Завтрак для чемпионов, или Прощай, черный понедельник

Глава одиннадцатая

Двейн Гувер проспал в новой гостинице «Отдых туриста» до десяти часов утра. Он прекрасно отдохнул. Он заказал Завтрак Номер Пять — при гостинице был отличный ресторан, который назывался «Ату его!». Прошлым вечером все гардины были задернуты. Теперь их раздвинули во всю ширь. И солнечный свет хлынул внутрь.
За соседним столом, в таком же одиночестве, сидел Сиприан Уквенде, нигериец из племени индаро. Он просматривал разнесенные по рубрикам объявления в одной из газет Мидлэнд-Сити «Горнист-обозреватель». Ему нужно было жилье подешевле. Пока он осваивался, главная окружная больница в Мидлэнд-Сити оплачивала его счета в гостинице, но в последнее время там что-то забеспокоились.
Ему нужна была еще и женщина или, скорее, целый гарем — пусть бы они ублажали своего повелителя. Его так и распирали страсти и гормоны. И он тосковал по своим родичам-индаро. Там, на родине, он мог перечислить поименно шестьсот родичей.
Лицо Уквенде было совершенно бесстрастно, когда он заказывал Завтрак Номер Три с тостами из пшеничного хлеба. Но под этой маской таился молодой парень, которого поедом ела тоска по дому, и к тому же он почти дошел до ручки от распаленной похоти.
Двейн Гувер сидел на расстоянии всего шести футов от Уквенде, уставившись в окно на забитую машинами и залитую солнцем автостраду. Он сознавал, где находится. Вот знакомый кювет, отделяющий стоянку при гостинице от автострады, — бетонный желоб, по которому инженеры пустили Сахарную речку. За ним — знакомый барьер из упругой стали, чтобы грузовые и легковые машины не сваливались в Сахарную речку. За ним проходили три знакомые полосы, по которым движение шло на запад, и дальше — знакомая разделительная полоса, поросшая травой. После нее шли три знакомые полосы на восток и потом — снова знакомый заградительный барьер из стали. Дальше был знакомый аэропорт имени покойного Вилла Фэйрчайлда, а еще дальше за ним — знакомые поля и луга.
Да, за окном все было плоским донельзя — плоский город, плоские пригороды, плоский округ. Когда Двейн был еще малышом, он думал, что почти все люди живут на плоской земле без единого деревца. Он воображал, что океаны, и горы, и леса сохранились только в заповедниках и национальных парках. В третьем классе маленький Двейн нацарапал сочинение, где доказывал, что необходимо создать национальный парк в излучине Сахарной речки — единственного сколько-нибудь заметного «водохранилища» в восьми милях от Мидлэнд-Сити.
И Двейн произнес название этой знакомой речки про себя, чтобы никто не слышал: «Сахарная речка».
Теперь Сахарная речка, у той излучины, где, по мнению маленького Двейна, следовало разбить национальный парк, была всего в два дюйма глубиной и пятьдесят ярдов шириной. А вместо национального парка там устроили Мемориальный центр искусств имени Милдред Бэрри. Он был очень красивый.
Двейн нащупал свой лацкан, а на нем — значок. Он отколол его, потому что совершенно не помнил, что там написано. Вот что было написано на этом значке:
Время от времени Сахарная речка разливалась. Двейн помнил, как это бывало. На такой плоской местности вода, разливаясь, представляла удивительно красивое зрелище. Сахарная речка бесшумно выходила из берегов и расстилалась широкой гладью, в которой без всякого риска могли плескаться дети.
По этой зеркальной глади местные жители сразу замечали, что живут в долине. Они считали себя «горцами», так как жили на склонах холма, который повышался на целый дюйм с каждой милей, отделяющей город от Сахарной речки.
Двейн снова неслышно произнес это название: «Сахарная речка».
Двейн кончил завтракать и стал надеяться, что его душевная болезнь прошла, что перемена места и спокойный ночной сон вылечили его.
Дурные вещества, не вызывая у него никаких странных явлений, позволили ему пройти через гостиную и коктейль-бар, который еще не открывался. Но когда он вышел из боковой двери коктейль-бара и ступил на асфальтовую прерию, окружавшую и его гостиницу, и принадлежащую ему контору по продаже автомобилей «понтиак», он обнаружил, что кто-то превратил асфальт в некое подобие трамплина.
Асфальт пружинил под ногами Двейна. Он прогнулся под тяжестью Двейна гораздо ниже уровня земли, потом поднял его немного вверх. Двейн оказался в неглубокой как бы резиновой ямке. Он сделал второй шаг в сторону своей конторы. Он снова опустился, снова поднялся немного вверх и опять оказался в новой ямке.
Он стал озираться кругом — не видит ли кто-нибудь, что с ним творится? Обнаружился единственный свидетель. Сиприан Уквенде стоял на краю ямки и не проваливался. И Уквенде, невзирая на необычайное состояние Двейна, только сказал:
— Славный денек.
Двейн перескакивал из ямки в ямку.
Так он прочмокал до стоянки подержанных машин.
Он стоял в ямке, поднял глаза — и перед ним оказался второй чернокожий. Этот молодой человек протирал тряпкой темно-коричневый «бьюик» модель «Скай-ларк» 1970 года. Одет он был совсем не для такой работы. На нем был дешевый синий костюм с белой рубашкой и черным галстуком. И вот еще что: он не просто протирал машину — он ее надраивал до блеска.
Молодой человек продолжал драить машину. Потом он ослепительно улыбнулся Двейну и снова принялся наводить блеск на машину.
Все это объясняется довольно просто: молодого чернокожего только что выпустили из исправительной колонии для взрослых в Шепердстауне. Ему нужно было немедленно найти работу, чтобы не подохнуть с голоду. И теперь он показывал Двейну, какой он лихой работяга.
Он с девяти лет скитался по сиротским приютам, детским колониям и по тюрьмам всякого рода. Теперь ему было двадцать шесть лет.
Наконец-то он свободен!
Двейн принял молодого человека за плод галлюцинации.
Молодой человек старательно начищал автомобиль. Жизнь ему ничем не светила. У него почти не было воли к жизни. Он считал, что планета — жуткое место и что его не должны были посылать сюда. Где-то произошла ошибка. У него не было ни друзей, ни родных. Его все время перегоняли из клетки в клетку.
Он знал название лучшего мира, и этот мир ему часто снился. Название было тайной. Его бы засмеяли, вздумай он произнести его вслух, настолько это название было ребяческое.
Стоило молодому чернокожему скитальцу по тюрьмам захотеть — и он мог увидеть это название в любую минуту. Оно вспыхивало огоньками-буквами в его мозгу. Вот как оно выглядело:
У него в бумажнике хранилась фотография Двейна. На стенах его камеры в Шепердстауне тоже висели фотографии Двейна. Достать их было нетрудно, потому что улыбающаяся физиономия Двейна с его девизом красовалась на всех объявлениях, которые он давал в местной газете. Фотография менялась каждые полгода. Девиз оставался неизменным в течение двадцати пяти лет.
Вот какой это был девиз:
СПРОСИ ЛЮБОГО —
ДВЕЙНУ
МОЖНО ВЕРИТЬ.
Бывший арестант еще раз улыбнулся Двейну. Зубы у него были изумительные. Зубоврачебное обслуживание в Шепердстауне было первоклассное. Еда — тоже.
— Доброе утро, сэр, — сказал Двейну молодой человек. Он был ужасающе наивен. Ему еще так много предстояло узнать. Например, он совсем ничего не знал о женщинах. Франсина Пефко была первой женщиной, с которой он заговорил за последние одиннадцать лет.
— Доброе утро, — сказал Двейн. Он сказал это очень тихо, чтобы не было слышно поодаль — на тот случай, если он беседует с галлюцинацией.
— Сэр, я с большим интересом читал ваши объявления в газетах, и ваши объявления по радио тоже доставляли мне большое удовольствие, — сказал бывший арестант. Весь последний год в тюрьме он был одержим одной мечтой: настанет день, когда он поступит на работу к Двейну Гуверу и будет жить-поживать, добра наживать. Это и будет настоящей волшебной страной.
Двейн ничего не ответил, и молодой человек продолжал:
— Я очень старательный, сэр, сами видите. Я слышал о вас только хорошее. Я думаю, добрый господь предназначил мне работать на вас.
— О-о? — сказал Двейн.
— У нас имена очень похожие, — сказал молодой человек, — это добрый господь нам знак подает.
Двейн Гувер не стал спрашивать, как его зовут, но молодой человек и так ему сказал:
— Меня зовут Вейн Гублер, сэр, — сияя, сообщил он. Повсюду в районе Мидлэнд-Сити это была самая обычная фамилия для черномазых — Гублер.
Двейн Гувер разбил сердце Вейна. Гублера: он неопределенно покачал головой и пошел прочь.
Двейн вошел в свой демонстрационный зал. Земля под ним больше не пружинила, но зато он увидел нечто совершенно необъяснимое: сквозь пол демонстрационного зала проросла пальма. Дурные вещества Двейна заставили его начисто забыть про Гавайскую неделю. Ведь и эту пальму Двейн придумал сам. Это был спиленный телеграфный столб, обернутый рогожами. На верхушке столба были прибиты гвоздиками настоящие кокосовые орехи. Из зеленого пластика вырезали нечто вроде пальмовых листьев.
Пальма так ошеломила Двейна, что он чуть не сомлел. Потом он огляделся и увидел, что все кругом усеяно ананасами и укулеле.
И вдруг он узрел нечто совсем невероятное. Его главный агент, Гарри Лесабр, с опаской приближался к нему, облаченный в светло-зеленое трико, соломенные сандалии, юбочку из травы и розовую фуфайку такого вида:
Гарри весь уик-энд обсуждал с женой: догадался ли Двейн, что Гарри — любитель наряжаться в женское платье, или не догадался. Они пришли к заключению, что у Двейна не было ни малейшего повода подозревать такие склонности. Гарри никогда не заговаривал с Двейном о женских тряпках. Он ни разу не участвовал в конкурсе красоты для травести и вообще, не в пример многим травести в Мидлэнд-Сити, не вступал в большой Клуб травести в Цинциннати. Он никогда в жизни не посещал местный бар, где встречались травести. Бар находился в подвале фэйрчайлдовского отеля и назывался «Наш старый добрый погребок». Никогда он не менялся стереофотографиями с другими травести, никогда не подписывался на их журналы.
Гарри и его жена решили, что никакого намека в словах Двейна не было и что Гарри лучше почуднее нарядиться на Гавайскую неделю, а то как бы Двейн его не выставил.
И вот Гарри предстал перед Двейном, порозовев от страха и волнения. В этот миг он чувствовал себя расторможенным, прекрасным, обаятельным и свободным от всего.
Он приветствовал Двейна гавайским словом, которое значило одновременно и «здравствуй» и «прощай».
— Алоа! — сказал он.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий