Голландская могила

Глава 7. Догадки и домыслы

Позже редактор Опедал неоднократно будет рассказывать всем желающим, что не было в его долгой журналистской карьере на Шпицбергене минут хуже, чем те, что он пережил во время поездки на Птичий мыс в резиновой лодке. Хотя туман над Исфьордом немного рассеялся и погода стояла как раз такая, какая бывает в безветренный июньский день, воздух по-прежнему оставался холодным.
В воде повсюду плавали льдины. Море было тихим даже в устье Ис-фьорда, на выходе в открытое море. Сначала Опедал прибавил газу, и лодка запрыгала по воде со скоростью больше тридцати узлов. Однако вскоре она наткнулась на чуть притопленный и поэтому не заметный снаружи осколок льда. Столкновение было настолько сильным, что чудом удалось не перевернуться. После этого он сбавил скорость, так что до северной оконечности Земли Принца Карла добрался лишь к двенадцати.
Он направил лодку на каменистую отмель и накинул трос на выброшенные на берег брёвна. Опедал заглушил мотор и прислушался. Тишину здесь нарушали лишь тихий плеск волн и крики птиц, доносившиеся с птичьего базара, давшего название мысу.
Опедал огляделся. Прежде ему ещё не доводилось здесь бывать. Сказать по правде, редактора никак нельзя было назвать любителем отдыха на природе. Ему вдруг стало не по себе. Может, стоило принять предложение Томаса Карлсвика и взять его с собой? Но Опедал прекрасно понимал, что втягивать в это ещё и Томаса было бы нечестно. Узнав, что Опедал без разрешения побывал здесь, губернатор наверняка разозлится.
Если верить карте, старые голландские захоронения находились по ту сторону невысокого каменистого холма. Редактор зашагал наверх, пыхтя под тяжестью рюкзака с фотоаппаратурой. Да уж, его старый добрый «Хассельблад» иногда доставлял и неудобства.
Пока Опедал почти ползком взбирался по скользкому склону, он вспомнил, что оружия с собой не захватил. Даже ракетницы. Когда по ту сторону холма мелькнуло что-то серовато-белое, он вздрогнул, но это оказался всего лишь снег.
В конце концов он всё же добрался до захоронений. Уж это место ни с чем не спутаешь. С самого краю виднелся гроб с треснувшей деревянной крышкой. Импровизированное ограждение, сооружённое пассажирами, частично провисло, а листок бумаги валялся на земле. На нём по-английски было написано: «Приказом губернатора Шпицбергена…»
– Да поцелуйте меня в задницу… – пробормотал Опедал, – ничего противозаконного я не делаю, потому что это не полицейское заграждение. К тому же он прекрасно знал, что по возвращении в Лонгиер беспокоиться о законах ему придётся в последнюю очередь.
Он настроил фотоаппарат и сделал несколько снимков общего плана. Свет как раз был что надо: туман исчез, но солнце ещё не вышло из-за облаков.
Он решил немного осмотреться, а потом подойти поближе к гробу. А вдруг он найдёт всё остальное… Вот будет сенсация… Но туристы и впрямь неплохо прочесали окрестности. Земля вокруг была покрыта тонким слоем прошлогоднего мха, из которого местами торчали жалкие пожухлые пучки травы. Труп человека тут нигде не спрячешь…
Заглянув на всякий случай за большие камни, Опедал направился к могилам. Сначала он поживописнее разложил щепки от разбитой крышки гроба – так фото получатся интереснее. Потом он слегка разобрал гроб, так что стал виден лежащий в нём скелет. Выходило просто отлично! Опедал вдруг замер: а где, собственно, череп? Его надёжный источник сообщил, что голову нашли лишь благодаря драке, а причиной драки стал старый череп. Так куда же этот чёртов череп подевался?
Он осмотрел землю вокруг гроба, отбросил в сторону щепки и прочий мусор. Но черепа так и не нашёл. Странно… К нему вернулось то неприятное чувство, которое охватило его в самом начале. Опедал выпрямился и огляделся по сторонам.
Немного поодаль, на склоне холма, стоял старый домик, в котором располагались метеостанция и радиомаяк. Ему показалось или из трубы и правда поднимался тоненький столбик дыма? Неужели там кто-то есть?
Больше всего на свете Опедалу захотелось собрать аппаратуру, закинуть на плечи рюкзак и со всех ног броситься к лодке. Но редактор «Свалбардпостен» трусом не был. Он понимал, что больше ему никогда не доведётся побывать здесь в одиночку. Так что придётся ему дойти до домика и проверить. Он вдыхал прозрачный полярный воздух и вслушивался в потрескивание почвы у себя под ногами. Если в доме люди, то они непременно его услышат.
Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В полутьме он никого не увидел. В прихожей лежали мешки с углём и вязанки дров, а ещё стояли ящики со всяким оборудованием. Помимо прихожей в домике имелось лишь одно помещение, служившее одновременно кухней и спальней. В левом углу стояла печка, а позади на стене были прибиты жаростойкие панели. Печка была холодной. Вода, накапавшая внутрь через печную трубу, превратила пепел в съёжившиеся комочки. Справа, под единственным окном, стоял маленький обеденный стол, под которым притулились две табуретки. Возле стены выстроились две двухэтажные кровати, похожие на полки в шкафу. Вдоль других стен тянулись полки с расставленными на них кастрюлями, банками старых консервов и коробкой со свечами и спичками.
В комнате было светло, а ставни на окне открыты, хотя обычно их закрывали – иначе подбиравшиеся к жилью белые медведи разбивали окна. И людей в доме тоже не было. На кухонном столе под окном лежала гостевая книга, заложенная ручкой и словно готовая для записей. Последнюю заметку сделали поздней осенью. В ней было написано, что электрик, плотник и механик из Ню-Олесунна приезжали сюда на старой, принадлежавшей плотнику лодке. К концу заметки разобрать буквы было практически невозможно. Похоже, эти трое неплохо тут отдохнули.
На всякий случай Опедал сделал несколько фотографий комнаты и последней исписанной страницы в гостевой книге, а затем вышел на улицу. Сначала он хотел было прикрыть ставни, но потом решил оставить всё так, как было.
Собственно радиомаяк и метеостанция располагались в маленькой пристройке, но там ничего, кроме оборудования, не было. Редактор радовался, что домик оказался пустым, гордился собственной храбростью и по-прежнему удивлялся пропаже черепа. Однако теперь у него был почти готов основной материал для газеты и имелось несколько уникальных снимков, за которые газеты на материке с удовольствием заплатят.
Опедал зашагал к лодке. Вообще-то отсюда недалеко до Ню-Олесунна… Может, заглянуть и туда? Заодно и пообедал бы. Но потом он вспомнил про полевых инспекторов: если те догадаются, что он побывал на Птичьем мысу и сделал там снимки, то могут конфисковать плёнку. Он вздохнул. Если он хочет отправить плёнку в Тромсё самолётом, чтобы снимки появились уже в следующем номере «Свалбардпостен», то надо поспешить в Лонгиер.

 

Из служащих управления Хьелль Лоде первым узнал о том, что редактор Опедал отправился на Птичий мыс. Об этом ему рассказал случайно повстречавшийся в магазине знакомый, работавший на вышке в аэропорту. Но, к сожалению, случилось это уже после обеда.
– О нет! – воскликнула Анна Лиза, когда Хьелль донёс эту новость до сведения остальных. – И что нам теперь делать? Не можем же мы броситься за ним в погоню. Ты говоришь, он уехал с утра, да?
– Позвони домой губернатору. Пусть он берёт на себя эту ответственность. Иначе окажешься виноватой.
Всего через полчаса губернатор, хромая, прошагал к кабинету Анны Лизы.
– Я вот что хочу знать. Почему из наших людей никто не сел в резиновую лодку и не поехал следом? Вот, например, полевые инспекторы в Ню-Олесунне – ведь они-то за час туда добрались бы, верно?
– Да, но я думала… По прогнозу в Ню-Олесунне ожидается туман… А завтра здесь уже будет криминальная полиция. Я думала…
Губернатор стиснул зубы. Анне Лизе даже показалось, что они заскрипели.
– Ладно, сейчас уже ничего не изменишь. Отправь кого-нибудь на пристань, и как только Опедал причалит, конфискуйте все материалы. Особенно фотоплёнку, – он развернулся и направился к выходу.
– Может, отправим инспекторов из Ню-Олесунна охранять место?
– Поздно. Лучше позвони начальнику «Кингс Бей». Причаливать к берегу на Птичьем мысу запрещено. Надо сообщить об этом в Ню-Олесунне. Думаю, из Лонгиера туда вряд ли кто-то поедет, но на всякий случай обзвони всех, у кого есть лодки, – он вновь повернулся, но остановился. – Вообще-то знаешь что? Арестуйте Опедала. Закон-то он нарушил. И доставьте его ко мне.
Анна Лиза встревоженно смотрела на спину губернатора, не зная, что сказать.
– Мы же не можем… Люди подумают, что…
Но дверь за губернатором уже закрылась.

 

Опедал, стреляный воробей, давно изучил особенности жизни на Шпицбергене. Он понимал, что если ему надо, чтобы снимки появились в завтрашнем номере газеты, то переправить плёнку в типографию в Тромсё следует уже сегодня. Поэтому, вернувшись с Птичьего мыса, он не стал причаливать к городской пристани, а направил лодку к усыпанному галькой берегу Ис-фьорда неподалёку от аэропорта. Отсюда оставалось только быстро добежать до большого ангара, служившего залом регистрации на авиарейсы.
Опедал чуть не опоздал – когда он вбежал в зал вылетов, последние пассажиры уже направлялись к самолёту. Последним в очереди стоял консультант по связям с общественностью из управления губернатора. К нему Опедал и направился.
– Привет, Айкер. Слушай, не поможешь? Можешь взять вот эти плёнки и передать их одному человеку из типографии? Он тебя в Тромсё прямо в аэропорту встретит. Спасибо огромное! С меня ужин. Ну, это, конечно, когда вернёшься. Приглашаю вместе с супругой!
Опедал искренне надеялся потом отвертеться: жена Айкера была довольно унылой грымзой. Впрочем, сегодня она казалась доброй и довольной и даже поцеловала Опедала на прощание в щеку. И Айкер, и его жена были сама любезность. И конечно, Айкер обещал передать плёнки.
Редактор вернулся на берег, уселся в лодку и направился в гавань, где его встретил озадаченный Томас Карлсвик. Он рассказал, что Опедала разыскивает губернатор. Карлсвику позвонили из управления и страшно на него наорали – прямо по телефону. Причём, по мнению Карлсвика, совершенно несправедливо. В его обязанности не входит следить за теми, кто берёт напрокат лодки. Для него главное – получить лодку обратно. Потому что бывает, что лодки не возвращают. И поэтому хорошо, что у него все застраховано. Очень хорошо застраховано. По бумагам вообще выходило, что у него всё новенькое, только вчера с завода.
– Ну и ладно, – миролюбиво ответил редактор, – даже хорошо, что губернатор хочет со мной поговорить. Я тоже не против с ним побеседовать. Вот только не сейчас.
После утреннего телефонного разговора с управлением Кнут Фьель больше не получал никаких вестей из Лонгиера. Исполняя полученные указания, инспекторы конфисковали отснятые Роландом Фоксом плёнки. Сначала он яростно протестовал, но потом сдался и в конце концов попросил лишь, чтобы ему вернули плёнки, когда полиция сочтёт нужным. Кнут был не уверен, но подозревал, что фотограф, возможно, припрятал одну плёнку и хочет переслать её в редакцию своей британской газеты.
Исполнять должность надзирателей в Ню-Олесунне полевым инспекторам не хотелось. Они заходили на исследовательские станции, беседовали с учёными и зимовщиками, но чувствовали, что их приходу никто не рад. И говорили опрошенные неохотно. Общество Ню-Олесунна с трудом принимало посторонних. Полицейские и обычные граждане словно оказались на двух разных берегах.

 

На борту «Белого медведя» атмосфера накалилась сильнее всего. Тем не менее, туристы предпочитали остаться на судне. Начальник «Кингс Бей» предложил пассажирам сойти на берег и пожить в домиках, где обычно размещались приезжавшие в посёлок учёные – в начале лета постоянные жильцы ещё не заехали. Однако на борту пассажирам жилось спокойнее.
Ада Хемминг совсем расклеилась. Она почти полностью отказывалась от еды и, сидя на койке, пила лишь сладкий чай, который мать приносила ей из кают-компании. Роланд Фокс, к собственному удивлению, проникся чем-то вроде нежности к этому жалкому созданию с покрасневшим носом, которое выглядело крайне беспомощным.
Он постучал в дверь каюты Хеммингов и вошёл внутрь.
– Привет, а вот и я, – сказал он, обращаясь к лежащей на койке Аде, – ты как?
– А сами-то вы как думаете? – сердито спросила мать, расположившаяся на единственном в каюте стуле.
Он уселся на краешек Адиной койки.
– Может, тебе надо отвлечься? Ведь то, что случилось, к нам никакого отношения не имеет. Я сегодня после обеда собирался прогуляться до угольных отвалов возле горы Цеппелин и поснимать там немного. Говорят, там остались следы шахтёрской деятельности, хотя шахты закрыли больше тридцати лет назад. Но вроде как там даже можно разглядеть входы в разные шахты. Хочешь, пойдём со мной?
– Отличная идея! – воскликнула миссис Хемминг. – Мы бог весть, когда теперь отсюда выберемся. Они сказали, что надо подождать полицейских из криминальной полиции, а те приедут только завтра, да и то, если погода лётная. Мне уже осточертело сидеть на этой посудине, которая, ко всему прочему, ещё и никуда не двигается. Мы могли бы, например, заглянуть на мраморный рудник – он там, с другой стороны. Я бы много чего могла о нём написать в путеводителе.
– Полностью согласен, миссис Хемминг, – сам не веря собственным ушам, подхватил Роланд Фокс, – но давайте во всём искать и положительные стороны. Если хотите, могу сделать несколько снимков специально для вашей книги.
В обычной жизни этот знаменитый фотограф не отличался ни способностью, ни желанием находить в чём бы то ни было положительные стороны. Щёки у Ады покраснели, а на губах появилась слабая, но благодарная улыбка.
Во время прогулки к ним присоединились и супруги Тюбринг.
– Просто замечательно, – сказал Тюбринг, – нам полезно будет проветриться. Клара, давай сюда, я понесу, – он взял у жены объёмистую сумку и закинул её за плечи, как рюкзак, – мы прихватили с собой печенья, шоколадки и два термоса – один с кофе, а другой, естественно, с чаем. И ракетницу с дополнительным зарядом. А ещё запасной свитер и плёнку. Верно же, Клара? Пора наслаждаться жизнью!
Супруги Тюбринг часто ходили в походы и поэтому сразу стали лидерами их маленькой группы. Анетте они ничего не сказали. Они сошли на берег и быстро зашагали по посыпанной гравием дорожке – мимо маленьких разноцветных домиков, выстроившихся возле озера Сульванне, мимо старого, выкрашенного в красный цвет магазина и шахтёрского Дома культуры. Вскоре они оказались возле дорожного указателя, установленного рядом с загоном для собак.
Собаки – три разновозрастных кобеля далеко не чистых кровей, страдающие разной степенью глухоты, – не удосужились даже поднять головы. Чуть приоткрыв глаза, они взглянули на болтающих туристов, но решили, что у них есть занятия и поважнее – переварить еду и набраться сил к ночи, когда придётся лаять и скулить.
– Эта дорога ведёт к горе Цеппелин и старой шахте, – Пер Кристиан Тюбринг внимательно разглядывал небольшую туристическую карту, которую отыскал в какой-то брошюре, – а вторая дорога, вот эта, через мост, идёт в аэропорт. За аэропортом есть несколько мореновых холмов – там наверняка и окаменелости можно найти. По какой дороге двинемся?
После того как Роланд Фокс предложил ей сделать несколько снимков для книги, миссис Хемминг пребывала в благодушном расположении духа и не была расположена командовать. Однако никто больше ничего не предложил, поэтому в конечном счете решать вновь пришлось ей. И она выбрала дорогу к шахтам.
Стоя возле окна кухни, повар следил за группой туристов.
– А сейчас они пошли к шахтам, – сказал он, обращаясь к начальнику «Кингс Бей», сидевшему за разделочным столом, – и ружья ни у кого из них нет. Что они будут делать, если вдруг наткнутся на медведя?
– Но стрелять-то из них тоже вряд ли кто-то умеет, – ответил начальник, отхлебнув кофе из чашки. Ручки у чашки не было, а саму чашку он никогда не мыл, пряча за пакетами с мукой, которые стояли под подоконником. Этой чашкой никто больше не пользовался, и это означало, что зимовщики начальника любили и уважали. Повар чистил картошку и поглядывал в окно.
– Вот уже и к шахте подходят.
Начальник миролюбиво кивнул:
– Ну и ладно. Внутрь они всё равно не войдут – двери-то заперты.
Повар почистил ещё пару картофелин.
– Да, похоже, эту затею они оставили. Теперь пошли к Бреггербреену. А, нет – повернули. Видать, решили взглянуть на шахту Агнес-3.
Мирная атмосфера на кухне складывалась ещё и благодаря звукам – в котлах булькала вода, повар скрёб ножом картошку, а начальник «Кингс Бей» довольно вздыхал. Он взял печенье и обмакнул его в кофе.
– Почти подошли. Это ведь там сейчас крачки яйца высиживают?
– Ага, там… – начальник улыбнулся.
Крики атакующих крачек были слышны даже здесь, в столовой, по другую сторону дороги. Повар покачал головой. Да уж, не хотел бы он сейчас очутиться там, среди крачьих гнёзд. Нападая, птицы пронзительно кричали, яростно орудуя острыми клювами и осыпая незваных гостей экскрементами.
Повар отложил в сторону картофелину и наблюдал за тем, как туристы поспешно отступают, размахивая руками. Некоторые накрыли головы куртками, а другие покидали место едва ли не ползком.
– Мы всё равно ничего не смогли бы, – сказал начальник «Кингс Бей», – они забрались далековато, и предупредить их мы бы не успели. А им следовало внимательнее читать объявления. Там чёрным по белому написано, что заходить на гнездовья запрещено, – он поднялся, – ну что ж, спасибо за кофе. Пойду поищу врача.
Вскоре незадачливые путешественники уже стояли на пороге – кучка растрёпанных людей в изодранных и грязных куртках, с израненными головами и руками. Пострадавших провели в лазарет, где их встретил врач – он как раз прилетел из Лонгиера навестить знакомых. Врач промыл раны и заклеил их пластырем.
Тяжелее всех пришлось супругам Тюбринг – они шли первыми и сильнее других пострадали от крачьего гнева.
Обрабатывая разодранное темя Пера Кристиана, врач тихонько чертыхался и покашливал. Раны были неглубокими, но наверняка болезненными. «Пусть „Кингс Бей“ оплачивает теперь мои билеты, – думал врач, – я сюда не работать приехал».
После ужина инспекторы и супруги Роуз направились в служебный домик – выпить кофе и поболтать.
– Я тут немного поразмыслил, – сказал Роуз, – по поводу головы. Её отделили от тела не просто так. На это должна быть причина. Может, это сделали, чтобы сложнее было установить личность? Ведь, как правило, личность жертвы устанавливают именно по лицу.
Но Кнуту Фьелю не хотелось пускаться в догадки. Он считал, что им давно следовало съездить туда, где нашли голову. Однако соответствующих распоряжений из управления губернатора не поступало, и он решил не своевольничать.
– Других причин мне на ум не приходит.
Турбьёрн пододвинул к столу ящик и уселся на него.
– А может, остальные части тела тоже лежат где-то поблизости?
– Я же уже сказал, что нам давно пора туда съездить, – отозвался Кнут, раскачиваясь на стуле.
– Но мы всё там осмотрели, – возразила Эмма Роуз, – когда нашли голову.
В дверь постучали, и в комнату заглянул стюард Юхансен.
– Я принёс моё любимое арахисовое печенье, к кофе, – неуверенно начал он, сомневаясь, что ему здесь рады.
Инспектор Роуз задумчиво посмотрел на него и подвинулся, чтобы стюард уместился рядом с ним на узком диванчике.
– Хорошо, что вы пришли, – сказал инспектор, – по опыту знаю, что преступления обычно порождаются тем обществом, где совершаются. Повод может быть совершенно случайным, но глубинные причины, как правило, скрыты в обществе, где совершено преступление. А насколько я понимаю, в Ню-Олесунне вы знаете всех и вся?
– Вы всё о старом. Я вообще-то хотел кое-что ещё обсудить. В столовой тоже болтают об убийстве, рассказывают всякие страсти и пугают друг дружку, – стюард довольно улыбнулся и вытащил пачку табака.
– Да ты прекрасно знал, что мы тут именно это и обсуждаем, – не поверил Турбьёрн, – к тому же курить у нас запрещено.
Кнут смущённо отвёл глаза, а стюард расхохотался.
– И это мне говорит человек, который сегодня ночью на вечеринке на итальянской станции выкурил штук двадцать самокруток?! А потом ещё и зажевал табаком, потому что у новой поварихи только он и нашёлся? И который потом блевал у неё в ванной?
Всё это стюард сказал по-норвежски, поэтому Эмма Роуз перевела вопросительный взгляд со стюарда на Турбьёрна.
– О чём это вы?
– Турбьёрн прав. Я хочу что-то вам рассказать. Но… – стюард перешёл на английский, – вы должны мне кое-что пообещать. Не говорите, что узнали об этом от меня. Поговорите с плотником сами, ладно? Если люди узнают, что я рассказал кому-то о том, что мне самому сболтнули по пьяни, то вскоре в Ню-Олесунне меня начнут недолюбливать.
Он огляделся. Никто не ответил, и стюард продолжал:
– Вчера за завтраком я вам рассказал, что зимой проезжал мимо Птичьего мыса на снегоходе. Просто из интереса я попытался вспомнить, когда именно это было. На камбузе у нас есть календарь, в котором мы отмечаем, чьё сейчас дежурство, кто в отпуске и где мы находимся. И я установил, что ездил туда на выходных в начале марта – это было десятое и одиннадцатое, – он на секунду умолк и отхлебнул кофе, – в те же выходные плотник тоже ездил прогуляться. Я это запомнил, потому что сначала он просился поехать со мной. Они с машинистом сильно повздорили. Над плотником в мастерской часто подшучивают. Машинист дружит с электриком и механиком, и они то и дело придумывают всякую дурь, чтобы зацепить плотника. А тот слегка туповат. Но зато добрый.
– Значит, вы ездили туда не один? – уточнил Себастьян Роуз. – Вы это хотели сказать?
– Да нет же, я-то был один. Подождите, скоро я дойду до сути. Плотник, похоже, понял, что я хочу покататься в одиночку, поэтому поехал в Йенсебю – там на горе на берегу Конгс-фьорда стоит домик. Чтобы заночевать там, нужно сообщить заранее – иначе можешь приехать, а мест нет, и придётся тебе спать на полу. Вчера вечером я поговорил с плотником. И он подтвердил, что ночевал в Йенсебю в первые выходные марта. И ездил туда один.
– Но Йенсебю далековато от Птичьего мыса, – перебил его Кнут, – не сказал бы, что это какие-то особо ценные сведения.
– Да подожди ты, я не закончил ещё. Плотник добрался до избушки поздно вечером в пятницу. Он приготовил еду – зажарил в печке мясо, выпил пару банок пива, сварил кофе, заполировал коньяком. Посидел немного и пошёл спать. А потом его разбудил шум мотора. Плотник вышел и увидел, как со стороны ледника Конгсбреен с дикой скоростью мчится снегоход. И плотник посмотрел на часы. Было около пяти утра.
Турбьёрн вытащил карту местности и разложил её на столе.
– А разве через этот ледник можно проехать на снегоходе?
– Плотник говорит, что именно так всё оно и было. Человек на скутере. Появился со стороны ледника и проехал мимо Йенсебю. Плотник потом стоял и смотрел ему вслед.
– Это был кто-то из знакомых? – спросил Себастьян Роуз.
– Нет, когда на тебе костюм для скутера, тебя родная мать не узнает. Хотя плотник уверен, что это был мужчина. Но, возможно, это просто потому что женщину на скутере в тех местах, да ещё и в одиночку, вообще представить сложно. И, в целом, женщины более осторожны. Но он думает, что снегоход был новый, «Ямаха». Тёмный. Впрочем, таких скутеров много, так что это ни о чём не говорит.
В комнате воцарилась тишина. Издалека, с усыпанной гравием площадки перед столовой доносились голоса, а время от времени слышалось жужжание электростанции.
– Вот что странно, – спокойно продолжал стюард, дошедшей наконец до сути, – этот человек был не из Ню-Олесунна. В то время нас тут было довольно мало. Кто-то как раз тогда в отпуск уехал, а кто-то был в Лонгиере. И все мы знали, кто где находится. Те, кто поехал кататься на снегоходах, заранее забронировали места для ночлега. А все те, кто собирался участвовать в общем субботнем ужине, явились на ужин. Человек на снегоходе был не местным. Я проверил все списки – плотник прав. Тот человек с Конгсбреена был не из Ню-Олесунна.

 

Он одним из последних взял свой чемодан с багажной ленты и направился к выходу. Их ждал старый автобус с облупившейся краской и вмятинами на бамперах. Придерживая капюшон, он, ссутулившись, потащил чемодан по обледеневшей земле. В этот момент большой тяжелый рюкзак соскользнул с плеча, и человеку пришлось выпрямиться. Капюшон то и дело сваливался, и холод бил его в лицо.
В автобусе оказалось почти так же холодно, как на улице. Он сел возле полной женщины в куртке из тюленьей кожи и в натянутой на лоб кожаной шапке. Её лица почти не было видно, но глаза превратились в щёлочки – похоже, она ему улыбнулась.
Водитель дёрнул ручной тормоз и повернулся к пассажирам:
– Ну, что я вам скажу – добро пожаловать домой. Сегодня утром здесь было минус тридцать пять. Хотя для настоящих полярных волков это же ерунда, верно?
Пассажиры рассмеялись.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий