывай! «Заложить» кого требуется или как?
– Не совсем. Но, в общем, ты недалек от истины! – улыбнулся Гладышев.
Борода громко, оглушительно захохотал, так что вся посуда на кухне жалобно задребезжала.
– За что я тебя люблю, Витька, так это за то, что ты не врешь! Ну, чего тебе надобно? Говори.
Гладышев отодвинул в сторону рюмку и высыпал на стол фотографии.
– Знаешь здесь кого-нибудь?
Борода брал снимки один за другим своими толстыми волосатыми пальцами, внимательно рассматривал и откладывал в сторону.
– Ну? – не выдержал Виктор.
– Баранки гну! – разозлился Фридрих. – Не мешай, я думаю! Знаешь, почему меня родители Фридрихом назвали? – неожиданно спросил он.
Гладышев отрицательно покачал головой.
– В честь Фридриха Энгельса! Вот! Великий философ был, друг трудового народа! – Борода фыркнул от смеха, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.
Он пересмотрел все фотографии, несколько штук отложил.
– Что я тебе могу сказать? Вот это наш класс – здесь я всех знаю, как ты сам понимаешь. Многих забыл, конечно, но, если поднапрячься, вспомнить можно будет. Тебя кто интересует? Или ты не решил еще?
– Да как сказать…
– Понял! – Борода был мужик умный, хоть и эксцентричный, с выбрыками. – Тебе рассказать о тех, с кем я поддерживаю отношения? А если мало покажется, ты сам спросишь! Я правильно мыслю?
– Правильно!
Борода взял в руки один снимок, ткнул толстым пальцем:
– Это Вика Мураткина. Пару раз видел ее в ресторане с шикарным кавказцем. Она подходила ко мне, поговорили о том о сем. Шикарная была девчонка!
– Почему была? – насторожился Гладышев.
– Потому что сейчас она уже дама! – Фридрих назидательно поднял вверх волосатый палец. – А это большая разница. Так, идем дальше. Вот этого мальчика я тоже частенько видел на всяких тусовках… Поганец! Мальчиш-плохиш – читал про такого?
– Ага, в детстве.
– Он у меня деньги одалживал, до сих пор не отдал. Думаю, что и не отдаст уже. Слухи ходят, он большую сумму проиграл в карты… а платить нечем. Уже полгода тянет, отдает какими-то крохами. Ну, те ребята из него отбивную сделают! Это ему не музыканта обмануть! Я бы, конечно, тоже мог долг потребовать, но… ты же меня знаешь – добрый я! Не могу смотреть, когда человека бьют.
– Так ты и не смотри!
– Не-е… Это хоть смотри, хоть не смотри… Не могу я! Сам виноват: не надо было давать.
– Тоже верно! – согласился Виктор. – А фамилию мальчика ты помнишь?
– Обижаешь! Конечно, помню! И фамилию, и адрес! Они с Викой когда-то в одном дворе проживали… тогда, на вечеринке, она их и сфотографировала, в шутку. Было уже поздновато. Все напились, разбрелись кто куда… Вика вышла на балкон покурить. Она странная была немного: любила одиночество. То есть и погулять, и выпить, и с кавалерами поразвлечься не отказывалась, но чувствовалось, что это все временно. Что она сама по себе – о чем думает, чего хочет, никто не знал. Как одинокая волчица в стае. Вроде бы со всеми вместе, а на самом деле одна. Я понятно выражаюсь?
– Вполне, – подтвердил Гладышев.
– Ну вот… мальчики уединились, занялись любовью… а Вика с балкона их и сфотографировала за этим занятием. Смеху было!
Гладышев узнал все, что хотел, и даже сверх того. На улице шел снег, когда он ехал в офис по укатанной скользкой дороге, думая о том, что скажет сейчас Георгию и как тот воспримет сказанное. Доказательств для суда, конечно, они не получат, но это никому и не надо. Главное, чтобы сомнений больше не оставалось.
У Виктора созрел план, как осуществить задуманное. Пожалуй, Георгию говорить об этом еще рано. Или сказать? Если план сработает, то они оба смогут увидеть убийцу воочию. Пусть лучше Георгий сам при этом присутствует, смотрит своими собственными глазами. Это будет гораздо убедительнее, чем слова Гладышева.

 

Директор «Опала» выслушал новости внешне спокойно, только в глазах его мерцал страшный блеск, да желваки ходили на скулах. Он посмотрел фотографии, медленно бледнея от ненависти, спросил глухо, с болью:
– Что ты предлагаешь?
Гладышев изложил придуманный им по дороге план.
– Ты думаешь, это сработает? – спросил Георгий с сомнением. – Убийца не такой дурак, чтобы самому идти в расставленные сети.
– Он трус, слизняк… Отравить женщину – это одно, а оказаться один на один с разгневанными мужчинами – совсем другое, поверь мне. Я знаю эту породу людей: они живут в постоянном страхе. Именно это заставляет их пускаться во все тяжкие и идти на крайние меры. Убийство – это шаг отчаяния, последний способ защитить себя. Такие люди постоянно окружены врагами; в их извращенном представлении все только и ждут, чтобы наброситься на них и безжалостно уничтожить. Они вынуждены носить гранату в кармане – только это может дать им немного спокойствия. Они никогда не принимают честный бой – они прячутся и выжидают, чтобы поразить свою жертву из-за угла. Они опасны, потому что их намерения скрыты, но они жалки и достойны презрения, потому что они лишились чести и достоинства. И это – их самая страшная тайна. Они пойдут на все, что угодно, лишь бы никто не узнал эту их тайну! Не сомневайся, Георгий, все получится!
– Ты уверен?
– Здесь нет никаких гарантий. Их тебе никто не даст. Обстоятельства могут измениться, что-то непредвиденное спутает планы… Но если все пройдет гладко, то в поведении убийцы я уверен. На этой земле поступки некоторых людей завидно постоянны и предсказуемы. Причем знаешь, какую закономерность я заметил?
– Какую?
– Чем хуже, ничтожнее человек, тем легче угадать, что он сделает! Он неизменен в своей подлости, как бетонный столб. А подлость – следствие страха. Значит, убийца испугается и выдаст себя. Обязательно!
– Хорошо! – согласился Георгий. – Давай сделаем, как ты предлагаешь! Только не надо ждать до завтра.
В кабинете Георгия рано темнело, потому что он выходил на теневую сторону. Вычурная лампа «под старину» с приплюснутым абажуром давала мало света. Углы тонули в полумраке. Свет от лампы желтым пятном лежал на столе, освещая разбросанные фотографии, графин с водкой, две хрустальные рюмки, лимоны на мельхиоровой тарелке. Было тепло, так что Гладышев снял пиджак и начал набирать номер телефона. Георгий смотрел на него, тяжело дышал, волновался.
– Измени голос… на всякий случай, – посоветовал он.
– Не учи ученого, – ответил Виктор, делая знак, что ему ответили. – Алло!
К счастью, к телефону подошел именно тот человек, который был нужен. Гладышев, слегка понизив голос, стараясь придать ему зловещий оттенок, произнес заранее заготовленные слова:
– Я знаю, кто убил Вику. У меня есть доказательства. Для суда они, может быть, и не подойдут, но для тех, кто хочет отомстить, их будет больше чем достаточно!
Какой-то сдавленный писк вместо слов был ему ответом.
– Есть пара мужчин, которые мечтают узнать о тебе то, что знаю я, – продолжал столь же зловеще Гладышев. – С ними лучше не шутить. Так что готовь деньги! Ты можешь купить мое молчание вместе с фотографиями. Понимаешь, о чем я говорю? Да? Хорошо. Тогда завтра ровно в десять утра жду тебя у Третьяковки. Не могу отказать себе в удовольствии погулять у храма искусства… вместе с тобой. А теперь главное – сколько денег ты мне должен будешь принести…

 

Кирилл весь день не мог найти себе места. «Арнольдова мымра» не выходила у него из головы. Что ж, выходит, он влюбился в ту самую тетку, у которой они с Антоном покупали газеты? Получается, так. Но этого не может быть! Такие женщины вообще никогда ему не нравились. Почему он думает о ней?
Лицо Клавдии, то задумчивое, немного печальное, то решительное, ясное, вставало у него перед глазами. Как это произошло с ним, что он влюбился? Кирилл никак не мог найти ту точку отсчета, с которой все началось. Тот вечер в «Охотнике»? Но тогда он только хотел досадить Леонтине. А потом… как-то само собой получилось так, что ему захотелось увидеть Клавдию. Он не знал почему. Хотелось, и все! Ему было хорошо с ней, как ни с кем и никогда. Привлекала его в ней какая-то «сумасшедшинка», которую вдруг сменяло обволакивающее, тихое и нежное спокойствие. Убийственный коктейль! Смешение нереализованной, затаенной страсти и женского душевного совершенства, свободного, лишенного оков глупости и пошлости, неестественного жеманства.
Кирилл увлекся по-настоящему, впервые в жизни, немолодой женщиной, далекой от его идеала красоты. Он злился на себя, чувствуя, что все сильнее и сильнее увязает в этом варенье из клубники, как неосторожная пчела, захотевшая вкусить сладкого. Ничто вроде бы не предвещало такого исхода событий. И это-то и оказалось его просчетом.
Он чувствовал, что будет у нее в руках всем, чем она захочет, и также чувствовал то, что не сможет, а главное, не захочет ничего изменить. Ему нравилось тонуть – он не собирался выбираться на поверхность. Потому что так хочет она, потому что он сам так хочет.
Увидев Клавдию, выходящую из офиса «Спектра», Дубровин с каким-то мучительным наслаждением подтвердил для самого себя, что Антон не обманул его и что Клавдия – действительно та самая «Арнольдова мымра», у которой они покупали газеты в подземке. Он вспомнил, как они по-барски пренебрежительно оставляли ей копейки сдачи, и покраснел. Стыд обжег его, бросившись огненной волной в лицо.
«Пока я буду сидеть здесь и посыпать голову пеплом, она уедет», – подумал Кирилл, решительно вышел из машины и подошел к ней.
– Это тебе в честь нашего знакомства! – Он протянул ей завернутые от мороза в целлофан лилии.
– Разве мы все еще не знакомы? – Ее брови чуть поднялись, придав лицу милое выражение легкой растерянности. – Кстати, откуда ты знаешь, что…
– Слухами земля полнится! – Кирилл чуть поклонился, подавая ей руку. – Мне Антон рассказал, что ты теперь совладелица «Спектра». Этого я о тебе не знал, как, впрочем, и многого другого. Пойдем, я приехал за тобой! Поужинаем где-нибудь, а потом отправимся в Александровский сад кормить снегирей.
Клавдия улыбнулась немного напряженно, но согласилась. Она чувствовала одновременно радость оттого, что Кирилл с ней рядом, и скованность. Мысль о том, что он собирается выкупить долги Климова, испортила ей сегодня настроение на целый день. Она узнала, что человек, который пытается это сделать, – Кирилл Дубровин, только утром, со слов Нины Никифоровны. Вдова позвонила ей в кабинет и в течение получаса рыдающим голосом вещала об «этих ужасных борзых мальчиках», которые стремятся ни за что ни про что разорить ее, детей, а теперь и Клавдию.
«Может, он и ухаживает за мной с целью…» – эта мысль отравила Клавдии удовольствие, которое она могла бы получить от цветов и внимания мужчины, приятного ей. Приглашение на ужин она приняла, не переставая думать о звонке Климовой.
Ранние зимние сумерки опустились на Москву, яркую, серебряную от снега и огней. В витринах, празднично освещенных, переливались елочные игрушки, сверкали сказочные елки, улыбались Деды Морозы. На лицах прохожих отражались эти огни, преддверие и предвкушение праздника, радостное ожидание.
В кафе, где они ужинали, пахло елкой, с потолка свисали блестящие гирлянды. В полумраке зала негромко играла старинная музыка, пахло вином и жареными курами. На накрахмаленной скатерти стояла украшенная большими прозрачными шарами искусственная еловая ветка. Кирилл заказал фирменное блюдо, салат и белое вино.
– Может, тебе хочется чего-то сладкого? – спросил он.
Клавдия отрицательно покачала головой. Хорошо было сидеть в теплом, полном приглушенного мерцания, блеска елочной мишуры и зеркал зале, смотреть на Кирилла и ждать, когда принесут горячих зажаренных кур и холодное вино. Чувствовался направленный на нее поток мужского внимания, заботы, которых она до сих пор не знала, и это было тревожно и приятно.
– Я давно отказался от идеи выкупать долги «Спектра», – неожиданно сказал Кирилл, глядя на нее прямо и мягко. – Сначала потому, что мои дела ухудшились и не было в наличии достаточной суммы… а теперь из-за тебя, чтобы ты была спокойна. Не думай об этом.
– Ты читаешь мысли? – Она смущенно улыбнулась.
Он пожал плечами.
– Мне кажется, что я люблю тебя… – Он взял ее руку, которая лежала на столе, в свою и поднес к губам.
Официант принес еду и вино, но Клавдии стало досадно, что он помешал им говорить. Вино, ледяное и кисловатое, кружило голову. Куриное мясо, горячее, сладкое и сочное, казалось удивительно вкусным. Клавдия вспомнила, как она мечтала наесться жареной курицы, и улыбнулась. Все мечты сбываются!
Кирилл понял ее улыбку по-своему.
– Тебе хорошо? – спросил он.
Она молча кивнула, чувствуя, что ее сердце сейчас так полно, как река перед весенним разливом – еще одна капля, и…
После ужина они поехали кормить снегирей. Хотя какие там снегири поздним вечером, когда тихо осыпается с еловых лап и веток старых лип и кленов нападавший за день снег, а скользящая за прозрачными облаками луна заливает все вокруг неярким золотым сиянием? В этом золотом лунном тумане Кирилл и Клавдия шли как по заколдованному снежному царству, целовались на морозном ветру, и ледяные, сорвавшиеся невесть откуда крупинки сладко таяли между их губ…
Назад: Глава 22
Дальше: Глава 24
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий