Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 20
Дальше: Глава 22

Глава 21

— Из тебя вышла очень симпатичная женщина, — изрек Руми, нежась в роскоши своей ямы. — Я рассказывал, что жена моя перешла в следующую инкарнацию и я теперь один и ничем не связан?
— Да, ты упоминал. — Похоже, он уже смирился с тем, что дочь ему не вернуть. — А что вообще с твоей семьей случилось?
— Утонули.
— Соболезную. В Ганге?
— Нет, дома. У нас был сезон дождей. Мы с малюткой Витрой пошли на рынок купить немного помоев, и вдруг как хлынет. А когда вернулись… — Он пожал плечами.
— Я не хотел бы выглядеть бесчувственным, Руми, но велика вероятность того, что потерю твою вызвал… ну, не знаю… скорее всего, тот факт, что ты ЖИВЕШЬ В КОПАНОЙ ЯМЕ!
— Это ему не поможет, Шмяк, — сказал Джошуа. — Ты говорил, у тебя есть план.
— Есть. Руми, верно ли я понял, что в этих ямах — то есть когда в них никто не живет — дубят шкуры?
— Да, это работа, которую могут выполнять только неприкасаемые.
— Оттого и аромат. Я предполагаю, в дублении вы пользуетесь мочой, верно?
— Да, моча, толченые мозги и чай — основные компоненты.
— Покажи мне яму, где выпаривают мочу.
— Там живет семья Раджнеш.
— Все в порядке, мы принесем им подарок. Джош, у тебя в котомке не завалялось пыли?
— Ты чем собрался заниматься?
— Алхимией, — ответил я. — Искусные манипуляции элементами. Смотри и учись.
Когда ямой не пользовались для мочи, ее населяло семейство Раджнеш. Они были только рады оделить нас целой кучей белых кристалликов, из которых состояло половое покрытие дома. В семье было шестеро: отец, мать, почти взрослая дочь и трое малюток. Еще одного младшего сына забрали в жертву богине Кали. Как Руми и остальные неприкасаемые, Раджнеши скорее походили на мумифицированные бурые скелеты, а не на людей. Неприкасаемые мужчины разгуливали между ямами в чем мать родила или в одних набедренных повязках, и даже их дамы носили рвань, что едва прикрывала остатки тел. Полный контраст со стильным сари, которое я приобрел на рынке. Господин Раджнеш заметил, что я — очень симпатичная женщина, и пригласил заходить в гости после ближайшего муссона.
Джошуа мелко растолок белые кристаллы, а мы с Руми собрали древесный уголь в красильной яме с подогревом (топку там выдолбили прямо в каменном полу). Неприкасаемые в ней превращали цветы индиговых кустов в краску для тканей.
— Руми, мне нужна сера. Знаешь серу? Желтенький камень, горит синим пламенем, а дым воняет тухлыми яйцами.
— О да, им торгуют на рынке, это лекарство. Я дал неприкасаемому серебряную монету:
— Иди и купи, сколько унесешь.
— Ой, мама родная, да здесь денег больше чем достаточно. Можно, я на остаток соли куплю?
— Покупай что хочешь, только быстрее.
Руми испарился, а я отправился помогать Джошуа готовить селитру.
Для неприкасаемых концепция изобилия — абстракция во всем, что не относится к двум категориям: страданию и всякой требухе. Если вам требуется приличная еда, жилье или чистая вода, среди неприкасаемых вас ожидает жестокое разочарование. Если же вы ищете клювы, кости, зубы, шкуры, жилы, копыта, волосы, желчный камень, плавники, перья, уши, рога, глаза, мочевые пузыри, губы, ноздри, заднепроходные отверстия или какую угодно несъедобную деталь практически любого существа, что ходит по Индийскому субконтиненту, плавает под ним или летает поверху, у неприкасаемых скорее всего где-нибудь отыщется запас искомого — будет удобно храниться под толстым одеялом из черных мух. Чтобы соорудить требуемое оборудование, мне приходилось мыслить в категориях животных запчастей. Это, конечно, прекрасно, если не нужна, скажем, дюжина коротких мечей, луков и стрел или кольчуги для тридцати солдат, а у вас в наличии пачка ноздрей и три ануса в недокомплекте. Но я принял вызов, и все завертелось. Пока Джошуа бродил среди неприкасаемых и лечил исподтишка их многочисленные недомогания, я раздавал приказы. — Мне нужно восемь овечьих мочевых пузырей — сравнительно сухих, — две горсти крокодильих зубов, два куска сыромятной кожи длиной с мою руку и шириной с ее половину. Нет, мне все равно, от какого животного, только чтоб не слишком выдержанная, если можно. Мне нужен волос из слоновьего хвоста. Мне нужна растопка или кизяк, если угодно, восемь бычьих хвостов, корзинка пряжи и ведро топленого жира.
И сотня доходяг неприкасаемых толпилась рядом, глаза размером с блюдца, и на меня таращилась, а Джошуа ходил и врачевал их раны, болячки и безумия, и никто даже не заподозрил, что вообще творится. (Мы договорились, что это — самая разумная тактика. Нам вовсе не светило, если по Калигхату вдруг атлетически поскачет толпа цветущих неприкасаемых, вопя во всю глотку, что их от всех напастей исцелил какой-то чужестранец, и тем самым привлечет к нам лишнее внимание и сорвет все мои планы. С другой стороны, смотреть, как эти люди мучаются, мы тоже не могли, зная, что мы — то есть, конечно, Джош — в силах им помочь.) Кроме того, мой друг взял себе за правило всякий раз, едва кто-нибудь произнесет слово «неприкасаемый», тыкать его пальцем в руку. Впоследствии он мне рассказал, что не мог устоять перед возможностью продемонстрировать осязаемую иронию. Меня всего перекосило, когда я заметил, как он трогает прокаженных: я поймал себя на том, что после стольких лет вдали от Израиля крохотный фарисейчик взгромоздился мне на плечо и вопит: «Нечистый!»
— Ну? — спросил я, покончив с заказами. — Так вы хотите, чтобы ваших детей вернули?
— Хотим, но у нас нет ведра, — сказала одна женщина.
— И корзинки, — добавила другая.
— Ладно. Налейте топленый жир в овечьи пузыри, а пряжу увяжите в какую-нибудь шкуру. Только шевелитесь, у нас не так много времени.
Тем не менее они стояли и пялились. Здоровенные глазищи. Болячки вылечены. Паразиты изгнаны. Стояли и пялились.
— Послушайте, я знаю, что на санскрите говорю с акцентом, но вы понимаете, о чем я прошу, или нет?
Один юноша выступил вперед.
— Нам не хочется гневить Кали и отнимать у нее законные жертвы.
— Ты ведь пошутил, да?
— Кали несет уничтожение, без которого не бывает возрождения. Она разрушает узы, а мы привязаны ими к материальному миру. Если ее прогневить, она лишит нас божественного разрушения.
Я посмотрел на Джоша в толпе.
— Ты что-нибудь понимаешь?
— Страх? — спросил он.
— Поможешь? — спросил я по-арамейски.
— Страх не очень хорошо мне удается, — ответил Джошуа на иврите.
Я на секунду задумался, а две сотни глаз пригвоздили меня к песчанику, на котором я стоял. Я вспомнил кровавые борозды на ногах деревянных слонов. Для этих несчастных, значит, смерть — избавление? Ну хорошо.
— Как тебя зовут? — спросил я молодого человека.
— Нагеш, — ответил он.
— Высунь язык, Нагеш. — Он повиновался, а я откинул с головы капюшон сари и ослабил складки ткани. Затем коснулся его языка. — Уничтожение — дар, который вы цените выше всего, так?
— Так, — подтвердил Нагеш.
— Тогда я стану орудием божьего дара.
С этими словами я выхватил из ножен на поясе обсидиановый кинжал и продемонстрировал его толпе. Нагеш стоял передо мной — покорный, лупоглазый, — а я большим пальцем повыше задрал ему подбородок, голова откинулась, и я полоснул черным стеклянным лезвием Нагешу по горлу. На песчаник брызнула красная жидкость, и я медленно опустил обмякшее тело наземь.
Потом выпрямился и обвел взглядом толпу, воздев над головой кинжал, с которого еще капало.
— Вы передо мной в долгу, неблагодарные ебучки! Я принес вам дар Кали, а теперь тащите мне все, о чем я вас просил.
Кто бы мог подумать, что люди на грани голодной смерти способны так быстро двигаться.

 

Неприкасаемые разбежались выполнять мои указания, а мы с Джошем остались над окровавленным телом Нагеша.
— Фантастика, — сказал Джош. — Совершенно изумительно.
— Спасибо.
— И ты это все время репетировал, пока мы жили в монастыре?
— Значит, ты не заметил, как я ему болевую точку на шее надавил?
— Когда ты успел?
— Школа Гаспара. Остальное, разумеется, — от Валтасара и Радости.
Я наклонился и разжал Нагешу челюсти, снял с шеи пузырек инь-яна и капнул на язык противоядием.
— Так он теперь нас слышит? Как ты, когда тебя Радость отравила? — спросил Джошуа.
Я приподнял Нагешу одно веко и посмотрел, как медленно пульсирует на свету зрачок.
— Нет. Мне кажется, он еще без сознания — я надавил на болевую точку. Я не рассчитывал, что яд быстро сработает. Ядом на палец я смог капнуть, лишь когда распустил сари. Я знал, что это его наверняка вырубит, только не был уверен, что свалит.
— Ты поистине волхв, Шмяк. Весьма впечатляет.
— Джошуа, сегодня ты исцелил человек сто. Половина из них, вероятно, была при смерти. А я просто фокус показал.
Но с моего друга нелегко сбить восторженность.
— А красное — это что? Сок померанца? Где ты умудрился его спрятать?
— Нет, как раз об этом я собирался тебя попросить.
— О чем?
Я протянул руку и показал взрезанное запястье, из которого хлестала кровь на спектакле. Руку я все время прижимал к бедру, но теперь кровь забила снова. Я жестко хлопнулся задом на песчаник, и в глазах у меня потемнело.
— Я надеялся, ты мне поможешь вот с этим, — успел вымолвить я перед тем, как потерять сознание.

 

— С этой частью фокуса тебе нужно еще поработать, — назидательно сказал Джошуа, когда я пришел в себя. — Знаешь, я не всегда буду рядом, если тебе понадобится запястья чинить.
Говорил он на иврите, а это означало, что разговор — не для чужих ушей. Джош стоял передо мной на коленях, а за его спиной полнеба кляксами пятнали любопытные смуглые физиономии. В первых рядах толпы стоял недавно убиенный Нагеш.
— Эй, Нагеш, как прошло воскрешение? — спросил я на санскрите.
— Должно быть, в прежней жизни я отбился от своей дхармы, — ответил он. — Поэтому опять возродился неприкасаемым. И у меня та же самая уродина в женах.
— Ты бросил вызов учителю — левиту по прозванью Шмяк, — сказал я. — Естественно, ты не пошел на повышение. Повезло еще, что ты не жук-вонючка или еще какая дрянь. Видишь? Уничтожение — вовсе не такая большая услуга, как вы думаете.
— Мы принесли тебе все, о чем ты просил.
Я вскочил на ноги, чувствуя себя невероятно отдохнувшим.
— Приятно, — сказал я Джошу. — Ощущение такое, словно я крепкого кофе выпил, что ты варил у Валтасара.
— Кофе очень не хватает, — вздохнул Джошуа. Я посмотрел на свежевоскресшего Нагеша:
— Вряд ли у вас найдется…
— У нас есть помои.
— Не стоит об этом. — И я произнес фразу, которая и не помстится мальчику, выросшему в Галилее: — Ладно, неприкасаемые, теперь тащите мне овечьи мочевые пузыри!

 

Руми рассказал, что богине Кали прислуживает целая бригада чернокожих демониц, которые на празднестве иногда затаскивают мужчин на алтарь и там с ними совокупляются, а сверху на них из пасти богини льются потоки крови.
— Так, Джош, ты — демоница, — сказал я.
— А ты кем будешь?
— Богиней Кали, ясное дело. В последний раз богом был ты, теперь моя очередь.
— В какой еще последний раз?
— Все последние разы. — Я повернулся к неустрашимым соратникам. — Неприкасаемые, раскрасьте его!
— Они же не поведутся на извозюканного еврейского мальчика в роли своей богини уничтожения.
— О маловерный! — ответил я.
Через три часа мы снова притаились за деревом у храма богини Кали. Теперь уже мы оба переоделись в женщин, и нас с головы до пят окутывали сари, но я в своем выглядел пухлее: под ним скрывались дополнительные конечности богини и ожерелье отрубленных голов — сегодня их роли исполняли и дублировали овечьи мочевые пузыри, набитые взрывчаткой и подвешенные за косички из слоновьих хвостов мне на шею. Любопытных наблюдателей, желавших приблизиться и поглазеть на наши с Джошем пышные формы, без сомнения, быстро отпугнул бы исходивший от нас смрад. Жижей со дна квартиры Руми мы вымазались черным. Ну не хватило мне мужества интересоваться, чем эта слякоть была при жизни, однако я в общем знал, что Руми называет домом такое место, где дохлым стервятникам позволяют дозревать до кондиции перед тем, как размолоть их в однородную пасту и смешать с нужным количеством буйволиного помета. Вокруг глаз Джошуа неприкасаемые намалевали огромные красные круги, на голову нахлобучили растрепанный парик из бычьих хвостов, а к торсу присобачили шесть дерзких грудей, вылепленных из смолистого вара.
— Только к огню не подходи. У тебя сиськи взорвутся, как вулканы.
— Почему у меня шесть, а у тебя только две?
— Потому что я богиня, и мне еще нужно таскать на себе гирлянду черепов и лишние руки.
Руки мы сделали из сыромятных кож, моделями послужили мои настоящие конечности, а вылепленные копии мы высушили над костром. Женщины изготовили мне сбрую, на которую протезы цеплялись мне подмышки, затем мы выкрасили их в черный цвет той же самой жижей. Получилось не очень прочно, но руки легкие и в темноте вполне сойдут за настоящие.
До полуночной кульминации, когда детей изрубят в куски, оставалось еще несколько часов. Но нам хотелось быть на месте вовремя, чтобы не дать минист-рантам оттяпать им пальчики. Если получится, то есть. Пока деревянные слоны одиноко стояли на своих вертушках, но алтарь Кали уже заполнялся жуткими подношениями. Перед богиней выложили тысячу козлиных голов, и по камням густо стекала кровь, заполняя громадные медные котлы по углам. Прислужницы втаскивали эти котлы по узкой лесенке за огромной статуей и сливали в некий резервуар, открывавшийся прямо в пасть. А ниже, при свете факелов, поклонники плясали под этим липким ливнем.
— Смотри, тут все женщины одеты, как я, — сказал Джошуа. — Только у них по две груди.
— Технически говоря, они не одеты, а раскрашены, — уточнил я. — Из тебя вышла очень привлекательная демоница, Джош, я тебе говорил?
— У нас ничего не получится.
— Еще как получится.
Я прикинул, что на храмовой площади собралось уже тысяч десять — они танцевали, распевали гимны и колотили в барабаны. По главной аллее шествовала процессия из тридцати мужчин, и у каждого на сгибе локтя висела корзина. Достигнув алтаря, мужчины вываливали содержимое корзин на ряды козлиных голов.
— Что это у них? — спросил Джошуа.
— Ровно то, что ты думаешь.
— Но это же не детские головы, правда?
— Правда. Мне кажется, это головы иностранцев, которые попались им на той дороге.
Распределив отрубленные головы по алтарю, прислужницы выволокли из толпы обезглавленный мужской труп и уложили его на ступени. Затем по очереди изобразили с ним пантомиму совокупления, после чего каждая потерлась гениталиями о кровавый обрубок шеи и, пританцовывая, удалилась. С их бедер капали охра и кровь.
— Тут у них некая тема в развитии, — заметил я.
— Меня, по-моему, сейчас стошнит, — сказал Джошуа.
— Внимательное дыхание, — напомнил я ему одну из любимых фразочек Гаспара: тот постоянно ее нам орал, когда мы учились медитировать.
Я знал, что если Джошу удавалось по несколько дней проводить в горах и не замерзать, телом своим он может управлять в достаточной мере, чтобы не сблевнуть и сейчас. Меня лично от рвоты удерживали только масштабы развернувшегося неистовства. Казалось, чистая жестокость происходящего не способна одним махом уложиться в человеческий разум, поэтому различал я лишь столько, чтобы рассудок и содержимое желудка не покинули меня.
По толпе разнесся вопль, я привстал на цыпочки и разглядел освещенный факелами паланкин, плывущий над головами смертепоклонников. Внутри возлежал полуголый человек с тигровой шкурой на бедрах. Кожа его была выкрашена пеплом в светло-серый цвет. Намазанные жиром волосы заплетены в косы, а вместо ермолки на голове — кости человеческой руки. Ну и конечно, ожерелье из черепов на шее.
— Верховный жрец, — определил я.
— Они тебя даже не заметят, Шмяк. Как ты обратишь на себя внимание после всего, что они здесь увидели?
— Это они еще не видели, что я им покажу.
Паланкин вынырнул из толпы перед самым алтарем, и мы разглядели процессию, что следовала за ним: за носилками плелась вереница голых детишек, в основном лет пяти-шести. Ручонки связаны, а по бокам малышей поддерживали более скромно одетые жрецы. Остановившись, жрецы принялись распутывать детей и разводить их к деревянным слонам вдоль аллеи. Там и сям в толпе замелькало острое оружие: короткие мечи, топоры и копья с длинными наконечниками — такие мы уже видели в джунглях слоновьей травы. Верховный жрец уселся на обезглавленный труп и начал во всю глотку декламировать стишок о божественном выплеске разрушения у Кали или нечто в этом роде.
— Поехали, — сказал я, вытащив из складок сари обсидиановый кинжал. — Держи-ка.
Джошуа глянул на черное лезвие, замерцавшее в свете факелов.
— Я никого убивать не стану, — сказал он. Слезы катились по его щекам, оставляя на черном гриме длинные красные полосы. Трудно вообразить физиономию свирепее.
— Прекрасный сантимент, но тебе придется резать веревки, чтобы освободить ребятишек.
— А, ну да. — И он принял у меня кинжал.
— Джош, ты знаешь, что сейчас будет. Ты все это уже видел. Этого тут не знает больше никто, а в особенности — эта мелюзга. Увлеки их за собой так, чтоб у них хватило мозгов действительно за тобой пойти и не испугаться. Я знаю, ты можешь. Теперь вставляй зубы.
Джош послушно подоткнул ряд крокодильих зубов на полоске сыромятной кожи себе под верхнюю губу. Клыки торчали славно. Я вставил себе такой же протез и ринулся во тьму.
Обогнув толпу и подбегая с тыла к алтарю, я вытащил из-под пояса человеческих рук заранее снаряженный факел. (На самом деле пояс этот мы смастерили из набитых соломой сушеных козьих выменей, но неприкасаемые женщины потрудились на славу — если никому не придет в голову считать на руках пальцы.) Меж каменных ног Кали я видел, как жрецы уже привязывают детей к слоновьим хоботам. Едва затянули все узлы, каждый жрец выхватил бронзовый клинок и воздел его повыше, готовясь отхватить детский пальчик, как только верховный жрец подаст сигнал.
Я чиркнул кончиком факела по краю алтаря, скинул сари и помчался наверх по ступенькам, вопя со всей дури. За мною летел шлейф ослепительных голубых искр. Я перепрыгнул через гряду козлиных голов, возведенную между ног богини, одной рукой поднял факел, а другой — отрубленную голову.
— Я — Кали! — заголосил я. — Бойтесь меня! — Из-за фальшивых зубов вышло не очень разборчиво.
Несколько барабанов примолкли, а верховный жрец обернулся ко мне — но скорее из-за яркого голубого света, чем из-за столь громогласного заявления.
— Я — Кали! — вновь возопил я. — Богиня разрушения и всей той срани, что у вас тут творится!
Публика не врубилась. Верховный махнул остальным жрецам, чтобы заходили с боков. Некоторые прислужницы уже пробирались ко мне по своему танцполу, усеянному плодами декапитации.
— Я не шучу, — прибавил я. — Склонитесь предо мною!
Жрецы кинулись в атаку. Внимание толпы-то я привлек, хотя, к сожалению, в страхе от моей разгневанной божественности никто не сжимался. Я видел, как Джош перебегает от одного слона к другому, — жрецы-опекуны покинули свои посты, чтобы разобраться со мной.
— Я кому сказал? Я не шучу! — Наверное, все дело в зубах. Я плюнул крокодильим протезом в первого смельчака.
Бегать по алтарю, заваленному склизкими отрубленными головами, — занятие самоочевидно непростое. Если, конечно, последние шесть лет жизни вы не скакали каждый день с кола на кол, даже под снегом и дождем. А заурядному — то есть одержимому и кровожадному — жрецу такое дело и вовсе не по ноге. Они с прислужницами скользили и падали, спотыкались друг о друга, врезались в ноги статуи, а один даже умудрился наколоться на торчавший козлиный рог.
Первый из нападавших уже подобрался ко мне на несколько футов — он старательно выпутывался из этой неразберихи, пытаясь не проткнуть себя собственным коротким мечом.
— Я принесу вам разрушение… ох, да ну его к буйволу, — сказал я и поджег фитиль отрубленной головы, которой все время размахивал. Потом раскачал ее между ног и подкинул прямо вверх. Разбрасывая красивые искры, голова спланировала в открытую пасть богини и пропала с глаз.
Подбежавшего жреца я пнул в челюсть, протанцевал по козлиным головам, перепрыгнул через Верховного и был уже на полпути к Джошуа у первого деревянного слона, когда Кали оглушительно рыкнула, дохнула пламенем на всю толпу и у нее сорвало половину башки.
Вот — наконец-то на меня обратили внимание. Народ втаптывал друг друга в землю, ломясь прочь от эпицентра, но внимание я привлек. Я стоял посреди опустевшей аллеи, размахивая второй отрубленной головой и дожидаясь, пока догорит фитиль, а потом отправил бомбу в полет над быстро редеющей толпой. Взорвалась она в воздухе: все небо обмахнул круг пламени, а некоторых смертепоклонников, находившихся поблизости, вне всякого сомнения, оглушило.
Джошуа собрал семерых детей, и они цеплялись за его ноги, пока он перемещался к следующему слону.
Несколько жрецов на алтаре очухались и, выхватив ножи, ринулись ко мне вниз по ступеням. Я сорвал с ожерелья еще одну голову, поджег фитиль и протянул им.
— Ах, ах, ах, — предостерег их я. — Кали, а? Богиня разрушения. Гнев, ярость — ну, вы поняли.
Заметив искрящий фитиль, они пошли на попятный.
— Вот сразу бы так — с уважением.
Я принялся раскручивать голову за волосы над собой, и тут жрецы наконец отринули от себя все подобие мужества, развернулись и кинулись наутек. Я зашвырнул бомбу по-над всей аллеей на алтарь, где она и взорвалась, во все стороны разметав настоящие головы.
— Джош, пригнись! Козьи бошки!
Джошуа повалил детей на землю, а сам упал сверху, пока не прекратился град осколков. Потом свирепо глянул на меня и бросился дальше — освобождать прочих. Я разбросал в стороны еще три мозговые бомбы; вся храмовая площадь полностью очистилась, если не считать Джоша, детей, нескольких раненых смертепоклонников и реальных трупов. Бомбы я делал без шрапнели, так что мертвые были жертвами Кали, а раненые — панического бегства. Похоже, шоу удалось без потерь. Мы действительно никого не убили.
Пока Джошуа по аллее выводил детей с площади, я прикрывал отход: пятился за ними, размахивая последней взрывной башкой и факелом. Как только вся группа отошла на безопасное расстояние, я поджег фитиль, раскрутил голову и запустил ею в черную богиню.
— Сука, — сказал я.
Когда она взорвалась, я был уже далеко.

 

Мы с Джошем добежали до известкового утеса над самым Гангом и только там остановились, чтобы дети смогли передохнуть. Все они устали и проголодались, но главным образом — проголодались, а мы никакой еды для них не захватили. Но по крайней мере, они больше не боялись: Джош коснулся их, и какой-то мир воцарился в их душах. Нас же по-прежнему так колотило, что уснуть мы не могли и сидели на камнях. Детишки расположились вокруг и засопели, как котята. Джош держал на руках младшую дочку Руми Витру, и вскоре вся мордашка у нее почернела от того, что она постоянно тыкалась ему в плечо. Всю ночь, пока он укачивал малышку, я слышал, как он тихо твердит: — Хватит крови. Хватит.
С первыми лучами зари мы увидели на берегах реки тысячи — нет, десятки тысяч людей, и все были одеты в белое, за исключением нескольких стариков, что расхаживали голышом. Люди вступали в воду, поворачивались к востоку и выжидательно поднимали головы. Они усеивали речную гладь докуда хватало глаз. Вот солнце стало расплавленным ногтем на горизонте, и всю грязную реку вызолотило до боли в зрачках. Золотой свет от реки озарял дома, хижины, деревья, дворцы, и все вокруг, включая самих верующих, превращалось в чистое золото. А они поистине были верующими, ибо из нашего лагеря мы слышали их песни, и, хотя слов разобрать не могли, мы понимали, что песни эти — о Боге.
— Та же самая толпа, что и вчера? — спросил я.
— Должно быть. Тут больше некому.
— Я не понимаю этих людей. Я не понимаю их религии. Я не понимаю, как они мыслят.
Джошуа встал и посмотрел, как индийцы кланяются и поют гимны заре; он то и дело поглядывал на лицо спящего ребенка у себя на плече.
— Это свидетельство славы Господнего творения, знают люди об этом или нет.
— Как ты можешь? Приносят жертвы Кали. Чмо-рят неприкасаемых. Во что бы они там ни верили, обряды у них — отвратительны.
— Ты прав. Нельзя осуждать этого ребенка за то, что она не родилась брахманом, верно?
— Конечно, нельзя.
— И значит, нельзя осуждать ее за то, что она не родилась евреем, так?
— К чему ты клонишь?
— Человек, рожденный гоем, может, и не увидит Царства Божия. А чем мы, иудеи, от них отличаемся? Ягнята в храме на Песах? Богатство и власть саддукеев, пока остальные голодают? Неприкасаемые хотя бы рано или поздно получат награду — кармой и перерождением. А мы всем гоям в этом отказываем.
— Нельзя сравнивать их обычаи с Божьим Законом. Мы не приносим людей в жертву. Мы кормим бедных, ухаживаем за недужными.
— Если только недужные чисты, — заметил Джошуа.
— Джош, но мы — избранные. Такова Божья воля.
— Но правильно ли это? Он не хочет говорить мне, что делать. Поэтому скажу я. И я говорю: хватит.
— Ты ведь не только про бекон говоришь?
— Гаутама Будда показал людям всех рождений способ отыскать руку Божью. Без всяких кровавых жертв. А наши двери слишком долго были вымазаны кровью, Шмяк.
— Так что ты собираешься делать? Привести Бога к каждому?
— Да. Вот только вздремну сперва.
— Конечно. Я тебя не тороплю.
И Джош повернулся ко мне так, чтоб я увидел лицо маленькой девочки, спавшей у него на плече.

 

Когда все дети проснулись, мы отвели их домой — к ямам, к родителям; мы передавали малышей матерям, а те выхватывали их у нас, точно мы — воплощенные демоны. Утаскивая своих чад в ямы, они злобно косились на нас через плечо.
— Благодарный народец, — заметил я.
— Они боятся, что мы прогневили Кали. А кроме того, мы вернули им еще по одному голодному рту.
— И все равно. Зачем же они тогда нам помогали, если не хотели своих детей вернуть?
— Потому что мы им сказали, что делать. Они так и живут. Делают, что им говорят. Так брахманы и держат их в узде. Если они будут слушаться, может, в следующей жизни перестанут быть неприкасаемыми.
— Тоску наводит.
Джошуа кивнул. С нами осталась только маленькая Витра, и я был уверен, что Руми обрадуется дочери. Его горе, в сущности, и спасло нас с Джошем. Но, подойдя к брустверу из песчаника, мы увидели, что Руми дома не один.
Он стоял на своем каменном сиденье совершенно голый и солил свой восставший пенис, а всю остальную яму заполняла внушительная горбатая корова, и она эту соль слизывала. Джошуа поспешно развернул Витру так, чтобы она не успела заметить сего непотребства, а затем отошел и сам, дабы не нарушать интимной говяжьей идиллии.
— Корова, Руми? — воскликнул я. — А мне казалось, у вас есть убеждения.
— Это не корова. Это бык, — поправил меня Джошуа.
— О, ну в таком случае вот тебе мерзость с супербонусом. Там, откуда мы пришли, Руми, за такие штучки города уничтожают со всем населением. — Я дотянулся до Витры и закрыл ей лицо ладонью. — Не подходи к папе, крошка, а то превратишься в соляной столбик.
— Но ведь это моя реинкарнированная жена!
— Руми, вот только не нужно мне лапшу на уши вешать. Я шесть лет прожил в буддистском монастыре, где единственной дамой в компании был дикий як. Я знаю, до чего нужда доводит.
Джошуа схватил меня за руку:
— Как ты мог? Не верю.
— Успокойся, это риторика. Ты же у нас Мессия, Джошуа. Что скажешь?
— Мне кажется, нам следует двигаться в Тамил искать третьего волхва. — Он опустил Витру на землю, и Руми быстренько подтянул набедренную повязку, когда дочурка подбежала к нему. — Ступай с Богом, Руми, — напутствовал его Джошуа.
— Да хранит вас Шива, еретики. Спасибо за дочку.
Мы собрали свою одежду и котомки, купили на рынке риса и отправились в Тамил. Вдоль Ганга мы двигались на юг, пока не пришли к морю, и только там смыли со своих тел всю пакость Кали.
Мы сидели на пляже, солнышко сушило нам кожу, а мы выбирали мусор из волос у себя на груди.
— Знаешь, Джош, — начал я, сражаясь с особо упрямым катышем смолы, прилипшим к подмышке, — когда ты выводил тех детишек с храмовой площади, а они, такие маленькие и слабые… но никто не боялся… ну, в общем, как-то тепло на душе стало.
— Ага. Я, знаешь, люблю всех детей Божьих.
— Да ну? Он кивнул:
— Ну да. Зеленых и желтых, черных и белых.
— Это хорошо… Постой — зеленых?
— Не, зеленых не люблю. Я просто мозги тебе трахал.
Назад: Глава 20
Дальше: Глава 22
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий