Голландская могила

Глава 23. Признание

Когда Кнут спустился по склону и припарковал снегоход, ему показалось, что в избушке никого нет. Но у северной стены стоял ещё один снегоход – чёрная «Ямаха».
Кнут слез со снегохода. Он совсем закоченел и с трудом сделал пару неловких шагов. На снегоходе он провёл несколько часов, останавливаясь лишь для того, чтобы дозаправиться. Казалось, его ноги превратились в бесчувственные колотушки, а пальцы в перчатках онемели от холода. Не выпуская из поля зрения дверь избушки, Кнут взглянул на часы. Впрочем, из избушки никто не выходил, и в окне тоже никого видно не было. Лишь на кухонном столе горели две свечки.
Но тот, кто находился внутри, вряд ли уже лёг спать.
Прежде чем подойти к избушке, Кнут немного замешкался. Стоя там, под освещённым луной небом, он почувствовал себя человеком, которого никто не звал. У него появилась глупая мысль сесть на снегоход и вернуться в Лонгиер. Теперь он уже сожалел, что поддался порыву и приехал сюда. Он преодолел весь долгий путь всего за несколько часов, но теперь окончательно выдохся.
Стало очевидным, что тот, кто находится внутри, не желает, чтобы его беспокоили. И за последние сутки Кнут всё больше убеждался в том, что знает почему. Но до окончательной разгадки было ещё далеко. Может, просто оставить его в покое – пусть доделывает то, зачем сюда явился? Да и кому вообще нужна разгадка? Почему бы ему просто не взять и не уехать отсюда? И пусть произойдёт то, чему суждено произойти. А он, Кнут, не станет вмешиваться. Но внезапно он вспомнил Хелену Йоост и её семью. Неужели эти убитые горем люди не имеют права выбрать, чего им больше хочется – разоблачить убийцу или забыть о нём?
Боль в ногах усиливалась, и Кнут двинулся к избушке. Он толкнул дверь, и до него вдруг донёсся звук, похожий на гул мотора. Хотя нет, это, наверное, просто дым гудит в трубе…
Он вошёл внутрь, где было совсем темно. Нащупав ещё одну дверь, от толкнул её и оказался в тоже довольно тёмной комнате, но смог заметить у окна силуэт губернатора Берга. Кнут остановился на пороге.
– А, это ты, Кнут… – лицо губернатора скривилось в натянутой улыбке, но в глазах была пустота. Неужели он боится?
– Да. Здравствуйте… – ответил Кнут, вслушиваясь в звуки собственного голоса.
– Зря ты приехал – я как раз собирался уезжать. Впрочем, может, кофе сначала выпьем? На улице собачий холод, а тут мы с тобой спокойно побеседуем и уладим все недоразумения.
У Кнута потемнело в глазах. Почему же губернатор не спросил, зачем он приехал? И не спросит, что он здесь делает? Их встреча представлялась Кнуту совсем иной. Но губернатор говорил так спокойно, словно только и ждал, что в эту морозную декабрьскую ночь в гости к нему заглянет Кнут. Словно и не было на стенах и мебели этих жутких бурых пятен…
Кнут уселся на стул – ничего не поделаешь, поворачивать назад уже поздно. Мужчина в углу крутил в руках большой чёрный револьвер. Кнуту показалось, что перед ним совершенно другой, незнакомый ему человек.
Но тут губернатор поднялся, улыбнулся и вновь стал похож на самого себя. Он положил револьвер на кровать у стены, взял с полки старомодную морскую кружку и налил в неё кофе из стоящего на печке кофейника.
– На вот, – он поставил кружку на стол, – выпей горяченького. Путь из Лонгиера сюда неблизкий, верно? А ты ведь недавно так сильно обморозился. И как только врачи тебя отпустили? Удивительно!
– Я сбежал. Они не знают, что я уехал. Я дождался, когда дежурная сестра выберет себе фильм и уйдёт смотреть кино.
Пока Кнут говорил, губернатор снова взял с кровати револьвер и посмотрел на Кнута взглядом, полным какого-то мрачного ликования.
– А тебе не кажется это странным? То, что ты так сбежал? За последние месяцы тебе сильно доставалось. Сначала серьёзное сотрясение мозга, затем обморозился и долго находился без сознания. Может быть, все эти неприятности нанесли твоему здоровью непоправимый ущерб? Возможно, разум у тебя слегка затуманен? И тебе привиделось бог весть что?
В домике было очень душно, Кнут расстегнул молнию на комбинезоне и освободил руки.
Ноги разболелись ещё сильнее, чем на морозе. Но именно сейчас он даже был благодарен этой боли. Его разморило, и на него накатывала дремота. Происходящее казалось нереальным. Может, он и вправду всё придумал? И ведь ни с кем не поделился своими подозрениями… Стоп – а как же эти бурые пятна? Откуда они взялись? Губернатор перехватил его взгляд.
– Знаешь, это была шальная пуля, – тихо проговорил Берг.
Признание. Кнут прикрыл глаза, понимая, что надеялся услышать что-то другое, что развеяло бы его подозрения и превратило их в плод больной фантазии.
– Я не желал зла тому голландскому пареньку. С чего бы – я его вообще прежде не встречал. То, что произошло, – просто несчастный случай. И если даже против меня завели бы уголовное дело, то суд меня бы оправдал. Ты же знаешь меня, Кнут. Знаешь, что я ничего никогда не нарушаю. Я даже в неположенном месте ни разу в жизни не парковался.
Кнут подумал, что пришло время задать вопрос. Похоже, губернатор именно этого и ожидал.
– Но что же произошло? Почему вы не сообщили о несчастном случае? Поехали бы в управление и рассказали всё, как было. Или позже, когда сюда приехали полицейские из Осло… Как же так – вы всё время притворялись… – у него никак не получалось сосредоточиться. Ему очень хотелось услышать логичное объяснение случившегося. Объяснение, которое он мог бы принять и жить с ним дальше и о котором можно было бы рассказать всем остальным.
Перед глазами у Кнута всё поплыло. Ему лось, что в домике стало ещё жарче, но губернатор подошёл к печке и подбросил ещё угля. Неужели он замёрз здесь, в такой жаре?
Губернатор Берг взял чашку с кофе и грустно взглянул на Кнута.
– Этому есть объяснение, – сказал он, – естественное и логичное. Но нужно ли оно тебе? Разве моего слова недостаточно? Для тебя будет лучше, если ты больше ничего не узнаешь. Пожалей себя! Поверь мне, у меня действительно были все основания разозлиться. Нет, даже прийти в ярость.
Он посмотрел на дно кофейной кружки.
– Ты что? Не веришь мне? – мягко спросил он. – Давай просто обо всём забудем, а? Мы ведь с тобой толком друг друга даже и не знаем. Может, даже и подружиться могли бы. Мы с тобой. Как думаешь? И то, что ты сюда приехал, могло бы нас сблизить. Пусть даже ты и явился без приглашения. Впрочем, этого же никто не знает. А здесь, кроме нас двоих, никого больше нет. Так что со стороны может показаться, что всё было спланировано заранее и что поэтому ты и сбежал из больницы.
Он умолк, но, поскольку Кнут ничего не ответил, губернатор вновь заговорил:
– А кстати, ты знаешь, что я именно тебя вижу своим преемником на губернаторском посту?
Это окончательно добило Кнута.
– Что? Меня в губернаторы? Вы что, издеваетесь? Я ведь только начал у вас работать. Новички вроде меня губернаторами не бывают.
Губернатор закрыл глаза и быстро проговорил:
– Нет, конечно же, не сейчас. Я совсем не об этом. Я и сам собирался ещё несколько лет поработать и только потом уходить. – То, что Кнут так резко перебил его, вывело Берга из равновесия. – Ну что, ждешь подробностей? Ладно. Хотя не исключено, что ты об этом пожалеешь. Но видит Бог, я сделал всё, чтобы тебя уберечь.
Он выпрямился. Теперь перед Кнутом сидел совершенно другой человек – полный трагизма, жертва неизбежной драмы. Человек, вызывающий жалость, но и поражающий храбростью и решительностью. Человек, молящий о прощении и защите и стремящийся разделить свою тайну с другим.
– Как-то вечером в середине марта я поехал на снегоходе сюда, в дом моего деда. Предыстория тебе наверняка известна. Мой дед, Рафаэль Берг, был легендарным промысловиком. Равных ему на Шпицбергене не было – ни до него, ни после. Ещё совсем мальчишкой я часто слышал, что похож на него. Я унаследовал его лицо – узкое и вытянутое – и его каштановые волосы. И, как говорят, его темперамент. Он умер всего за несколько месяцев до моего рождения. Однако он завещал мне этот домик, всё его содержимое и свои дневники. Конечно, всё это можно было бы превратить в музей. Вот когда я закончу работать на Шпицбергене и вернусь к семье, тогда… – он будто смаковал каждое слово, пробовал его на вкус. – Как я уже сказал, из Лонгиера я поехал по льду фьорда. Поездка получилась просто потрясающей. За несколько дней до этого выпал снег и было морозно. По-моему, температура упала даже ниже тридцати градусов. Я надел маску, а поверх толстых шерстяных перчаток – ещё и снегоходные. Но я всё равно заехал по дороге в маленькую избушку погреться. Названия той зимовки я не помню, да это и не важно. Конечно же, домик пустовал. Я растопил печь и поел горячего супа. Там я просидел около часа и даже подумывал заночевать, но это было бы странным, ведь до «Кэмпа Рафаэль» ехать оставалось какие-то полчаса.
Кнут слушал его монотонный рассказ молча, но теперь ему захотелось вдруг сказать, что избушка называется вовсе не «Кэмп Рафаэль» и что это название придумал сам губернатор. Однако сейчас опасность угрожала самому Кнуту, и поэтому он промолчал.
– Я страшно устал, но уложился в то время, которое запланировал. Доехал без проблем. Не было никаких сложностей. Лёд на Кросс-фьорде был толщиною в метр, а по пути я не увидел ни полыньи, ни торосов. Лёд лежал гладко до самой кромки – точь-в-точь паркет в гостиной, – губы у Берга обиженно скривились. – Наконец я добрался до места. Я поднялся вверх по берегу и сразу же понял, что что-то не так. Из трубы шёл дым, а у стены стоял старый снегоход «Поларис». Подумать только – «бензиновую бомбу» прямо к дому приткнуть! Так что я сразу сообразил, что это чужак, да ещё и неопытный. Я зашёл внутрь и чуть в обморок не упал от того, что увидел. Просто невероятно! Турист, невежа, не научившийся уважать других! Я дар речи потерял. То, что я увидел, мне никогда не забыть.
Он умолк. Капли пота стекали у Кнута по шее и дальше по позвоночнику. Ему страшно хотелось снять комбинезон, но шевельнуться он не осмеливался.
Губернатор, не отрываясь, смотрел на него, заново переживая события той далёкой мартовской ночи.
– Он был высокий, со светлыми волосами и достаточно крупный. И стоял вон там. Да, прямо здесь. Он вырывал страницы из дневника моего деда и бросал их в печь. Внутри был полный разгром. На полке стояли старые консервные банки – так он и их открыл. А ведь я хранил их не для еды, нет. Столетние консервные банки – я расставил их на полке просто так. Давным-давно в них проделали дырки, так что содержимое уже давно высохло. А он вскрыл их и выбросил – сложил в старую тюленью шапку, которую мой дед сшил своими руками. Жил здесь, как хозяин, свинячил, мусорил. И никакого уважения, – губернатор вновь замолчал, и в комнате повисла тишина. Берг молча шевелил во рту языком, будто жевал что-то, но никак не мог проглотить.
Наконец он продолжил:
– Признаюсь, я очень разозлился. Я наорал на него и потребовал немедленно выметаться из избушки. Сказал ему, что это частная собственность и что ему придётся возместить ущерб от взлома. Но возместить стоимость утраченного было, конечно, невозможно. Дневники – они были бесценными. Я даже копии не успел сделать.
– Но он ведь не понимал вас. Он не говорил по-норвежски.
– А я, естественно, говорил по-норвежски. Я норвежец. И дом норвежский. Непонятно, что он вообще тут забыл. Как оказалось, я забыл задвинуть засов на двери. Но ведь он не имел никакого права… А потом он начал вести себя как сумасшедший. Орал и махал руками. Я испугался. Я не понимал ни единого его слова. Он, похоже, пытался меня выгнать. Прогнать меня! Из моего собственного дома! В конце концов он заговорил по-английски, но что именно, было не разобрать. Я вытащил револьвер, прицелился и приказал ему выйти.
Кнут понимал, что лучше промолчать, но не удержался:
– Ведь он не говорил по-норвежски. Он был голландцем и разговаривал с вами на своём родном языке. Вы приехали поздним вечером, на улице было темно и холодно. И когда вы ворвались в дом, он наверняка ужасно испугался.
– Испугался? А знаешь, что он сделал? Тут возле печки стоял топор, так он схватил его и пошёл на меня. Я нажал на курок машинально! Понимаешь?! Это же не автоматический револьвер… Кажется, всё именно так и было… Он пошёл на меня с топором. Он напал на меня. Это был несчастный случай. Я не хотел… Я что, не имею права защищаться? Тот парень как с цепи сорвался. Должно быть, от полного одиночества у него крыша поехала. Он напал на меня с топором. Да меня любой суд оправдает!
– У вас в руках был револьвер. И вы в него целились. А слов ваших он не понимал.
Губернатор снова поменялся в лице. От уважаемого начальника, с достоинством просящего о понимании, не осталось и следа. Оскорблённый владелец дома, разграбленного вандалом, тоже исчез. Внезапно губернатор Берг начал всхлипывать. Щёки покраснели, но глаза прояснились. Он вновь стал похож на самого себя. Измученный бедняга, запертый в созданном им самим аду.
В печи потрескивал уголь, в трубе гудело. Похоже, ветер усиливался – внезапно и быстро, как обычно и бывает в Арктике. Что-то ударило в стену, как будто бы кто-то стучался, прося пустить его внутрь.
Губернатор заплакал. Но это был необычный плач. Кнут подумал, что в жизни не видел ничего неприятнее. Губернатор всхлипывал, и его трясло. Из безвольного рта тонкой струйкой потекла слюна.
– Кровь, кровь повсюду… И на мне тоже, такая тёплая и мерзкая… На кровати, на стенах. И только тогда он отбросил топор и схватился за горло. Он закричал. «Help!» или «Hilfe!», или что-то вроде того, я не разобрал. Он сначала просто хватался за горло руками, потом попытался обмотать шею рубашкой, но кровь текла между пальцами… Потом он опустился на колени. И так смотрел… Умолял… Но что я мог поделать? Пуля попала точно в горло и перебила сонную артерию. Ему никто бы не помог, даже если бы мы вдруг оказались в Лонгиере, прямо в больнице. И всё это время он с меня глаз не сводил, а потом упал на пол и перестал хвататься за горло. Повсюду была кровь. Он лежал на полу и несколько минут бился в конвульсиях. Я не выдержал и вышел на улицу.
Губернатор Берг раскачивался на стуле, задыхаясь и хватая ртом воздух, но не останавливался.
– Небо было ясное. Светила луна. Но звёзды всё равно были ещё ярче. А ты когда-нибудь наблюдал за звёздами в ночном полярном небе? Восхитительное зрелище. Я думал, что если уеду оттуда, то забуду всё, что случилось в доме, и запомню только звёзды. Но это, конечно, невозможно – это я понимал. Надо было вернуться в Лонгиер и сообщить о несчастном случае. Никто бы не осудил меня. Это был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Но в домике остались мои шапка и перчатки. Когда я только приехал, то положил их на стул. Как раз на тот, на котором ты сейчас сидишь. Пальцы и уши у меня дико замёрзли. Без шапки и перчаток ехать я не мог. Поэтому я вернулся, чтобы забрать их. Тот молодой мужчина неподвижно лежал на полу, мёртвый. В избушке было очень тепло и уютно. Я сел – хотел немного обогреться. Именно тогда я всё понял. Признайся я, что убил человека, пусть даже и случайно – и меня наверняка оправдали бы. Но на карьере можно было бы поставить крест. Во всяком случае, о должности губернатора сразу стоило забыть. Какой позор – ты представь только! А моя жена?! Как же она? Она занимается политикой в Аскере. Её карьере тоже пришёл бы конец, а уж этого допускать было никак нельзя. Пусть это был несчастный случай – меня всё равно считали бы убийцей. Если уж рассказывать о случайном выстреле, то скажу, что этот парень сам застрелился – так я решил. Я заметил в углу старый маузер. Он наверняка привёз его из Лонгиера. А что, если подстроить всё так, будто он выстрелил сам в себя? А что, если это вообще самоубийство? Ведь ясно, что у него крыша поехала. Если бы мне только удалось воплотить эту идею, то можно было спокойно ехать домой и сообщить об ужасной находке в моём собственном домике. Но только так, чтобы сам я оставался вне подозрений. Однако возникла одна маленькая проблема. Свинцовая пуля – она не совсем обычная. Такого револьвера, как у меня, больше ни у кого на Шпицбергене нет. Найдут пулю – и поймут, что я причастен к этому несчастному случаю. Поэтому мне надо было отыскать пулю первым. Такие свинцовые пули – мягкие. Они оставляют на теле серьёзные раны, но при соприкосновении с чем-то твёрдым сильно деформируются. Я начал осматривать стены и всё, что на стенах висело. Тот человек лежал на полу с открытыми глазами. Он был мёртв, но взгляд его будто обжигал меня. Я заставил себя опустить его веки, и мне стало легче. Вот только пули нигде не было. В конце концов я догадался – она застряла у него в горле! – лицо губернатора медленно искажалось зловещей гримасой. – До сих пор не пойму, как я это сделал. Но я сел на пол, прямо в лужу крови, и перевернул его. Мне тяжело пришлось – он был почти неподъёмный. На шее у него открытой раны я не увидел. Там была только небольшая отметина от пули. Я подумал, что пуля застряла внутри. Вот если бы её вырезать… Я подумал, что маузер… Ну, ты понял, да?
Я достал свой нож, тот, что всегда ношу с собой на ремне. Но пули не нашёл. Я ковырнул глубже и вдруг догадался: видно, пуля застряла в шейных позвонках. Да, скорее всего, так оно и есть. Я сидел на полу, прямо в крови. И кровь начала издавать запах – такой неприятный, сладковатый… Не очень сильный, но отвратительный, да… Это оказалось непросто. Тебе, может, и не верится, но сила для этого нужна немалая. Но пулю просто необходимо было вытащить. Если бы её нашли, то сразу поняли бы, что убили его из моего револьвера. На Шпицбергене такие патроны только у меня. И многие видели, что я ношу револьвер на ремне. Большинство, полагаю, мне даже завидуют. Легендарный револьвер, – он гордо улыбнулся, прервав на секунду свой жуткий рассказ.
Они немного посидели молча.
– Нужно было вытащить пулю, – вновь заговорил губернатор, – назад пути не было. Ведь теперь на шее у него была рана… Я вонзил нож ещё глубже и попытался выковырять пулю, и тут он внезапно вздрогнул. По телу его пробежала судорога… Это было ужасно. Казалось, что он всё ещё жив. Я крепко держал нож, но теперь на шее появился большой порез. Теперь история про выстрел из маузера никуда не годилась – от выстрелов такие раны не появляются. Это я прекрасно понимал… А он всё дёргался и бился. Неужели он по-прежнему жив? Я испугался. Дикий страх охватил меня. Может, именно так с ума и сходят? Или этот кошмар мне просто привиделся? Он лежал на полу и дёргался, с почти отрезанной головой… Почему же он не умер? А потом… Не знаю, что на меня нашло… Наверное, я… Нет, не знаю. Я взмахнул ножом и отрезал ему голову. И увидел пулю. В шейном позвонке. Я вытащил её и положил в карман.

 

На мгновение Кнуту показалось, будто бы он спит. Будто невыносимая духота, монотонный голос и жуткий рассказ – всё это во сне. А потом вдруг голос стих. Тишина длилась долго.
Он поднял голову и увидел блестящие глаза губернатора. Тот улыбался.
– Хочешь на неё взглянуть? Она у меня здесь, в кармане, – прошептал он, словно доверяя Кнуту свою самую драгоценную тайну.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий