Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4

Глава 3

Ангел не хочет мне рассказывать, что сталось с моими друзьями, с нашей дюжиной, с Мэгги. Говорит только, что все умерли, а я должен записать свою версию событий. А — и еще травит бессмысленные ангельские байки. Как Гавриил однажды исчез лет на шестьдесят и его нашли на грунте — прятался в теле человека по имени Майлз Дэвис. Как Рафаил ускользнул с небес в гости к Сатане и вернулся с какой-то штукой под названием «сотовый телефон». (В преисподней, очевидно, сейчас все с такими ходят.) Разиил смотрит телевизор и, когда показывают землетрясение или торнадо, говорит:
— Я таким однажды уничтожил целый город. У меня получилось лучше.
Я уже захлебываюсь в этой ангельской трепотне, но о своем времени знаю только то, что видел собственными глазами. А когда по телевизору поминают Джошуа под его греческим именем, Разиил переключает канал, чтобы я не успел ничего понять.
Он никогда не спит. Только следит за мной, жрет и пялится в телевизор. Из номера никуда не выходит.
Сегодня я искал лишнее полотенце, открыл один ящик и под пластиковым мешком для грязного белья нашел книгу. На обложке значилось: «Святая Библия». Слава Господу, мне хватило ума не доставать ее из ящика. Я открыл ее, оборотясь спиной к ангелу. И увидел главы, которых не было в той Библии, что я знаю. Я увидел имена Матфея и Иоанна, увидел Послания к Римлянам и Галатам. То была книга о моем времени.
— Что ты делаешь? — спросил ангел.
Я снова накрыл Библию пакетом и задвинул ящик.
— Полотенца ищу. Мне нужно омыться.
— Ты же вчера омывался.
— Моему народу свойственна чистоплотность.
— Я знаю. Или ты думаешь, я не знаю?
— У тебя не самый светлый нимб во всей вашей компании.
— Тогда омывайся. И не загораживай мне телевизор.
— Принес бы ты мне лучше полотенец.
— Сейчас призову портье.
И призвал. Если я хочу заглянуть в эту книгу, нужно как-то заставить его выйти из номера.
Случилось так, что в Яфии — городке-побратиме Назарета — от скопления дурных газов померла Эсфирь, мать одного из жрецов Храма. Левитские жрецы, они же саддукеи, разжирели на той дани, что мы платим Храму, так что плакальщиков набрали со всех окрестных деревень. Назарене целыми семьями отправились на соседнюю горку на похороны, и по пути нам с Джошуа впервые удалось улучить время и провести его с Мэгги.
— Ну? — спросила она, не глядя на нас. — Вы еще со змеями играли без меня?
— Не-а, всё ждали, пока лев не возляжет с агнцем, — ответил Джошуа. — Это следующая часть пророчества.
— Какого еще пророчества?
— Не бери в голову, — сказал я. — Змеи — это для отроков несмышленых. А мы уже почти мужчины. После Суккот пойдем работать. В Сефорис. — Я хотел выглядеть человеком, повидавшим свет. Кажется, на Мэгги это не произвело впечатления.
— И ты на плотника выучишься? — спросила она Джошуа.
— В конечном итоге я займусь отцовским ремеслом, да.
— А ты? — обратилась она ко мне.
— Подумываю стать профессиональным плакальщиком. А что — дело плевое. Порви на себе власы, спой панихиду-другую и гуляй всю неделю.
— Его отец — каменотес, — объяснил Джошуа. — Может, мы еще оба этому ремеслу выучимся.
По моему настоянию отец предложил Джошуа стать учеником — если, конечно, Иосиф не воспротивится.
— Или пастухом, — быстро прибавил я. — Тоже работа непыльная. Вот на прошлой неделе я с Калиилом ходил его стадо пасти. Закон гласит, чтобы за стадом приглядывали двое, дабы никакие мерзости не творились. Я-то мерзость за пятьдесят шагов засекаю.
— И ты их предотвратил? — улыбнулась Мэгги.
— Еще бы. Ни единой мерзости не подпускал, пока Калиил в кустах развлекался с любимой овечкой.
— Шмяк, — мрачно вымолвил Джошуа, — именно эту мерзость ты и должен был предотвратить.
— Да? — Да.
— Уй-юй… Ну и ладно, все равно из меня отличный плакальщик выйдет. Ты знаешь слова к каким-нибудь панихидам, Мэгги? Мне нужно разучить парочку.
— А я, когда вырасту, — заявила Мэгги, — наверное, вернусь в Магдалу и стану рыбаком на Галилейском море.
Я рассмеялся:
— Не говори глупостей, ты же девчонка. Ты не можешь быть рыбаком.
— А вот и могу.
— А вот и не можешь. Ты должна выйти замуж и нарожать сыновей. Кстати, ты уже с кем-нибудь помолвлена?
Джошуа сказал:
— Пойдем со мной, Мэгги, и я сделаю тебя ловцом человеков.
— А это еще что за хрень? — спросила Мэгги.
Я схватил Джоша сзади за одежду и принялся оттаскивать подальше:
— Не обращай на него внимания. Он чокнутый. Это у него от мамы. Милая женщина, но совершенно не в себе. Пошли, Джош, споем панихиду. — И я начал импровизировать неплохую, на мой взгляд, погребальную песнь: — «Ля-ля-ля. О, как нам очень, очень жалко, что твоя мамашка откинулась. И жалко, что сам ты — саддукей, а значит, не веришь в загробную жизнь, и твоя мамашка теперь будет просто червей кормить, ля-ля. Может, передумаешь, а? Фа-ля-ля-ляля-ля, тяпа-тяпа». (По-арамейски звучало просто убойно. Точно вам говорю.)
— Какие же вы все-таки глупые.
— Пора бежать. У нас траур. Еще увидимся.
— Может, ловцом человечиц? — задумчиво переспросил Джошуа.
— «Фа-ля-ля-ля, не огорчайся: она все равно была старая и беззубая. Ля-ля-ля». Ну что молчите, народ, подпевайте, вы же знаете слова!

 

Позже я сказал:
— Джош, нельзя же всем подряд эту жуть втюхи-вать. «Ловцом человеков»… Хочешь, чтобы фарисеи тебя камнями забили? На это напрашиваешься?
— Я лишь продолжаю дело отца. А кроме того, Мэгги — нам друг. Она ничего не скажет.
— Но ты же не хочешь ее отпугнуть, правда?
— А я и не отпугну. Она останется с нами, Шмяк.
— Ты что, на ней женишься?
— Я даже не знаю, можно ли мне вообще жениться. Смотри.
Мы как раз перевалили через горку в Яфий и увидели в деревне под нами толпу плакальщиков. Джошуа показывал на красный гребень, высившийся над морем людских голов, — шлем римского центуриона. Вояка беседовал о чем-то с левитским жрецом, облаченным в белые с золотом одежды. Седая борода жреца спускалась ниже пояса. Входя в деревню, мы заметили, что за толпой наблюдают еще два или три десятка римских солдат.
— А они тут зачем?
— Им не нравится, когда мы собираемся вместе, — ответил Джошуа и замер, разглядывая центуриона. — Следят, чтобы мы тут бунт не подняли.
— А почему жрец с ним разговаривает?
— Саддукей заверяет римлянина, что мы его уважаем. Если на похоронах его матери устроят резню, это никуда не годится.
— Так он за нас, значит, беспокоится.
— За себя он беспокоится. Только за себя.
— Нельзя говорить так о жреце Храма, Джошуа. — Я впервые слышал, чтобы Джош высказывался против саддукеев, а потому перепугался.
— Мне кажется, сегодня этот жрец поймет, кому на самом деле принадлежит Храм.
— Джош, не нравится мне, что ты так говоришь. Может, нам лучше домой пойти?
— Помнишь, мы нашли дохлого жаворонка?
— У меня очень нехорошее предчувствие. Джошуа ухмыльнулся. В глазах его заискрились золотинки.
— Спой свою панихиду, Шмяк. Мне кажется, Мэгги понравилось, как ты поешь.
— Правда? Ты действительно так думаешь?
— Не-а.

 

Около усыпальницы собралось человек пятьсот. В первых рядах мужчины раскачивались в молитве, покрыв головы полосатыми платками. Женщины держались позади, и если б среди них не голосили нанятые плакальщицы, можно было решить, что их тут и вовсе нет. Я пытался разглядеть в толпе Мэгги, но народ стоял слишком плотно. Я повернулся к своему другу, но Джошуа уже проскользнул в самый первый ряд, где подле тела усопшей матери стоял саддукей и читал что-то со свитка Торы.
Женщины обернули тело покойницы в лен и умастили миррой. В потной вони скорбящих я различал ароматы сандала и жасмина. Я тоже пробрался вперед и встал рядом с Джошем. Тем временем он не спускал глаз с трупа за спиной жреца, и все лицо его сосредоточенно напряглось. Джошуа дрожал, будто на пронизывающем ветру.
Жрец дочитал и запел. Вступил наемный хор — певцы прибыли сюда специально из Иерусалимского храма.
— Хорошо быть богатым, а? — шепнул я, ткнув Джоша локтем под ребра. Он не обратил внимания и только сжал покрепче кулаки. На лбу его выступила вена. Он прямо-таки прожигал покойницу взглядом.
И тут она шевельнулась.
Сначала просто дрыгнулась. Дернулась рука под льняным саваном. Похоже, заметил один я.
— Нет, Джошуа, не надо.
Я поискал взглядом римлян: те стояли кучками человек по пять, по периметру всей толпы. Судя по виду, им было скучно. Их руки лежали на рукоятках коротких мечей.
Труп дрыгнулся снова и поднял руку. В толпе ахнули; завопил какой-то мальчишка. Мужчины подались назад, а женщины — вперед, посмотреть, что происходит. Джошуа упал на колени и прижал кулаки к вискам. Жрец выводил свою песню.
Труп сел.
Певцы умолкли, и сам жрец в конце концов обернулся к своей покойной матери, а та спустила ноги с каменной плиты. Похоже, она собиралась встать. Жрец попятился в толпу, отмахиваясь скрюченными пальцами от воздуха у себя перед носом, будто кошмарное видение возникло из каких-то сгустков пара.
Джошуа раскачивался, не поднимаясь с колен, и по щекам его струились слезы. Труп встал, по-прежнему накрытый саваном, и повернулся, будто озираясь. Я заметил, как несколько римлян выхватили мечи. Центурион взгромоздился на запятки своей колесни-цы и подавал воинам сигналы сохранять спокойствие. Снова повернувшись, я увидел: толпа скорбящих отхлынула, и нас с Джошуа все бросили. Мы остались в полной пустоте.
— Прекрати немедленно, Джош, — прошептал я ему на ухо, но он все раскачивался, не сводя с покойницы взгляда, а та уже сделала первый шаг.
Толпу шагающий труп, похоже, загипнотизировал, но мы-то с Джошем торчали посреди площади один на один с покойницей, и я понимал, что еще секунда — и все заметят, как Джошуа раскачивается в пыли. Я обхватил его шею локтем и поволок прочь от трупа — в самую гущу мужчин, которые пятились и выли, выли и пятились.
— Как он? — раздался голос у меня над самым ухом. Я обернулся: рядом стояла Мэгги.
— Помоги мне его оттащить.
Мэгги схватила Джошуа за одну руку, я — за другую, и мы поволокли его. Тело Джоша одеревенело, точно посох, но глаз от покойницы он не отрывал.
А та шагала к своему сыну. Жрец медленно отступал, размахивая свитком Торы, как мечом, и глаза у него были размером с блюдца.
Наконец женщина рухнула в пыль, дернулась еще разок и затихла. Джошуа обмяк у нас в руках.
— Забираем его отсюда, — сказал я Мэгги. Та кивнула и помогла отволочь его к колеснице, с которой центурион командовал своим войском.
— Он тоже умер? — спросил центурион. Джошуа сидел и моргал, словно только что вынырнул из глубин сна.
— Мы в этом никогда не уверены, господин, — ответил я.
Центурион закинул голову и расхохотался. Его плечи ходили ходуном, а чешуя лат лязгала. Выглядел он старше прочих солдат — седой, но поджарый и, судя по всему, крепкий. Массовые зрелища его, похоже, не интересовали.
— Хорошо сказано, малец. Как тебя зовут?
— Шмяк, господин. Левий бар Алфей по прозванью Шмяк, господин. Из Назарета.
— Ну что же, Шмяк, а я — Гай Юстус Галльский, подкомендант Сефориса, и мне кажется, вам, евреям, следует получше проверять, умерли ваши покойники или нет. А потом уже хоронить их.
— Так точно, господин, — ответил я.
— А ты, девочка? Какая хорошенькая. Как тебя зовут? Мэгги внимание римлянина потрясло до глубины души.
— Мария из Магдалы, господин. — Она вытирала Джошуа лоб краем своего платка.
— Придет день, и разобьешь кому-нибудь сердце, а, малютка?
Мэгги не ответила. Но я, судя по всему, как-то отреагировал, потому что Юстус опять расхохотался:
— Или уже разбила, а, Шмяк?
— У нас так принято, господин. Именно поэтому мы, евреи, хороним своих женщин живьем. Разбитых сердец меньше.
Римлянин снял шлем и провел рукой по ежику волос, обдав меня брызгами пота.
— Ладно, тащите своего друга в тенек. Тут слишком жарко для больного мальчугана. Давайте.
Мы с Мэгги помогли Джошуа встать и повели его прочь, но не успели пройти и нескольких шагов, как он остановился и оглянулся на римлянина.
— Ты станешь резать мой народ, если мы будем поклоняться нашему Богу? — прокричал он.
Я залепил ему подзатыльник.
— Джош, ты совсем спятил?
Юстус прищурился, и улыбка пропала из его глаз.
— Что бы там тебе ни говорили, мальчик, в Риме есть только два правила: плати налоги и не бунтуй. Держись их, и останешься жив.
Мэгги дернула Джошуа за руку и улыбнулась римлянину:
— Благодарим тебя, господин, мы сейчас уведем его в тень. — А затем повернулась к нам: — Вы ничего мне рассказать не хотите?
— Это не я, — ответил я. — Это все он.
На следующий день мы впервые встретили ангела. Иосиф и Мария сказали, что Джошуа ушел из дома на самой заре и с тех пор не возвращался. Все утро я шлялся по деревне, искал его и надеялся где-нибудь наткнуться на Мэгги. Вся площадь кипела пересудами о шагающей покойнице, но ни одного из своих друзей я не нашел. В полдень мама велела мне присмотреть за младшими, пока сама вместе с другими женщинами будет работать в винограднике. Вернулась она только в сумерках — от нее пахло потом и сладким вином, а все ноги после давильни полиловели. Снова оказавшись на свободе, я обогнул холм, проверил все места, где мы любили играть, и наконец отыскал Джошуа — он стоял на коленях в оливковой роще и раскачивался взад-вперед, словно молился. Он весь был в поту, и я испугался, что у него лихорадка. Странно — собственные братья меня никогда так не заботили. С самого начала Джошуа наполнял меня какой-то боговдохновенной тревогой.
Я подождал, понаблюдал за ним, а когда он перестал раскачиваться и сел отдохнуть, нарочито кашлянул, чтобы он понял, что я рядом.
— Может, стоит пока ограничиться ящерками и птичками?
— Я неудачник. Я подвел своего отца.
— Это он тебе сказал или ты сам так решил?
Он на минуту задумался, хотел было смахнуть с лица волосы, но вспомнил, что они у него теперь короткие, и уронил руку на колени.
— Я прошу наставить меня, но нет мне ответа. Я должен что-то сделать, я чувствую, но толком не знаю что. И не знаю как.
— Фиг знает, но жреца ты сильно удивил. А уж как я удивился. И Мэгги тоже. Народ будет об этом жужжать еще много месяцев.
— Но я хотел, чтобы женщина ожила. Ходила среди нас. Рассказывала о чуде.
— Да ладно, сказано же: две удачные попытки из трех — уже неплохо.
— Где сказано?
— Далматинцы, глава девятая, стих семь, кажется. Неважно, все равно никому больше не под силу то, что сделал ты.
Джошуа кивнул.
— А что люди говорят?
— Все думают, что это женщины, которые труп обмывали, зелья какого-то подбросили. Но им самим еще два дня очищаться, поэтому у них никто спросить не может.
— Так они не знают, что это я?
— Надеюсь, что нет. Джошуа, неужели ты не понимаешь? Нельзя такие штуки при всем честном народе откалывать. Народ к этому не готов.
— Но им же хочется. Они же сами все время твердят о Мессии, который придет и всех нас освободит. Разве не должен я показать им, что он уже здесь?
Ну что на это скажешь? Конечно, он прав. Я и сам помнил — постоянно ходили какие-то разговоры о пришествии Мессии, наступлении Царства Божия, освобождении нашего народа от римлян. В горах кишмя кишели разнообразные фракции зилотов, которые то и дело нападали на римлян, надеясь, что так совершатся какие-то перемены. Мы — народ богоизбранный, благословенный и наказанный, как никто другой на земле. Когда говорят евреи, Бог слушает. А теперь говорить настал черед Богу. И мой друг, судя по всему, должен стать его рупором. Просто в тот момент я этому не поверил. Что бы я ни узрил, Джошуа — мой кореш, а никакой не Мессия. Я сказал:
— Я почти уверен, что у Мессии должна быть борода.
— Так ты хочешь сказать, просто время еще не пришло?
— Во-во, Джош. Я буду знать, когда ты сам еще ничего понять не успеешь. Господь мне отправил нарочного, и тот сказал: «И кстати, передай Джошуа, пусть сначала бриться начнет, а уж потом ведет мой народ из рабства».
— Правда, что ли?
— Чего ты у меня спрашиваешь? Спроси у Господа.
— Я это и делаю. А он не отвечает.
В оливковой роще темнело с каждой минутой, и я уже едва различал блеск в глазах Джошуа. Но вдруг вся местность вокруг нас осветилась, как днем. Мы задрали головы: из-за верхушек деревьев к нам спускался ужасный Разиил. В то время я, конечно, не знал, что это ужасный Разиил, — я просто онемел от ужаса. Ангел сиял над нами звездой, и черты лица его были настолько идеальны, что рядом с ним бледнела вся красота Мэгги. Джошуа закрыл лицо руками и вжался в ствол оливы. Наверное, его больше меня впечатляли сверхъестественные явления. А я стоял и лыбился, раззявив рот и пуская слюни, словно деревенский дурачок.
— Не страшись, но узри, ибо принес я тебе весть великую и радостную, и не только тебе, но и всем людям. Ибо в день сей в городе Давидовом родился Спаситель, Господь наш Христос. — И ангел на секунду завис, чтобы до нас дошло наверняка.
Джошуа оторвал от лица руки и рискнул взглянуть на ангела.
— Ну? — спросил ангел.
Я-то уже переварил информацию, поэтому ждал, что скажет Джошуа, но тот обратил лицо свое к небесам и явно просто нежился в сиянии. На его лице застыла преглупая ухмылка.
Наконец я ткнул в Джоша большим пальцем и ответил:
— Это он родился в городе Давидовом.
— Вот как? — спросил ангел.
— Ага.
— И мать его зовут Мария?
— Ага.
— И она девственница?
— У него сейчас четверо братьев и сестер, но когда-то была, да.
Ангел нервно огляделся, точно ожидая, что сейчас сюда нагрянет все воинство небесное.
— Тебе сколько лет, парнишка?
Джошуа таращился на него и ничего не отвечал.
— Ему десять.
Ангел откашлялся и немного помялся, опустившись при этом еще на несколько футов.
— У меня большие неприятности. По пути сюда остановился поболтать с Михаилом, а у него колода карт заначена. Я знал, конечно, что какое-то время прошло, но чтоб столько… — И Джошуа: — Парнишка, а ты родился не в конюшне? Обернутый свивальниками, не лежал в яслях?
Джошуа опять ничего не ответил.
— Так его мама об этом рассказывает, — встрял я.
— Он что — умственно отсталый?
— Мне кажется, ты — первый ангел в его жизни. Я думаю, он просто под впечатлением.
— А ты?
— А мне вообще кранты, потому что я уже на час к ужину опоздал.
— Я тебя понял. Я сейчас лучше вернусь и все еще раз проверю. Если вы по пути встретите каких-нибудь пастухов в ночном, скажите им… э-э, скажите им… что в какой-то момент, где-то… э-э, лет десять назад родился Спаситель. Сможете?
— А чего тут не смочь?
— Ну и ладненько. Хвала Всевышнему по самую рукоятку. Мир на землю и всем людям доброй воли.
— И тебе того же.
— Премного благодарен. Пока.
И так же быстро, как прилетел, ангел кометой взмыл над оливковой рощей, и на нас вновь опустилась темень. Я едва различал лицо Джошуа, когда он повернулся ко мне.
— Ну вот, пожалуйста, — сказал я. — Следующий вопрос.

 

Наверное, каждый мальчишка задумывается о том, кем станет, когда вырастет. Наверное, многие смотрят, как их ровесники творят великие дела, и думают: «А я бы так смог?» Для меня же узнать в десять лет, что мой лучший друг — Мессия, а я проживу и умру обычным каменотесом, оказалось проклятьем просто непосильным. Поэтому на следующее утро я отправился на площадь и подсел к деревенскому дурачку Варфоломею: я надеялся, что Мэгги выйдет к колодцу. Если уж мне суждено быть простым каменотесом, по крайней мере, мне достанется любовь чарующей женщины. В те дни мы начинали учиться ремеслу в десять лет, потом в тринадцать получали талес и филактерию, и это означало, что мы стали мужчинами. Ожидалось, что вскоре мы заключим помолвку, а к четырнадцати годам женимся и уже заведем семью. Поэтому, как видите, я не слишком-то рано стал подумывать о Мэгги как о своей будущей жене (а кроме того, мне было куда отступать — я всегда мог жениться на матери Джошуа после смерти Иосифа).
Женщины приходили к колодцу и уходили, носили воду, стирали, солнце поднималось все выше, площадь опустела, а Варфоломей все сидел в тени драной финиковой пальмы и ковырял в носу. Мэгги не появилась. Смешно, как быстро разбиваются сердца. У меня всегда был к этому талант.
— Почему ты плачешь? — спросил Варфоломей.
Он был громаднее всех деревенских мужчин, волосы и борода — косматые и нечесаные, а от желтой пыли, покрывавшей его с головы до пят, походил на невероятно глупого льва. Туника у него была вся рваная, и он никогда не носил сандалий. Имелась у Варфоломея только одна вещь — деревянная миска; из нее он ел и всякий раз ее дочиста вылизывал. Существовал он на милостыню селян, да еще подбирал колосья на полях (Закон требовал, чтобы в полях всегда оставалось зерно для нищих). Я так и не выяснил, сколько ему лет. Целыми днями он просиживал на площади, играл с деревенскими собаками, хихикал себе под нос да чесал промежность. Когда мимо проходила женщина, он высовывал язык и говорил: «Бле-эээ». Моя мама утверждала, что у него — разум младенца. Она, как обычно, ошибалась.
Теперь он положил мне на плечо огромную лапу и погладил, оставив на рубахе пыльный отпечаток своей нежности.
— Почему ты плачешь? — снова спросил он.
— Мне просто грустно. Ты не поймешь.
Варфоломей огляделся и, увидев, что мы на площади остались одни, если не считать его приятелей собак, сказал:
— Ты слишком много думаешь. От дум тебе не будет ничего, кроме страданий. Стань проще.
— Чего? — То были первые внятные слова, что я от него услышал.
— Ты когда-нибудь видел, чтобы я плакал? У меня нет ничего, а потому я ничему не раб. Мне нечего делать, поэтому меня ничто не порабощает.
— Да что ты понимаешь? — рявкнул я. — Живешь в грязи. Ты нечист! Ни черта не делаешь. А мне на работу через неделю, и я буду вкалывать всю жизнь, пока не сдохну, надорвав себе спину. Девчонка, которую я хочу, влюблена в моего лучшего друга, а он к тому же — Мессия. А я… я — никто. А ты — идиот.
— Я не идиот, я грек. Киник.
Тут я обернулся и по-настоящему на него посмотрел. Глаза его, обычно тусклые, как придорожная грязь, сияли черными алмазами в пыльной пустыне лица.
— А что такое «киник»?
— Философ. Я ученик Диогена. Диогена знаешь?
— Нет, но чему он мог тебя научить? Ты ж только с собаками дружишь.
— Диоген ходил по Афинам с фонарем средь бела дня, светил им в людские лица и говорил, что ищет честного человека.
— Так он, значит, был пророком идиотов?
— Нет, нет и нет. — Варф взял на руки маленького терьера и теперь размахивал им в такт своим словам. Песику, похоже, это нравилось. — Их там всех одурачила их культура. А Диоген учил, что вся эта манерность современной жизни — фальшивка, и человек должен жить просто, на природе, ничего за собой не таскать, не заниматься никаким искусством, поэзией, религией…
— Как собака, в общем, — сказал я.
— Именно! — Варф выписал в воздухе замысловатый росчерк. Крыса рода собачьих у него в лапе дрыгнулась так, точно ее укачало. Варф опустил песика на землю, и тот уволокся подальше.
Жизнь без забот — в то мгновение звучало сказочно. То есть жить в грязи мне вовсе не улыбалось, да и не хотелось, чтобы народ держал меня за психа, как какого-нибудь Варфоломея. Но собачья жизнь — звучало неплохо. Все эти годы дурачок таил в себе глубокую мудрость.
— А сейчас я хочу научиться лизать себе яйца, — сказал Варф.
Только не это.
— Мне надо Джошуа найти.
— Ты ведь знаешь, что он Мессия, правда?
— Секундочку, ты же не еврей. Мне показалось, ты не веришь ни в какую религию.
— А мне собаки натявкали, что он Мессия. Им я верю. Передай Джошуа, что я им верю.
— Собаки натявкали?
— Они ж еврейские собаки.
— А, ну да. Расскажешь потом, как тебе с яйцами удалось.
— Шалом.
Кто бы мог подумать, что Джошуа найдет первого апостола в грязи, среди собак Назарета? Бле-эээ.

 

Джоша я отыскал в синагоге — он слушал лекцию фарисеев о Законе. Я пробрался через кучку мальчишек, сидевших на полу, и прошептал:
— Варфоломей знает, что ты Мессия.
— Дурачок? А ты не спросил, давно он это знает?
— Говорит, ему деревенские собаки натявкали.
— У собак спрашивать мне в голову не пришло.
— Еще говорит, мы должны жить просто, как собаки, ничего с собой не таскать, и главное — никакой манерности, что бы это ни значило.
— Это Варфоломей сказал? На ессеев похоже. А он гораздо умнее, чем кажется.
— Еще он хочет научиться лизать себе яйца.
— Я уверен, что в Законе это где-то запрещено. Спрошу у ребе.
— Не думаю, что тебе стоит заводить об этом речь с фарисеем.
— А ты отцу своему про ангела сказал? — Нет.
— Хорошо. Я поговорил с Иосифом, и он разрешил мне учиться с тобой вместе на каменотеса. Я не хочу, чтобы твой отец передумал меня учить. Ангел бы его, наверное, напугал. — Тут Джошуа посмотрел на меня, отвернувшись от фарисея, который продолжал гун-деть на иврите. — Ты что, плакал?
— Кто, я? Нет, это меня от Варфовой вони прошибло. Джошуа положил руку мне на лоб, и вся печаль и волнения моментально отхлынули. Он улыбнулся:
— Так лучше?
— Я ревную к тебе Мэгги.
— Это может быть вредно для шеи. — Что?
— Лизать себе яйца. Шея напрягается.
— Ты меня слышал? Я ревную Мэгги к тебе.
— Я еще учусь, Шмяк. И некоторых вещей пока не понимаю. Господь рек: «Я Бог ревнующий». Значит, ревность, наверное, — штука хорошая.
— Но мне от нее так фигово.
— Видишь, в чем закавыка, значит? Тебе от ревности фигово, но Господь ревнует, значит, это должно быть хорошо, однако если пес лижет себе яйца, ему это, похоже, нравится, но по Закону — плохо.
Неожиданно Джошуа вздернули за ухо на ноги. На него свирепо уставился фарисей:
— Закон Моисея слишком скучен для тебя, Джошуа бар Иосиф?
— У меня вопрос, ребе, — ответил Джошуа.
— О господи. — И я закрыл голову руками.
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий