Одиночество Титуса

Глава шестьдесят девятая

А между тем Титус, чьи странствия в поисках дома и себя самого провели его через множество климатов, лежал без чувств в сером доме, прохладном и тихом, доме, хранительная сень которого приняла его, тогда уже бредившего в горячке.
Лицо юноши, живое и ясное при всей его неподвижности, покоилось на белой подушке, наполовину в ней утопая. Глаза были закрыты, щеки горели, горячий лоб покрывала испарина. Вокруг стояла высокая, зеленая, сумрачная и безмолвная комната. Шторы были опущены, отчего казалось, будто комната находится где-то в подводном царстве.
За окнами комнаты простирался огромный парк, на юго-восточной оконечности коего безумным блеском воды терзало взор (при всей своей удаленности) озеро. За ним, почти уж на горизонте, вставала фабрика. Она раздирала небо, вздымаясь сотнями уступов, – истинный шедевр архитектуры. Ничего этого Титус не знал, поскольку мир его ограничивался ныне пределами комнаты.
Не знал он и того, что в изножье его кровати сидит, чуть воздев брови, дочь ученого.
Да оно было и хорошо, что Титус не мог различить в горячечной мгле эту девушку. Потому что, увидев, он не скоро забыл бы ее. Безукоризненная фигура. Неописуемо насмешливое лицо. Современная девушка. Олицетворение красоты нового типа. Каждая черта ее была совершенна сама по себе и, однако ж, казалась (на заурядный взгляд) помещенной не там, где следовало. Огромные, серые, как грозовое небо, глаза были расставлены уж слишком широко, и все-таки не настолько, чтобы это заметить сразу. Скулы были туги и прекрасно очерчены, а нос, при всей его прямизне, отчего-то прямым не выглядел, а представлялся, напротив, сегодня вздернутым, завтра орлиным. Что же до губ, они казались дремотными существами, способными менять, как хамелеон, окраску (если и не по собственной воле, то по первому капризу их обладательницы). Нынче губы отливали в тона очень бледной сирени. Когда девушка говорила, они подавались назад, к маленьким белым зубкам, и слова спархивали с них подобно безвольным, гонимым ветром лепесткам. Округление ее подбородка напоминало острый конец куриного яйца, а сам он выглядел в профиль упоительно маленьким и беззащитным. Голова так сидела на шее, а шея так поднималась от плеч, что это приводило на память акробатический номер, и все причудливое своеобразие черт девушки, по видимости несочетаемых, сходясь воедино, создавало лицо совершенно неотразимое.
Издалека, снизу, долетели голоса, выкликающие, перекликающиеся, – дом сегодня был полон гостей.
– Гепара, – звали они, – где ты? Мы едем кататься.
– Вот и ехали бы! – процедила сквозь прелестные зубки Гепара.
Двумя этажами ниже перегнулся через перила лестницы высокий светловолосый мужчина.
– Поехали, Гепара, – крикнул он вверх. – Твоего пони мы уже оседлали.
– Так пристрелите его, – пробурчала девушка.
На миг она отвернулась от Титуса, при этом черты ее, расположившись в пространстве по-новому, словно вступили в новые отношения… и сотворили новую красоту.
– Оставьте ее, – закричали внизу сразу несколько девиц, по опыту знавших, что присутствие рядом Гепары большой радости им не сулит. – Не хочет она кататься… сама нам сказала, – голосили они.
Гепара молчала. Она сидела, вытянувшись в струну и не сводя с юноши глаз.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий