Французский ангел в кармане

Глава 18

Гридин зашел в тупик со своим расследованием. Его фирма «Инвест-сервис» висела на волоске. Шведы нервничали, требовали немедленной информации, проясняющей ситуацию. Банк еще не знал о пропаже векселя. Гридин приостановил все операции фирмы. В офисе установилась тревожная, зловещая тишина, не предвещающая ничего хорошего.
У Михаила Марковича каждый день болела голова. Сердце тоже стало пошаливать. Вчера звонил Георгий, назначил встречу там же, где и в первый раз.
Тихий, покрытый снегом лес стоял словно зачарованный; с ветвей бесшумно осыпалась блестящая серебряная пыль. Крыша загородного ресторана, вся в снегу, блестела на солнце, по ее краям висели тонкие сосульки. В воздухе пахло дымом из каминных труб, жареным мясом, хвоей и льдом. Дорогу несколько раз расчищали, и по ее обеим сторонам образовались сугробы. Машина Георгия стояла на стоянке, слегка припорошенная снежной пылью.
Гридин понял, что директор «Опала» снова приехал первым. Он вежлив и предупредителен, как многие восточные люди, с ним приятно иметь дело. Правда, порадовать друга Мишу Георгию оказалось нечем. Единственная ниточка – некий Кирилл Дубровин, – похоже, была ложным следом. Хотя не исключено, что именно так они смогут подобраться к убийце. Но по виду Георгия, по его интонациям Михаил Маркович понял, что надеяться особо не стоит: мотив не ясен. Деньги, с которых Дубровин начал бизнес, оказались чистыми. Фирма «Антик» процветает, имеет хорошие прибыли – зачем Дубровину так рисковать? Похищать вексель, убивать бухгалтершу? Если он это сделал из ревности, то на убитого горем возлюбленного он не похож: встречается то с одной бабенкой, то с другой. Такой мужчина убивать любовницу не станет. Это надо быть мавром, страдать синдромом Отелло. Дубровин другой. Он мог разорвать отношения, узнав, что у Вики были другие мужчины, но убивать бы не стал. Есть вокруг него какие-то странности… А вокруг кого их нет?
«Действительно, – подумал Гридин. – Взять хоть меня: кто мог подумать, что я удостоюсь такого зятя, как Жоржик? Что моя Ксюша, моя любимая девочка…»
Эх! Что говорить! Жизнь порой преподносит такое, что ни в сказке сказать ни пером описать. И не пожалуешься никому, потому что на смех поднимут. И поделом ему, Гридину! Надо было, кроме одних сплошных дел, еще и жене, и дочери больше внимания уделять. Очень они, видать, были им обделены, раз вцепились в такого вот Жоржика мертвой хваткой, до потери здравого смысла и приличий, до психоза.
Неумолимо приближающаяся свадьба дочери сводила Гридина с ума. Он потерял сон, а снотворное не помогало. Выпив таблетку, Михаил Маркович проводил ночь в некрепкой, чуткой дремоте, слыша каждый шорох, стук или собачий лай за окном. А утром, чувствуя себя словно в дурмане, кое-как добирался на работу и проводил день в туманной неопределенности, плохо соображая, что к чему. Изнурительное полусонное существование выматывало силы, подрывало здоровье.
Находясь дома, Гридин старался ни во что не вмешиваться, ничего не видеть и не слышать. Он отгородился от своей семьи глухой стеной непонимания и боли, которой ни с кем не мог поделиться. Вертлявый, пестро и нелепо разодетый Жоржик, с вечной наглой улыбочкой на кукольном личике, выводил его из себя. Дело дошло до того, что Михаил Маркович не мог смотреть на собственную дочь, которая казалась ему грязной, отвратительной. Эта грязь как будто прилипла к ней из-за ее отношения к жениху, невидимой аурой фальши и притворства окутала ее, сделав жалкой, насквозь пропитанной слащавым восхищением и глупым подражанием «этому попугаю», как называл Жоржика про себя Михаил Маркович.
Вслух он уже не смел сказать такого, рискуя разорвать последние тонкие нити, связывающие его с женой и дочерью. Он презирал их из-за Жоржика, но продолжал любить их и страдать из-за их нелюбви к нему. Он давал им деньги, выполнял все, о чем они просили его, молча и без возражений, затаив глубоко внутри обиду и недоумение: на кого они променяли его? И променяли так безоглядно, так откровенно, так жестоко, безжалостно? Проклятый Жоржик околдовал их!..
«Это наваждение, – говорил сам себе Гридин. – Это пройдет. Они опомнятся».
Но время шло, а ничего не менялось. Обожаемый Жоржик поселился у них в доме, вел себя как ленивый, капризный и избалованный кот, пользовался всеми благами и всем возможным вниманием, тогда как Михаил Маркович, «хозяин и кормилец», всеми отвергнутый и чуть ли не презираемый, не мог уже спокойно поужинать в гостиной у телевизора, посидеть в кругу своей семьи, и вообще…
Гридин поймал себя на том, что ему не хочется возвращаться домой, не хочется думать о будущем… что ему не хочется ничего.

 

Карта Москвы была разделена на квадраты.
Клавдия нашла квадрат, в котором была расположена улица, на которой проживала Виктория Мураткина. Ближе всего к ее дому оказывался Белорусский вокзал.
Клавдия задумалась. После того ужаса, который она пережила в квартире Кирилла, она дала себе слово не делать опрометчивых выводов. Если человеку звонят какие-то сумасшедшие, это еще не значит, что он и сам такой же. Если человек вытаскивает нож, это еще не значит, что он собирается кого-то обязательно зарезать. Нельзя рассматривать события только в одном ключе: так можно себя довести до инфаркта.
Интересно, как повела бы себя в подобной ситуации Кэтти, героиня романа «Дорога желаний», который как раз сейчас читала Клавдия? Уж точно, в обморок не упала бы! Такие приключения, наоборот, пришлись бы как нельзя кстати, пощекотали бы ее обленившиеся нервы, придали бы остроты ощущениям. Почему же Клавдия повела себя как бестолковая курица? Ни ума, ни фантазии! Решила, что ее собираются зарезать…
Тут она вспомнила мужской голос, который предупреждал ее по телефону, что мужчина, с которым она проводит время, опасный маньяк. Значит, не зря она испугалась, не на пустом месте! На то были основания.
«Опять я отвлеклась», – спохватилась Клава, поймав себя на мысли о Кирилле, о его приятной улыбке, взгляде, которым он смотрел на нее.
Может, она снова выдумывает? Если человек приглашает к себе женщину, это еще не значит, что она ему нравится. Тогда зачем? Ее мысли снова потекли в опасном направлении. Если женщина не нравится, то зачем ее приглашает мужчина? Либо чтобы выведать у нее что-то, либо… обманом заставить ее что-то сделать, либо – убить?..
«Я зациклилась на убийстве, – остановила себя Клавдия. – Если бы Кирилл хотел меня убить, он бы тысячу раз успел это сделать: по дороге из кафе, у моего дома, в своей квартире, наконец. Однако он этого не сделал. Выведывать он у меня тоже ничего не стал. О чем мы разговаривали? О всякой ерунде. Такие глупости не могут никого серьезно интересовать».
На кухне сладко запахло поджаривающейся курицей, специями. Закипел чайник.
Клавдия, не переставая размышлять, заварила чай, открыла духовку и повернула курицу на другой бок, положила с краю несколько очищенных картофелин.
На кухонном столе лежала бумажка, на которой Клавдия записала цифры с Викиной папки, чтобы подумать над ними. Первые могли означать номер ячейки… другие… вполне подходили к коду. Что, если рискнуть? Ну а если она ошиблась, то ячейка просто не откроется. Народу сейчас в камерах хранения мало, никто и не заметит там Клавдию. В крайнем случае скажет, что не может найти свою, забыла код или что-то в этом роде. Ничего страшного. Кэтти Гордон непременно бы проверила, она не стала бы гадать попусту. Вообще гораздо лучше быть человеком действия, чем нерешительным, трусливым мямлей!
Клавдия решительно поднялась, выключила духовку, оставив там курицу, чтобы не остыла, оделась и отправилась к метро.
Синее небо ярко сияло, небольшой морозец пощипывал лицо. Было свежо и бело, лестница, ведущая в подземку, была покрыта грязным, растаявшим от песка и соли снегом. Клавдия осторожно спускалась, стараясь не поскользнуться. Всю дорогу до вокзала она представляла, как все произойдет, то успокаивая себя, то вздрагивая от нервного возбуждения. Внутреннее чувство – интуиция – подсказывало ей, что она на верном пути, что ячейка откроется и не окажется пустой. Вот только что там может лежать? Вещи, документы, деньги?
В камере хранения было пустынно. Шаги гулко отдавались в глубине переходов. Пахло кожей, железом и вокзальным дымом. Плитка под ногами была блестящая, чисто вымытая, еще не успевшая высохнуть.
– Я опять попаду в неприятности, – говорила первая Клава, трусиха и неудачница.
– Я должна разобраться, что происходит. У меня все получится, как надо! В конце концов, это приключение, и я ни за что не хочу его лишиться! – говорила вторая, новая Клава.
И эта новая Клава победила. Она нашла ячейку, выждала время, пока окажется в одиночестве, перекрестилась, набрала код и… открыла дверцу. Сердце ее забилось, как сумасшедшее, в горле пересохло. Она не ошиблась! Вика оставила здесь кое-что и сделала это неспроста. У нее были причины.
Клавдия, оглянувшись и убедившись, что ее никто не видит, вынула из ячейки бумажный сверток: что-то вроде пачки бумаг или альбома для фотографий, завернутое в плотную, коричневую почтовую бумагу, запечатанное сургучной печатью. Ее руки дрожали, когда она убирала сверток в спортивную сумку. Никем не замеченная, она вышла из камеры хранения и отправилась домой. Содержимое свертка она будет рассматривать дома, не спеша, закрывшись на все замки.
В подъезде было сумрачно и прохладно, в столбах льющегося через окна света клубилась пыль. Клавдия бегом поднималась на свой этаж, слыша, как надрывается телефон в ее квартире. Может быть, это Кирилл? Она сразу забыла и свои подозрения, и пакет из камеры хранения, лежащий у нее в сумке. Мысль о Кирилле прихлынула к сердцу жаркой волной, и оно замерло, как маленькая птичка, потом встрепенулось и забилось неистово, сильно, так, что стеснилось дыхание.
Клавдия открыла дверь, бросила сумку на пуфик и схватила трубку.
– А, это вы… – она глубоко вздохнула, не скрывая своего разочарования.
Звонила Нина Никифоровна Климова, она хотела поговорить с Клавдией «с глазу на глаз».
– Ладно, – согласилась Клава и посмотрела на сумку со свертком. – Только вам придется прийти ко мне. Я очень занята.
– Где вы живете?
Климова решила, что Еремину надо уговорить во что бы то ни стало и откладывать разговор нельзя ни на минуту. Потому что приступить к своим обязанностям она должна была еще вчера, и то это уже было поздновато…
Клавдия прикинула, сколько времени понадобится супруге покойного Арнольда, чтобы добраться до ее квартиры, и, поспешно раздевшись, принялась за изучение свертка.
Сургучная печать была расплывчатой, смазанной. Скорее всего, Вика воспользовалось услугами почты, попросив упаковать сверток, а может быть, сделала это сама. Впрочем, неважно. Клавдия поддела печать ножом и развернула бумагу. Внутри оказался действительно альбом с фотографиями, такого же формата плотный бумажный конверт, тоже полный фотографий, и две записные книжки. Это было странно.
Книжки Клавдия отложила в сторону – это потом, а фотографии стоит посмотреть прямо сейчас, до прихода Климовой. Она раскрыла альбом: с фотографий смотрела маленькая Вика в кругу друзей, с цветами и огромными, как гигантские бабочки, бантами на голове. «Первый раз в первый класс» – было написано внизу витиеватыми прописными буквами.
Следующие снимки запечатлели Вику и ее друзей, все более взрослых, год за годом. Вот и выпускной класс – все девушки уже накрашенные, завитые, с другими, не такими наивно распахнутыми глазами, как десять лет назад. Мальчики выглядели несколько напряженными, гораздо более юными, чем их одноклассницы. Клавдию всегда поражало это соотношение – женщин и юношей – на выпускных школьных фотографиях.
Больше ничего примечательного она в альбоме не обнаружила. Интересно, зачем Вике понадобилось прятать в камере хранения школьный альбом? Непонятно.
В конверте оказались мелкие и крупные фотографии Вики и ее друзей-приятелей в гораздо более зрелом возрасте. Вика с одним мужчиной, с другим… в обнимку, на набережной Москвы-реки, на Воробьевых горах, на Красной площади, у Исторического музея, в полумраке ресторана… Фотографии выпали у Клавдии из рук, она села, стараясь успокоиться, чувствуя, как предательские слезы начинают щипать глаза. Не хватало только встретить госпожу Климову с опухшим и красным от слез лицом!
Ей уже было просто противно вспоминать о Кэтти Гордон, которая уж точно не стала бы плакать из-за такой безделицы! Но мысли об этой героине любовного романа назойливо лезли в голову, вытесняя все остальные, путаясь и мешая сосредоточиться. Черт бы побрал эту Кэтти вместе с ее чертовыми любовниками! Какое отношение она имеет к Клавдии и ее проблемам?!
– Как же! – возражала новая Клавдия той прежней, которая легко сдавалась, опускала руки и уступала всем подряд. – Ведь я всегда мечтала о такой жизни, полной событий и приключений, любовных свиданий, измен, страстей, опасностей, поражений и побед! Почему же теперь я недовольна? Что меня не устраивает? Неужели у меня меньше силы духа, чем у этих рафинированных американок, немок и англичанок с холодной кровью и бледными щеками? Во мне говорит страх? Боль? Нежелание принимать жизнь, как она есть? Легко витать в мире фантазий и увлекательных снов, но когда сны становятся явью…
Звонок в дверь так неожиданно и резко прервал ее размышления, что Клавдия сначала вздрогнула, а потом обрадовалась. Это Климова. Деловой разговор сейчас для них обеих окажется кстати.

 

Некто веселился от души. Есть чему радоваться! Событие за событием, и все интересные. Земные наслаждения, главное и наисладчайшее из которых – любовь, начали проникать сквозь панцирь, которым отгородились они от красоты и заманчивой прелести бытия… Отрава желаний постепенно, незаметно обвивает их, как сочная и пышно цветущая тропическая лиана обвивает стройный ствол пальмы, приникая к ней всем своим ароматным, гибким и влажным телом, в страстном и упоительном порыве слиться, стать одним целым, питаться прозрачными и душистыми соками земли, великолепной в своей щедрости, изобильной, истекающей медом и вином, которых хватит на всех, и еще останется…
Некто с удовольствием исполнял свое предназначение: пробуждать желания, искушать, завлекать, овладевать умами и сердцами, погружая их в бездны прихотливых фантазий, отравленных жаждой чувств, ощущений, сильных и всепоглощающих страстей, бурных стихий, которые есть истинное естество творца…

 

Встретившись, Нина Никифоровна Климова и Клавдия Еремина удивились произошедшей с ними обеими перемене. Причем Клавдия явно изменилась в лучшую сторону, а Климова – в худшую. Она осунулась, побледнела, глаза ее приобрели тот особый сухой блеск, присущий людям, снедаемым тревожным беспокойством, бессонницей и отсутствием опоры, за которую можно держаться, чтобы не утонуть в жизненном море.
Клавдия же, напротив, похорошела, помолодела даже. Ее всегда тусклые и полуопущенные глаза теперь смотрели ярко и сильно, а лицо, озаренное тайным прелестным светом, казалось даже красивым. Свободный махровый костюм нежно-розового цвета удивительно шел к ее светлым волосам, ко всей ее полноватой фигуре, какой-то томной, ленивой… Таких женщин любил изображать на своих полотнах Ренуар, великий француз, знаток женской красоты, волшебных линий тела и его мерцающих красок.
Женщины устроились в гостиной. Сквозь желтые занавески заливало комнату зимнее солнце, просвечивая насквозь зеленые листья герани на подоконнике. Нина Никифоровна со все нарастающим возбуждением рассматривала обстановку квартиры: мягкую мебель из пестрого велюра, ореховую стенку, низкие зеркально полированные столики, на одном из которых стояла дорогая лампа с абажуром абрикосового цвета, ковер с высоким ворсом пастельно-зеленого тона, изящную люстру с большими хрустальными подвесками, горящими в желтых, льющихся сквозь шторы лучах.
Значит, не так уж и мало платил Арнольд, если Клавдия смогла приобрести такую обстановку! У самой Климовой мебель дома была старая, давно вышедшая из моды, приобретенная еще в те незапамятные времена, когда все надо было «доставать», на все «записываться» и за всем выстаивать нескончаемые очереди. А Клавдия Петровна совсем неплохо устроилась. Обои, правда, негодные; потолки потрескались – пора делать ремонт, а так очень даже шикарно. Может, Еремина еще где-нибудь подрабатывала, обслуживала другие фирмы – бухгалтер она от Бога, вот и обеспечивала себя таким образом? Иначе почему бы она столько лет просидела у Арнольда за гроши?
Нина Никифоровна тяжело вздохнула: разговор ей, судя по всему, предстоял нелегкий. Ну, когда-то начинать надо!
– Клавдия Петровна! – сказал она, значительно глядя на Еремину. – У меня к вам деловое предложение!
В течение часа вдова Арнольда Вячеславовича рисовала перед Клавой радужные перспективы, ожидающие «госпожу Еремину», если она внемлет голосу разума и согласится разделить с «госпожой Климовой» доходы фирмы «Спектр» вместе с трудами тяжкими на благо процветания «их совместного предприятия».
Климовой владела безраздельно одна идея, одна вожделенная цель: как можно быстрее свалить на «дорогую Клавдию Петровну» все заботы и хлопоты, все неурядицы, все долги, все застрявшие дела – все, что сопутствует такому понятию, как частный предприниматель, владелец фирмы. Она согласна отказаться от своей ведущей роли, от руководства и контроля, потому что все равно ничегошеньки не смыслит в делах.
– Я могу доверять только вам, Клавдия Петровна, – твердила Нина Никифоровна, и ее подбородок мелко вздрагивал. – Больше никаких мужчин, никакой зависимости от них! Они уже себя показали! Вы себе не представляете, как я была несчастлива с Климовым, какой это был ужасный, бессердечный человек! Он отнял у меня радость жизни, молодость, все… – Она заплакала, вытирая слезы белоснежным накрахмаленным платочком. – А теперь мы можем все взять в свои руки. Вернее, вы можете. Вы ведь меня не обманете? Нет? Вы знаете, что такое жизнь, какое это тяжкое испытание! Вы меня понимаете. И как женщина тоже. Я ведь, в сущности, так же одинока, как и вы. Ой, простите, – спохватилась Климова, осознав, что она ляпнула лишнее.
– Ничего, – равнодушно сказала Клавдия, – не переживайте. Я не обидчива. К тому же вы правы! – Она неожиданно улыбнулась, не одними губами, как раньше, а глазами, лицом, всем своим существом, вдруг засиявшим удивительно теплым, нежным светом.
Нина Никифоровна поймала себя на остро вспыхнувшей зависти к этой независимой, видимо, ничем не обремененной женщине. Ей не нужно ворочаться бессонными ночами, обдумывая судьбы детей, испытывая страх за их неустроенное будущее, не нужно вспоминать полную горькой несправедливости супружескую жизнь, ссоры, подавляемое недовольство, слезы и разочарования.
– Вы думаете, моя жизнь с Арнольдом избавила меня от одиночества? Вовсе нет. Я стала еще более одинокой, затравленной, зависимой и бессловесной тварью, не имеющей права голоса, не имеющей вообще никаких прав, кроме права мыть, чистить, стирать, нянчить детей, обслуживать супруга. Ах, Клавдия, я оплакала не столько смерть Арнольда, сколько свою неудавшуюся, пропащую жизнь! Я долго и безутешно рыдала… а потом подумала, что, возможно, не все еще потеряно. А? Какие наши годы! Вы не смотрите, что я так выгляжу, я ведь еще совсем не старая: мне только сорок восемь.
– Да нет, что вы… – рассеянно возразила Клавдия. – Вы хорошо выглядите.
Нине Никифоровне показалось, что Еремина как-то несерьезно ко всему относится – к ней, как к партнерше по бизнесу, к перспективам самой фирмы «Спектр», к ожидающимся доходам, к своим будущим обязанностям. И она удвоила усилия, убеждая бывшую бухгалтершу, что ей необходимо иметь «свое дело», стабильный доход и уверенность в завтрашнем дне. Она говорила все быстрее и громче, все чаще трогая Клавдию за руку и заискивающе заглядывая ей в глаза.
– Я согласна, – неожиданно сказала Еремина в самый разгар длинной тирады, конца которой не предвиделось. – Я буду вашей партнершей, на равных правах владея фирмой. Все необходимые бумаги я подготовлю. Я буду вести все дела. По важным вопросам обещаю советоваться с вами. Доходы будем делить так: шестьдесят процентов ваши, сорок – мои. Потому что у вас дети. Вас устраивает такой расклад?
У госпожи Климовой отвис подбородок. Она не сразу ответила. Конечно, она согласна! Она просто счастлива иметь такую подругу и помощницу в делах! Она не сомневалась, что найдет в лице Клавдии Петровны надежного друга, что они будут успешно сотрудничать, что…
Клавдии с большим трудом удалось выпроводить настырную вдову. Нина Никифоровна все пожимала ей руку на прощание, норовя поцеловаться. Клавдия с облегчением перевела дух, когда наконец закрыла за госпожой Климовой дверь.
И вернулась к своим мыслям. Что заставило ее согласиться? Неужели она сделала это, потому что Кэтти Гордон… О нет! На сей раз Кэтти тут ни при чем! Просто ей вдруг стало необходимо заняться чем-нибудь важным, серьезным и достаточно трудным, чтобы не думать о фотографиях из камеры хранения, о тех, кто запечатлен на этих снимках. Она будет думать о долгах фирмы «Спектр», о том, как избежать убытков и получать прибыли, о том, как уменьшить налоги, как добиться кредитов. У нее будет много, очень много работы, достаточно, чтобы ни о чем больше не помышлять… К тому же ей действительно не помешают деньги. Она хочет наслаждаться жизнью, а не страдать.
Как быстро промелькнул день! За окном наступили серебристые зимние сумерки, час пик, когда транспорт, переполненный пассажирами, натужно скрипя, звеня и грохоча, развозил их по домам; когда зажигались теплые огни в окнах квартир; когда прохожие ускоряли шаг, спеша в магазины, чтобы купить что-то на ужин; когда закрывались офисы и конторы и открывались ночные бары, рестораны и кафе. Ночная Москва начинала жить особой, не похожей на дневную жизнью – загадочной, полной разноцветных огней и шикарных автомобилей, запахов духов и шампанского, дорогих цветов и вечерних нарядов.
Клавдия выпила кофе, потом немного вина, постояла у окна, глядя на сверкающий в непроглядной тьме город, весь в снегу и лунном тумане, достала пакет с фотографиями и высыпала их на стол. На снимках – Вика с мужчиной кавказской внешности, Вика с высоким худым мужчиной, Вика с невысоким, элегантным, очень знакомым мужчиной. Этот мужчина похож на Кирилла. Впрочем, стоит ли себя обманывать? Это и есть Кирилл. Они с Викой обнимаются… целуются; они с Викой на борту небольшого речного судна, на диком пляже, в лесу у костра… Они смеются, счастливые, тесно прижавшись друг к другу; едят шашлык, пьют вино, танцуют… Много фотографий. Интересно, кто их сделал? Может быть, сама Вика? Она любила такие штуки. Клавдия нашла и несколько своих фотографий. Конечно, Вика устанавливала фотоаппарат, а потом занимала место перед объективом… Так все и было! Вика настолько не любила «чужих глаз», как она это называла, что купила фотоаппарат, специально приспособленный для того, чтобы снимать без посторонних, без «третьего», который лишний.
Были в конверте и фотографии других людей, снятых, скорее всего, тоже самой Викой. Ничего особенного: несколько влюбленных пар, какие-то вечеринки, загородные прогулки. И везде – подмечено и снято интимно-сокровенное, то, что обычно люди прячут и скрывают от посторонних глаз. Пара фотографий крупным планом запечатлела «голубую» любовь – два молодых человека в постели, в недвусмысленной позе. Один показался Клавдии смутно знакомым. Вроде бы… Нет! Наверное, показалось, что она где-то его видела. Может, в подземке, когда продавала газеты? Там столько народу проходило мимо за день, что любое лицо станет знакомым. В конце концов, все люди чем-то да похожи! Нет, как Клава ни старалась, так и не смогла вспомнить, где могла видеть это лицо. Скорее всего, он покупал у нее газеты. Или часто проходил по переходу.
Клавдия собрала фотографии, сложила их обратно в конверт и тщательно припрятала. Раз Вика держала их в камере хранения, у нее были на то веские причины.
Стало совсем темно. Маленькая настольная лампа с красным абажуром оставляла кухню погруженной в темноту. Клавдия думала о Кирилле и себе… о Кирилле и Вике… о телефонном звонке с предупреждением… Ей хотелось плакать. В конце концов, что было, то было. Каждый человек, живущий на этой земле, имеет прошлое. Оно просто есть, это прошлое. Но оно не должно мешать настоящему, а тем более – будущему. Вика мертва, ее больше нет, она Клавдии не соперница. Отчего же так мучительно сжимается сердце? Отчего Клава чувствует себя обманутой, преданной, как будто Кирилл изменил ей? Ведь он ничего не говорил ей о своих чувствах, ничего не обещал. Что это, ревность? Ревность к мертвой? Или вообще к любой женщине, на которую обращал или обратит внимание Кирилл? Глупость, безумие! Это ей совсем не нравится!
Неужели все-таки Кирилл убил Вику? На убийцу он не похож. Вернее, это Клавдии не хочется, чтобы он оказался убийцей. Но если это не он, то кто? Кто-то же сделал это? С какой целью? Из ревности? Судя по количеству мужчин, с которыми Вика имела интимные отношения одновременно, этот мотив мог быть вполне вероятным.
Увиденные фотографии взбудоражили Клавдию, раздразнили, пробудили ее воображение. Она представляла себе одну эротическую картинку за другой, злясь на себя, в бессилии переключиться на что-то другое, более серьезное. Все-таки Кирилл очень сексуален! Или это она испытывает к нему такое откровенное влечение? Стыд какой!
Надо отвлечься от навязчивых мыслей о Кирилле, о его прикосновениях, о том, что он – мужчина… Каков он в постели? Нет, это никуда не годится! Так можно заработать комплекс на сексуальной почве. Необходимо отвлечься! Клавдия решила действовать. А сейчас пора ложиться спать. Утром она сможет посмотреть на все по-другому.
Назад: Глава 17
Дальше: Глава 19
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий