Французский ангел в кармане

Глава 19

Зия поливала цветы, напевая себе под нос модную песенку. Цветы сначала бурно росли, цвели и служили предметом восхищения посетителей и клиентов «Антика». Но в последнее время этот процесс приостановился. Листья декоративных растений то и дело желтели, вяли, сворачивались, сохли, словно на них обрушились разом всевозможные цветочные напасти. Антон велел Зие купить удобрения, но это мало помогало.
Почти то же происходило и с делами фирмы. Компьютерный бизнес совсем зачах; положение спасали линии по производству минеральной воды, которые продолжали приносить деньги. Кирилл, с еще не сошедшими синяками на лице, но по-прежнему привлекательный, пытался навести в делах порядок, что удавалось ему далеко не с теми легкостью и блеском, что раньше. Партнеры стали несговорчивыми, капризничали, подводили, не вовремя переводили на счет деньги – словом, что-то пошло не так, как хотелось. Антон работал вдвое больше, а результаты неуклонно, хотя и не резко, ухудшались.
Муромцев нервничал, делал много лишних движений, создавал суету и хаос и начал даже покрикивать на служащих. Леонтина, его царица, обожаемая и желанная, стала его раздражать. Антон долго не мог понять, что происходит, когда во время телефонного разговора с нею едва сдержался, чтобы не нагрубить и не потребовать оставить его в покое по крайней мере в рабочее время. Выходит, бизнес был для него важнее любви. Честно говоря, он всегда совершенно искренне считал, что для него как раз все наоборот: любовь, отношения с женщиной – на первом месте, а потом уже все остальное. На практике получился несколько иной расклад.
А Кирилл, казалось, не особо огорчался по поводу сложившейся ситуации. Его гораздо больше волновали звонки неизвестных, которые вопили, шептали, завывали на все лады и требовали невесть чего. Не говоря уже о посещениях всяких оборванцев, полоумных, эксцентричных и просто агрессивно-опасных личностей, поджидающих его то у дома, то в подъезде. Некоторые каким-то образом узнали адрес «Антика» и нарушали спокойствие на фирме. Правда, подобные неприятные инциденты стали происходить значительно реже, и это радовало. Хоть что-то положительное на фоне наступившей «черной полосы»!
Антон с удивлением и все растущим беспокойством замечал в Дубровине странные, доселе невиданные перемены. Кирилл стал задумчив и даже несколько меланхоличен, что ему было вовсе не свойственно. Он подолгу смотрел в окно, на кружевные от морозного инея деревья, на покрытые снегом тротуары, ограды и скамейки, на торопящихся по своим делам прохожих в шубах и пальто, с поднятыми воротниками, на женщин с красными от холода щеками, с улыбками на ярких, накрашенных губах, на поджимающих от мороза хвосты собак, прыгающих вокруг своих хозяев, на школьников, жующих шоколадное мороженое… Ему нравились эти картины зимней Москвы, которых он раньше не замечал или не придавал значения всем этим милым подробностям жизни, вызывающим теплую, затопляющую сердце волну радости, умиления и едва ли не слез.
Что-то произошло с Кириллом, что-то проснулось в его очерствевшей душе городского жителя и делового человека, практичного скептика, привыкшего смотреть на все вокруг полным иронии и цинизма взглядом. Он вдруг почувствовал себя огромным, вмещающим и это бледное морозное небо с розоватыми облачками, и эту поднимающуюся вверх дорогу с венчающим ее собором в золотых куполах, и эти верхушки елей, выступающие из-за белой соборной стены, и эту спокойную, свинцово-голубую гладь реки, уже покрытую слабым ледком, и эту величественную, каменную громаду моста, по которому они ехали…
– Смотри, красота какая, аж дух свело! – сказал он сидящему рядом Антону. И тот с раскрытыми от удивления глазами уставился на друга, показавшегося ему каким-то чужим и загадочным незнакомцем.
– Что это с тобой? – спросил он Кирилла с недоумением, переходящим в раздражение.
– Сам не знаю, – вздохнул Дубровин и счастливо улыбнулся. – Хорошо мне, брат! Так хорошо, что самому завидно! И отчего это я раньше был словно слепой? Ничего настоящего вокруг не замечал – все витал в каких-то серых лабиринтах!
Антон подозрительно покосился на Дубровина. Тот явно не в своем уме! И это состояние с каждым днем усугубляется.
– Ты бы к врачу сходил, – посоветовал Антон. – Я ему уже второй раз звоню, договариваюсь, а ты все занят!
– Это тебе к врачу надо, чудак! – рассмеялся Кирилл. – Лечить слепоту, глухоту и отсутствие радости от общения с миром! Заодно и Леонтину прихвати, ей тоже консультация «ведущего специалиста по душевным болезням» не помешает!
Муромцев что-то фыркнул сердито и замолчал.
Кирилл тоже молчал, думая о том, что испытывает постоянное желание позвонить Клавдии. Но что он ей скажет? «Привет, я соскучился! Очень хочется вас увидеть, поговорить, просто посидеть рядом, выпить вина или кофе, слушать, как потрескивают дрова в камине, как за окном гудит северный ветер, а вьюга бросает снегом в стекло…» Это он ей скажет? Любая женщина бы засмеялась в ответ на такое. Но Клавдия, может быть, и не засмеется. Может быть, она сама умеет чувствовать нечто подобное. Она его поймет. Вот Леонтина бы наверняка разозлилась, решила бы, что он над ней издевается.
А что, если напроситься к Клавдии в гости? Интересно, чем она занимается долгими зимними вечерами? О чем думает? Чего ей хочется от жизни? Чего ей хочется от мужчины? У нее такое милое, немного усталое лицо. Была ли она замужем? Что ей принесли любовные отношения – скуку, недовольство, боль? Или привычку, заменяющую свежесть и новизну ощущений?
Кирилл поймал себя на том, что он совершенно внутренне меняется, думая о Клавдии, о ее какой-то мягкой, осенней красоте, пронизанной печалью увядания. Она была вся полна тем особым светом, присущим истинно женским зрелым натурам, который очень редко удается увидеть. Кириллу повезло, что он с ней встретился. Недаром в тот вечер, как ни ныла Леонтина, требуя ехать непременно в «Прагу», он упрямо стоял на своем, что пойдет или в «Охотник», или вообще останется дома смотреть телевизор. Она, та женщина, тогда позвала его… и он почувствовал этот призыв, самый сильный, непреодолимый, который невозможно не услышать, не уловить в звенящем тысячеголосом пространстве, на который невозможно не откликнуться…

 

В сауне стоял горячий запах сосны и кедра. Гладышев любил париться только так, утверждая, что эти деревья наполняют его организм «тонкой энергией». Георгий не стал спорить. Виктор – его гость, а законы гостеприимства на Востоке превыше всего. Попарившись, они долго плавали в маленьком бассейне, разговаривая о всякой ерунде.
– Хочу тебя угостить ужином, – сказал Георгий, когда они с Виктором отдыхали, переодевшись в спортивную одежду, просторную, из натурального хлопка, чтобы не стесняла движений и дыхания тела.
– Это смертельный удар по здоровому образу жизни! – засмеялся Гладышев.
Бывший сыщик заботился о своем теле, регулярно посещал тренажерный зал, сауну, зимой купался в проруби, а летом любил ездить на Клязьминское водохранилище, где легко дышалось – хвойным лесом, можжевельником – и далеко простирался покрытый серебряной рябью водный простор. В еде он был весьма разборчив, любил пробовать всякие новомодные диеты, но никогда не доходил в этом до фанатизма. Скорее это была у него своеобразная игра, от которой он получал удовольствие.
Гладышев жил один, в хорошей двухкомнатной квартире с высокими потолками и облицованными кафелем газовыми печками, недалеко от метро «Новослободская». Жена ушла от него несколько лет назад по непонятным причинам. Детей у них не было, и все свое свободное время Гладышев отдавал работе. Он был сыщиком по призванию, что называется, «до мозга костей», настоящим гением в своей области, добросовестным и дотошным до крайности, но и до крайности самолюбивым. Может быть, поэтому он и ушел из милиции, оскорбленный тем, что его виртуозная работа так плохо оценивалась. «Хороший результат должен быть достойно оплачен», – не раз говаривал Гладышев, за что ему доставалось от начальства. Особенно злило его шефа то, что Виктор «развращал» своими непомерными требованиями молодых ребят, которые его боготворили, буквально смотрели ему в рот и ловили на лету каждое его слово.
Когда Гладышеву надоело сражаться с «ветряными мельницами» окружающей его глупости, он уволился. Работа сама нашла его в лице директора «Опала», который умел ценить «хорошие мозги», и вскоре Виктор и Георгий стали не просто сотрудничать, а по-настоящему дружить. Не семьями, потому что таковых ни у одного, ни у другого не оказалось, а просто так, по-мужски: без суеты, спокойно и надежно. Они во многом были очень разные, но в чем-то главном сходились, и это главное спаяло их отношения крепче, чем деньги или взаимные услуги.
– Ладно тебе, – добродушно глядя на друга, сказал Георгий. – Можешь сделать исключение! У меня молочный барашек зажарен и настоящий армянский коньяк в холодильнике. Мы с тобой давно настоящего мужского пира не устраивали, слушай! Я соскучился!
«Настоящий мужской пир» был веской, но не единственной причиной, по которой Георгий решил поговорить с Виктором. Истинной причиной их встречи было зашедшее в тупик расследование. Гладышев не имел привычки лезть не в свое дело, пока его об этом не попросят. Он выполнял задания, но не проявлял инициативы. Таково уж было свойство его характера, основанное на твердом убеждении: если его услуги понадобятся, ему об этом скажут.
Виктор видел, что Георгий нервничает, мечется, хватаясь то за одно, то за другое, пьет, не спит ночами, шагая по кабинету, даже не ездит домой в Москву. У них была договоренность – не касаться личной жизни друг друга, которую они старались выполнять. Виктор знал, что у Георгия есть женщина, но никогда ни о чем не расспрашивал. Он скорее догадался, что Вика Мураткина, убитая бухгалтерша «Инвест-сервиса», и есть бывшая любовница Георгия. И что Георгий роет землю, пытаясь узнать, кто это сделал. Месть читалась в его глазах яснее, чем если бы он повесил рекламный щит с этим словом у ворот «Опала». Но Георгий не посвящал никого в подробности, а Виктор сам не спрашивал. Видно было, что дела идут не так, как следовало бы. Для того чтобы исправить положение, Гладышев должен был обладать всеми фактами, которые ему мог сообщить только Георгий. Именно это он, по-видимому, и собирался сделать.
Барашек, зажаренный по старинному рецепту, на открытом огне, был великолепен. Пряное, сладкое мясо, свежие овощи, зелень, горячий лаваш запивали красным грузинским вином. На десерт – коньяк, черный виноград и кофе по-турецки, как любил Георгий. За едой разговор о деле не заводили; еда – это святое. Поговорить время еще будет, потом…
– Кури, – Георгий поставил на стол коробку с тонкими длинными сигарами. – Я с тобой посоветоваться хочу.
«Вот оно», – подумал Гладышев, догадываясь, какого рода совет мог понадобиться другу.
– Гридин мне позвонил сегодня утром, – продолжал Георгий. – Сказал, что кто-то ему прислал конверт, а в конверте – кусочек сожженного векселя, того самого, который мы ищем. Словом, гридинские неприятности закончились: вексель сожжен, следовательно, он не может быть выкуплен или предъявлен к оплате, теперь можно будет все уладить с банком и выписать новую бумагу. Шведы успокоятся, и все остальные тоже. С этой стороны дело кончено, если не считать того, что похититель векселя остался неизвестен.
– Ну и что? – возразил Гладышев. – Я так понимаю: Гридина волновал вексель, а не вор. Во всяком случае, второе – значительно меньше.
– Гридина – да. Но не меня! Ведь тот, кто взял вексель, скорее всего и есть убийца. Я хочу найти его!
– Зачем? Статистика раскрываемости на твою зарплату не влияет, а девушку этим не вернешь. Может, не стоит суетиться?
– Боже! Это невозможно! Виктор, я не могу оставить безнаказанной смерть Вики. Я же любил ее! Она… У нее мог родиться ребенок… мой ребенок! Ты понимаешь? Убили не только женщину, которую я любил, но и моего ребенка! И как это я, мужчина, оставлю эту гниду, этого бешеного шакала спокойно ходить по земле?! Что ты говоришь такое? Ты хочешь, чтобы мои предки перевернулись в своих гробах? Чтобы они навеки прокляли Георгия, лишенного чести, опозорившего славный род? Ты этого хочешь, да? Ты хочешь, чтобы моя мать выплакала все глаза от стыда, что родила такого недостойного сына, да? Чтобы мой отец не мог умереть спокойно, зная, что я покрыл позором его седую голову? А все мои родственники презрительно отворачивались бы при моем появлении? Чтобы мое имя было проклято и забыто навеки, да?
– Постой, Георгий, – мягко остановил его гневную тираду Виктор. – Во-первых, ни твои мать с отцом, ни родственники, а тем более предки в гробах никогда ни о чем таком не узнают. Сам подумай! Кто им об это расскажет? И зачем? О Вике из твоего ближайшего окружения знаем только я и Гридин. Но он не горец, и ему все равно, отомстишь ты или нет. Ему чем меньше шума – тем лучше. Он будет молчать, уверяю тебя!
– Нет, Виктор, ты не понимаешь! Пусть даже никто об этом не узнает, но я-то знаю! Я-то как смогу себя обмануть? Пока не прикончу шакала, я не успокоюсь! Георгий дал себе слово, и Георгий его исполнит! Если ты мне друг, то помоги! Только ты сможешь распутать этот клубок! Я хотел сам, не вдаваясь в подробности, найти гада, но он хитер. Хитер, как лиса! Я думал, это Дубровин, а теперь сомневаюсь.
– Правильно сомневаешься, – кивнул Гладышев. – Чутье мне подсказывает, что господин Дубровин тут ни при чем. Не стал бы он убивать. Он на это неспособен, несмотря на всю ту чертовщину, которая вокруг него творится. И способ странный – отравление. Женский способ убийства, я бы сказал. Это действительно сделал «шакал», как ты говоришь, подлый и трусливый. Но почему? Мотив?
– А вексель? – возразил Георгий.
– Раз вексель сожгли и прислали Гридину, значит, его не использовали. К тому же это показывает, что тот, у кого оказался вексель, хочет, чтобы дело уладилось мирным путем. Это как-то не вяжется с убийством.
– Да. Я после Мишиного звонка понял, что окончательно запутался. Слежка за Кириллом и этой его женщиной, Клавдией, ничего не дала.
– Они так увлечены чем-то, что даже и не заметили, что за ними ведется наблюдение. По-моему, они влюблены, очарованы друг другом настолько, что все вокруг, кроме красоты, перестало для них существовать.
– Да ты что? – удивился Георгий. – Правда? А я думал, он с этой… с блондинкой…
Гладышев отрицательно покачал головой и улыбнулся, немного застенчиво, смущаясь своих чувств.
– Завидую я этому Дубровину. Женщина хороша! Не то чтобы она была красавица, а… не знаю, как сказать. – Он вздохнул. – Я бы и сам влюбился в такую.
– Ты?
– Я! А что ты так удивляешься? Я, по-твоему, колода бесчувственная, «мент», да? – обиделся Гладышев. – Гожусь только на то, чтобы подсматривать, подслушивать и «бамбулей выписывать» кому надо! Спасибо, друг.
– Да я вовсе не…
– Знаю, знаю, – усмехнулся Виктор. – Ты думал, что я юный восторженный Ромео, или нет… принц из «Лебединого озера»!
– Ты преувеличиваешь, – возразил Георгий, и они оба рассмеялись.
Хохотали долго и от души, до слез. Потом снова пили коньяк, кофе, обсуждали детали дела. Георгий рассказал Гладышеву о Вике все, что знал сам. Потом они поговорили о Гридине и его фирме, о пропавших бумагах.
– Знаешь, что мне удалось узнать благодаря старым связям? – сказал Гладышев. – У Вики в квартире нашли крупную сумму денег в сумочке. Прямо в прихожей.
– Ну и что? Она по магазинам ходила, что-то хотела купить…
Гладышев отрицательно покачал головой.
– Очень большая сумма.
– Ну и что? – опять повторил Георгий. – Она хорошо зарабатывала, и я ей давал. Много давал, чтобы она ни в чем себе не отказывала.
– Все равно странно. Такую сумму носить с собой? И еще одно: деньги остались нетронутыми, как и все остальное в квартире. Значит, мотивом убийства было не ограбление.
– Как это? А вексель? А бумаги? Они же пропали из квартиры?
– Во-первых, никто не знает, откуда они пропали, да и пропали ли вообще. Это все из области предположений.
– Ну, ты совсем загнул! Как же не пропали, раз их нет?
– Вот именно. То, что их нет, еще не говорит о том, что они пропали!
– А о чем это говорит? – бестолково спросил Георгий. Он был не силен в логическом мышлении.
– Просто – что бумаг и векселя не нашли. Может быть, Вика сама отдала или продала их кому-нибудь! Откуда у нее такая сумма денег в сумочке?
– Зачем же ей такие неприятности самой себе устраивать? – удивился Георгий. – Не пойму я что-то…
– То, что мы с тобой чего-то не понимаем, говорит только о нашей способности сопоставлять факты, которая, очевидно, оставляет желать лучшего.
– Ага…
– Похоже, что больше всего в этой истории, не считая тебя, конечно, пострадал Михаил Маркович, – сказал Гладышев. – Это наводит на размышления. То, что ты встречался с Викой, вы оба скрывали. А то, что она работает бухгалтером в «Инвест-сервисе», знали все. Может, покопаться в окружении Гридина?
– Зачем? Ты что, думаешь, это Гридин?..
– Не торопись. Гридину это меньше всего нужно, но…
– Что?
– Знаешь, я давно заметил: если у человека начинаются неприятности, то стоит выяснить, что изменилось в его окружении. Появились ли новые люди? Или, наоборот, ушли? Я тут достал список сотрудников фирмы. Посмотри! Может, кого знаешь?
– Ну, ты даешь, Витюша! Ты что же, выходит, знал, о чем я с тобой говорить собираюсь?
– Скажем так: не знал, но догадывался. И соответственно подготовился, чтобы время не терять понапрасну. Очень я этого не люблю.
– Ладно, давай список.
Георгий углубился в изучение имен и фамилий сотрудников «Инвест-сервиса», в то время как Гладышев пил коньяк и рассеянно размышлял. Как оказалось, Георгий почти никого из служащих Гридина не знал, кроме юрисконсульта, работающего сразу на несколько фирм.
– Я с ним когда-то советовался по поводу одного дела. Толковый мужик. Можем поговорить. Я думаю, предлог найдется: скажу, что снова хочу с ним проконсультироваться за соответствующую плату. Думаю, он не откажет. Пригласим его в ресторан вместе. Он тебя не знает. Там, между делом, и заведем разговор о Гридине незаметно так, как бы невзначай…
– Можно и так сделать, а можно и по-другому. Все способы хороши. Ужин в ресторане с юрисконсультом не помешает, и я своими методами попытаюсь разузнать, кто из сотрудников недавно уволился, кто, наоборот, появился, ну и прочее…
– Ты думаешь, это что-то даст?
– Что-то… обязательно. А потом думать будем. Разгадка, она всегда тут! – Виктор постучал себя пальцем по лбу. – И в других местах ее искать – напрасный труд! Главное – не запутать самого себя.

 

Герда начала нервничать час назад. Она скулила, скребла лапами дверь, бегала из коридора в комнату, из комнаты в коридор, ложилась, вставала, подбегала к Лукьяну Макаровичу, смотрела пристально, требовательно.
– Чего ей надо? – недоумевал старик. – Вроде недавно гуляла. Опять, что ли, вести ее?
Герда – немецкая овчарка, которую дети оставили на попечение Лукьяна Макаровича. Они уехали на горнолыжный курорт, а собаку привели к старику, дали денег на корм, записали телефон ветеринара, чтобы вызывать в случае чего, и уехали. Герда была огромная, сильная, холеная, молодая, но смирная овчарка. Деду велели ее выводить без намордника, потому что она «и мухи не обидит». Это оказалось чистой правдой. Лукьян Макарович не знал с ней никаких хлопот, напротив, ему даже было веселее с Гердой. Она по утрам приносила ему в зубах тапочки, радостно виляла хвостом, когда он собирался с ней на прогулку, по вечерам лежала в ногах старика и смотрела вместе с ним телевизор.
Такое нервное поведение овчарки удивило Лукьяна Макаровича. Может, съела что-то? Или на улице схватила какую-нибудь гадость? Вообще-то собака была приучена на улице ничего не подбирать и у чужих из рук тоже. Но… всякое бывает.
– Живая тварь – мало ли что? Живот болит! – гадал старик. – Не позвонить ли ветеринару?
Потом Лукьян Макарович решил все-таки вывести Герду, погулять с ней, а уж если это не поможет, тогда, конечно, придется вызывать собачьего доктора.
На улице Герда повела себя еще более странно. Она буквально взбесилась: подпрыгивала, натягивала поводок, крутилась, рычала, роняя слюну и страшно оскаливая мокрые клыки.
– Да что с тобой случилось, девочка моя? – ласково успокаивал собаку Лукьян Макарович. – Все хорошо. Смотри, какой снежок падает!
Он не заметил, как открылась дверь и из подъезда вышла женщина в черном полупальто с красивым «леопардовым» шарфом, переброшенным через плечо. Старик не успел ничего сообразить, как Герда злобно зарычала, рванула поводок, который он с перепугу выпустил, и огромными дикими прыжками понеслась к женщине в леопардовом шарфе с намерением перегрызть ей горло. Лукьян Макарович не мог читать собачьих мыслей, но у него была интуиция, проверенная еще на немецком фронте, когда он точно мог сказать, куда попадет пуля или снаряд. Он просто знал, что собака собирается вцепиться женщине в горло, и застыл, цепенея от ужаса.
– Герда! Герда! Назад! – закричал он срывающимся голосом, придя в себя.
Старик понимал, что это бесполезно, что собаку не остановят его жалкие вопли. Она даже головы не повернула. Но что же он еще мог сделать?
Зато женщина услышала его крики и замерла на месте, прижав руку в перчатке к губам. В ее глазах вспыхнул страх, хотя Лукьян Макарович и не мог этого видеть на таком большом расстоянии. Он это почувствовал, мучительно обмирая от того, что должно было произойти. И тут… противная полосатая соседская кошка, которая мешала ему спать своим мяуканьем, побежала наискосок из подъезда к помойке.
Собака как будто с размаху наткнулась на невидимую преграду, сделала стойку на задних лапах, повернулась и с оглушительным лаем ринулась за кошкой. Они скрылись между мусорными контейнерами, грохоча и переворачивая все подряд. Старик бросился туда же – разбираться. А женщина, с облегчением вздохнув, села в ожидающее ее такси.
Это была Клавдия. Она ехала на фирму «Спектр» в новом качестве: управляющей и владелицы. Это был ее первый рабочий день, и эпизод с собакой испортил ей настроение. Она тщательно оделась и причесалась, обдумывая каждый свой шаг, каждое слово… и тут – пожалуйста, «собака Баскервилей» какая-то едва не набросилась! Просто счастье, что кошка вздумала сбегать на помойку, а не то…
Испуг прошел, и Клавдии стало смешно. Вот так начинает свою карьеру новый директор фирмы «Спектр»! О чем это говорит?
Сотрудники фирмы встретили Клавдию Еремину безмолвием. Она решила, что это бойкот. Наверное, их здорово оскорбило, что такая серая мышь, которой Арнольд вечно помыкал, да и они тоже позволяли себе… теперь будет ими руководить! Раньше они могли презрительно не замечать ее, не выполнять того, что от них требовалось, откровенно посылать ее к черту! А теперь им придется с ней считаться.
Клавдия не захотела, чтобы Нина Никифоровна представляла ее коллективу.
– Меня и так все знают, так что знакомиться – это лишнее! – заявила она Климовой. – Я хочу сама войти в курс дела, все выяснить, посмотреть, что к чему. Просто позвоните и предупредите, что сегодня приступает к своим обязанностям новый директор. Идет?
Нина Никифоровна согласилась. Клавдия гораздо опытнее ее в делах и лучше знает, как следует вести себя. Пусть будет так, как она считает нужным.
Кабинет Арнольда совсем не изменился. Все старое, ветхое, все придется менять, чтобы не распугать клиентов. Клавдия уселась за его стол, чувствуя себя немного скованно. Черное крутящееся кресло показалось ей жестким. Видно было, как за окном идет снег.
Целый день она разбирала бумаги, отвечала на звонки. Никто из сотрудников ни разу не зашел к ней, а она сама никого не вызывала, кроме заместителя. Он принес ей все необходимые документы. Дела «Спектра» оказались вовсе не так плохи. Деньги на счету еще были, партнеры разбежались далеко не все, и даже учет, хотя и запутанный, небрежный и полный ошибок, можно было быстро привести в порядок.
Клавдия проработала целый день и только к вечеру поняла, почему сотрудники с ней не общались. Они просто ее не узнали! Они приняли ее за незнакомую новую начальницу, которой лучше не попадаться на глаза! Особенно сегодня.
Назад: Глава 18
Дальше: Глава 20
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий