Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 18
Дальше: Часть IV ДУХ

Глава 19

Еще один день бродили с ангелом по городу. Еще один сон о женщине, стоящей в ногах моей кровати. И тут я наконец проснулся — через столько лет — и понял, каково бывало Джошуа хотя бы временами ощущать себя единственным в своем роде. Я знаю, Джош снова и снова твердил: он — сын человеческий, родился от женщины, один из нас. От прочих его отличала только отцовская линия. Теперь, поскольку я практически уверен, что единственный топчу землю ровно так же, как топтал ее два тысячелетия назад, у меня возникает острое чувство собственной уникальности: вот, значит, каково быть единственным и неповторимым. Одиноко. Поэтому Джошуа так часто уходил в горы и так долго оставался с тем существом.
Прошлой ночью мне приснилось, что ангел разговаривает с кем-то у нас в номере. Во сне я слышал его голос:
— Может, лучше просто его убить, когда закончит? Свернуть шею и сунуть в канализационный люк.
Странно: в ангельском голосе не чувствовалось злобы. Напротив, звучал он очень несчастным. Потому я и догадался, что это сон.
Никогда не думал, что обрадуюсь возвращению в монастырь, но после целого дня в снегу промозглые каменные стены и темные коридоры оказались желанны, как пылающий очаг. Половину собранного риса мы тут же сварили, упаковали в бамбуковые трубки в ладонь шириной и длиной с человеческую ногу, а половину корнеплодов из хранилища сложили в мешки, добавили соль и трубки поменьше, с холодным чаем. Времени хватило лишь согреться у кухонных очагов, а затем Гаспар нагрузил нас трубками и мешками и вывел в горы. Я ни разу не замечал, чтобы другие монахи, уходя на тайную медитацию, брали с собой столько еды. Нам и за четыре-пять дней столько не съесть. Почему тогда нас с Джошем заставляли поститься?
Идти в горы какое-то время было легко — весь снег с тропы сдуло. Трудно стало, лишь когда мы выбрались на плоскогорье, где паслись яки, и намело огромные сугробы. По очереди мы торили в них тропу.
Чем выше, тем жиже воздух, и даже хорошо подготовленным монахам приходилось все чаще останавливаться и отдуваться. Наши тоги и гетры пронизывало ветром так, словно их вообще не было. Воздуха не хватало, однако его перемещение студило до кости. Наверное, в этом имелась какая-то ирония, но мне трудно было ее оценить.
Я сказал:
— Ну почему ты не мог сходить к ребе и выучиться на Мессию, как все нормальные люди? Ты помнишь в сказаниях о Моисее какой-нибудь снег? Нет. Господь что — предстал пред Моисеем в облике снежного сугроба? Вряд ли. Илия вознесся на небо в колеснице изо льда?' Не-а. Даниил вышел невредимым из метели? Нет. Наш народ — люди огня, Джошуа, не льда. Я не помню во всей Торе ни одного снегопада. Господь, вероятно, вообще не появляется в таких местах, где снег идет. Это большая ошибка, не следовало нам сюда приезжать. Как только все это закончится, мы должны отправиться домой, и в заключение хочу сказать, что ног своих я уже не чувствую.
У меня перехватило дыхание, и я закашлялся.
— Даниил не из огня вышел невредимым, — спокойно заметил Джошуа.
— Разве он в этом виноват? Там наверняка все равно тепло было.
— Он вышел невредимым из львиного рва.
— Здесь, — прервал нашу дискуссию Гаспар. Свои котомки он опустил на снег и сел сам.
— Где? — спросил я.
Мы оказались под низко нависающим карнизом: ветром под него не задувало, снег тоже вроде не падал, но едва ли этот навес мог считаться укрытием от непогоды. Однако остальные монахи, включая Джоша, сбросили котомки и уселись как для медитации, сложив руки в мудру жертвенного сострадания. (Вот странно: у современных людей тот же самый жест означает «о'кей». Поневоле задумаешься.)
— Мы не можем быть здесь. Здесь нет никакого здесь, — сказал я.
— Вот именно, — подтвердил Гаспар. — Поразмысли над этим.
Я тоже сел.

 

Похоже, Джоша и остальных холод не брал, и пока у меня на ресницах и одежде оседал иней, легкая пороша ледяных кристалликов вокруг монахов начала таять, будто в каждом спутнике моем горело незримое пламя. Если ветер стихал, я видел, как от настоятеля валит пар: его промокшая тога отдавала влагу ледяному воздуху. Когда мы с Джошуа учились медитировать, нам первым делом объяснили, что следует очень остро осознавать всё связанное друг с другом вокруг нас, однако нынешнее состояние моих собратьев-монахов выглядело явным трансом, отрывом, исключением. Каждый создал себе нечто вроде ментального укрытия, в которых все они счастливо сидели, а я довольно буквально окочуривался от холода снаружи.
— Джошуа, мне тут помощь требуется, — сказал я, но друг мой не шевельнул ни мышцей.
Если б не пар его дыхания, я бы решил, что он тоже околел. Я постучал ему по плечу, но ответа не дождался. Затем попробовал привлечь внимание остальной четверки, но и они на мои тычки не реагировали. Гаспара я даже толкнул — довольно сильно. Он повалился на бок, однако остался в сидячей позе, точно рухнувшее с пьедестала изваяние Будды. Но, прикасаясь к компаньонам, я чувствовал, как от них валит жар. Поскольку стало предельно очевидно, что мне уже никак не удастся достичь трансового состояния даже ради спасения собственной шкуры, единственный вариант — оприходовать их транс.
Сначала я уложил монахов в большой штабель, стараясь, чтобы локти и колени не попали в глаза и по яйцам — из чистого уважения и в соответствии с духом бесконечно сострадательного Будды и все такое. Хотя их жар производил сильное впечатление, я понял, что согреваться могу только с одной стороны. Вскоре, расставив друзей по кругу лицом наружу, а сам сев в середину, я смог создать себе некую удобную упаковку, которая не подпускала бы ко мне холод. В идеале, конечно, не помешала бы еще парочка монахов — натянуть на крышу моей хижины, чтобы не задувало ветром, но Будда же сказал, что жизнь есть страдание и так далее. Вот я и страдал. Вскипятив себе чаю на лысине Номера Семь и разогрев трубку с рисом подмышкой у Гаспара, я насладился приятным отдохновением и уснул с полным желудком.
Проснулся я от жуткого чавканья: будто вся римская армия высасывала анчоусов из Средиземного моря. Открыв глаза и узрев источник звука, я едва не свалился на спину, пытаясь отползти подальше. Громадное мохнатое существо раза в полтора больше любого человека, чмокая, выковыривало чай из бамбуковой трубки. Однако чай замерз до какой-то мутной слякоти, и существо уже готово было всосаться в бамбук половиной своей головы, чтобы добраться до дна. Да, выглядело оно как человек, только все тело покрывала длинная белая шерсть. Глаза — здоровенные, как у коровы: ясные синие радужки и крохотные точки зрачков. Ресницы, густые и черные, цеплялись друг за друга, когда существо моргало. У него были длинные черные когти на руках, похожих на человечьи, только раза в два больше, а единственное облачение составляло какое-то подобие сапог вроде бы из ячьей шкуры. Впечатляющий комплект оснастки, болтавшийся у него между ног, подсказал мне, что существо — мужского пола.
Я оглядел монахов: заметил ли кто-нибудь, что в наших запасах мародерствует шерстяная тварь, — но все пребывали в глубочайшем трансе. Дядя тем временем снова хлюпнул трубкой, постучал по ее боку, словно растряхивая содержимое, и глянул на меня, очевидно прося подмоги. Весь мой ужас моментально растаял, едва я посмотрел ему в глаза: ни намека на агрессию, ни проблеска угрозы или насилия. Я подобрал трубку чаю, разогретую на голове Семерки, потелепал ее — нет, не замерз, пока я спал, — и протянул дяде. Тот взял трубку через голову Джоша, выковырял пробку и залпом выпил.
Я воспользовался моментом и пнул своего друга в почки:
— Джош, вылезай. Такое нельзя пропускать. Ответа я опять не получил, а потому обхватил ему голову рукой и зажал ноздри. Чтобы овладеть искусством медитации, послушник сначала должен овладеть дыханием. Спаситель фыркнул и вышел из транса, задыхаясь и выворачиваясь у меня из рук. Когда я его отпустил, он уже полностью повернулся ко мне.
— Чего? — спросил он.
Я показал ему за спину, Джошуа повернулся и узрел белого мохнатого громилу во всем его великолепии.
— Етти-мати! — вырвалось у него.
Мохнатый Громила отскочил, прижимая к себе чай, словно защищая ребенка, и издал какой-то звук на некоем не вполне еще языке. (Однако, если б язык был уже вполне, переводилось бы восклицание, вне всякого сомнения, точно так же, как Джошево.)
Было очень славно наблюдать, как мастерский самоконтроль Джоша соскользнул, обнажив уязвимое подбрюшье смятения.
— Что… то есть кто… то есть что это такое?
— Явно не еврей, — услужливо подсказал я, показывая на примерно ярд крайней плоти.
— Да вижу я, что не еврей, но это слишком широкое определение, правда?
Как ни странно, я наслаждался этой ситуацией гораздо больше двух моих перепуганных до полусмерти собеседников.
— Помнишь, когда Гаспар читал нам правила пребывания в монастыре и мы не поняли то место, где запрещалось лишать жизни человека или как бы человека?
— Ну?
— Ну и вот. Это, наверное, и есть «как бы человек».
— Ладно. — Джошуа поднялся на ноги и оглядел Мохнатого Громилу.
Мохнатый Громила выпрямился и осмотрел Джошуа, наклоняя голову то вправо, то влево.
Джош улыбнулся.
Мохнатый Громила в ответ улыбнулся тоже. Черные губы, очень длинные острые резцы.
— Большие зубки, — сказал я. — Очень большие зубки.
Джошуа протянул существу руку. Существо вытянуло свою, а потом весьма бережно утопило ручонку Мессии в своей огромной лапе… и дернуло Джоша с места, сграбастало его в медвежьих объятиях и прижало к себе так, что блаженные глаза моего друга полезли из орбит.
— На пом… — пискнул Джошуа.
Длинным синим языком существо лизнуло его в макушку.
— Ты ему нравишься, — сказал я.
— Он меня пробует, — ответил Джош.
Я вспомнил, как бесстрашно друг мой дергал за хвост демона Цапа, как сталкивался со множеством опасностей и не терял ни капли самообладания. Вспомнил обо всех случаях, когда он меня спасал — как от врагов, так и от меня самого, — подумал о доброте в глазах его, что глубже моря, и сказал:
— Не-а. Ты ему нравишься. — Тут я решил поговорить на другом языке: может, так существо меня лучше поймет. — Нам же Джошуа нравится, правда? Нра-авится, нравится. Мы любим насево масеньково Дзё-сюя. Ой как он нам нла-авится… — Сюсюканье — язык универсальный. Слова везде разные, а звук и значение — одинаковые.
Существо ткнуло Джоша носом себе в шею, а потом опять лизнуло в голову, оставив на скальпе моего друга жаркий след зеленой от чая слюны.
— Бе-ээ, — поморщился Джош. — Что это вообще такое?
— Это йети, — раздался у меня за спиной голос Гас-пара, которого наш гомон, видимо, тоже вывел из транса. — Омерзительный снежный человек.
— Так вот что бывает, если еть овец! — воскликнул я.
— Это не мерзость, — поправил Джош. — Это омерзение. — Йети лизнул его в щеку, и Джош попытался его оттолкнуть, а у Гаспара спросил: — Я в опасности?
Гаспар пожал плечами:
— Обладает ли пес природой Будды?
— Гаспар, я тебя умоляю. Это вопрос практического применения, а не духовного роста.
Йети вздохнул и снова лизнул Джоша в щеку. Язык у существа наверняка был шершавым, точно у кошки, поскольку щека моего друга сразу порозовела.
— Подставь ему другую, Джош, — посоветовал я. — Пускай и ту натрет.
— Надо будет запомнить. Гаспар, он меня покалечит?
— Не знаю. До сих пор никто к нему так близко не подбирался. Обычно он приходит, когда мы в трансе, и уволакивает всю еду. Хорошо, если мы вообще его углядеть успеваем.
— Поставь меня, пожалуйста, на место, — попросил Джош. — Опусти меня на землю.
Йети поставил Джоша на ноги. К этому времени монахи один за другим уже начали выходить из транса. Номер Семнадцать, увидев йети так близко, завизжал, словно белочка на сковородке. Йети пригнулся и оскалился.
— Хватит! — рявкнул Джошуа. — Ты его пугаешь.
— Дайте ему рису, — сказал Гаспар.
Я взял разогретую трубку и протянул ее йети. Тот отколупнул крышку и принялся выгребать рис длинным пальцем, слизывая рисинки, как разбегающихся термитов. Джошуа тем временем отступил поближе к Гаспару.
— Вы за этим сюда и ходите? И носите такую прорву еды?
Гаспар кивнул.
— Он — последний в своем роде. Ему никто не поможет собирать пищу. Не с кем поговорить.
— Но что он такое? Что такое йети?
— Нам нравится считать его даром. Он — видение одной из многих жизней, что мог бы прожить человек до того, как достигнет нирваны. Мы верим, что он настолько близок к совершенному существу, насколько это вообще на нашем плане бытия возможно.
— Откуда ты знаешь, что он единственный?
— Он мне сказал.
— Он разговаривает?
— Нет, поет. Подожди.
Мы смотрели, как йети ест; каждый монах подходил по очереди и ставил перед существом свои трубки риса и чая. Йети лишь время от времени отрывался от еды и поглядывал так, словно вся его вселенная собиралась в этих бамбуковых вместилищах риса. Однако я видел, что его льдисто-голубые глаза подсчитывают, прикидывают, делят на порции запасы, что мы принесли.
— Где он живет? — спросил я Гаспара.
— Мы не знаем. Наверное, где-то в пещере. Он никогда нас туда не водил, и мы ее не ищем.
Как только всю еду выставили перед существом, Гаспар дал монахам сигнал, и те начали отступать из-под карниза на снег, на ходу кланяясь йети.
— Нам пора идти, — сказал Гаспар. — Ему не хочется нашего общества.
Мы с Джошем последовали за остальными по тропе, которую они вновь протаптывали домой. Йети смотрел, как мы уходим, — я несколько раз оглядывался, а он продолжал смотреть нам вслед, пока мы не удалились настолько, что он превратился в силуэт на белом заднике горы. Когда мы наконец вышли из ущелья и даже огромный скальный козырек скрылся из виду, до нас донеслась песня йети. Ничто — ни дудение в бараний рог на родине, ни боевые кличи разбойников, ни пение плакальщиков, — ничто слышанное прежде не пронзало столь глубоко. Высокий вой, он замирал и пульсировал, будто приглушенное биение сердца, и разносился по всему ущелью. Йети мог держать эти резкие ноты намного дольше, чем дыхание позволяло обычному человеку. Впечатление было такое, словно мне в глотку опорожняют огромный бочонок печали. Я уже думал, что рухну или лопну от горя. То был плач тысяч голодных детей, десяти тысяч вдов, выдирающих себе волосы над могилами мужей, хор ангелов, поющий последнюю панихиду в день смерти Бога. Я закрыл руками уши и пал на колени в снег. Потом взглянул на Джошуа — у того тоже по щекам текли слезы. Остальные монахи съежились, будто стараясь уберечься от града. Гаспар морщился, глядя на нас, и я видел теперь, что он и впрямь — глубокий старик. Может, и не такой старый, как Валтасар, но тень страданий пала и на его лицо.
— Вот видите, — сказал настоятель. — Он один такой. Совсем один.
Можно было и не понимать языка йети, если у него все же имелся язык, — но знать, что Гаспар прав.
— Нет, не один, — сказал Джош. — Я пойду к нему. Гаспар взял моего друга за руку.
— Всё так, как должно быть.
— Нет, — ответил Джошуа. — Не так.
Гаспар отдернул руку резко, будто сунул ее в огонь, — реакция странная, поскольку я вообще-то видел, как монах сует руку в огонь на тренировке по кунг-фу и реагирует далеко не так остро.
— Пусть его, — сказал я Гаспару, совершенно не уверенный, зачем я это делаю.
И Джошуа направился вверх по ущелью, не сказав нам более ни единого слова.
— Он вернется, когда придет время, — сказал я.
— Что ты понимаешь, а? — рявкнул Гаспар решительно непросветленным голосом. — Ты будешь тысячу лет отрабатывать свою карму навозным жуком, чтобы только достичь подлинного единения с телом. Я ничего ему не ответил. Просто поклонился, отвернулся и пошел за своими братьями назад в монастырь.

 

Джошуа вернулся только через неделю, а поговорить нам удалось еще через день. Мы сидели в трапезной, и Джошуа доедал не только свой рис, но и мой. Я же тем временем изо всех сил раздумывал над печальной судьбой «омерзительного снежного человека», но самое главное — над его происхождением.
— Так ты считаешь, их раньше было много, Джош?
— Да. Не так много, как людей, но порядком.
— И что с ними случилось?
— Точно не знаю. Когда йети поет, у себя в голове я вижу картинки. Я видел, как в горы пришли люди и убили всех йети. У тех просто не было инстинкта — сражаться. Большинство стояли и смотрели, как убивают их собратьев. Их озадачивало зло человека. Другие бежали все выше и выше в горы. Мне кажется, у этого была спутница и семья. Они голодали, а потом умерли от какой-то медленной болезни. Не могу сказать какой.
— Он — человек?
— Не думаю, — ответил Джошуа.
— Он — животное?
— Нет, наверное. Но сам он знает, кто он. Знает, что он — единственный.
— А мне кажется, я знаю, кто он.
Джошуа оторвался от риса и взглянул на меня:
— Ну?
— Помнишь мартышечьи лапки, которые Валтасар покупал у старухи в Антиохии? Они еще походили на человеческие ноги?
— Да.
— Ты же не можешь не признать, что йети очень похож на человека. Он больше похож на человека, чем на какое-то другое существо, правильно? Так вот: что, если он — существо, которое человеком только становится? Что, если на самом деле он — не последний в своем роде, а первый в нашем? Я подумал об этом, потому что Гаспар нам твердит: мы отрабатываем свою карму в различных инкарнациях, в облике различных существ. В каждой жизни мы учимся чему-то больше и больше и по дороге можем стать высшим существом. Может, и у животных так же. Может, йети просто нужно пожить там, где теплее, и тогда он сбросит шерсть. Или мартышки: если им нужно… не знаю, ухаживать за скотом, они станут размерами побольше. Не сразу, а через множество перевоплощений. Может, существа развиваются так же, как, по мнению Гаспара, развивается душа. Что скажешь?
Почесывая подбородок, Джошуа смотрел на меня как бы в глубоком раздумье, а я опасался, что он в любую секунду захохочет. После нашего паломничества в ущелье йети я всю неделю над этим размышлял. Теория не давала мне покоя на тренировках и в медитациях. И мне хотелось от Джоша признания. Как минимум.
— Шмяк, — сказал он. — Наверное, это самая тупая мысль, что когда-либо приходила тебе в голову.
— Так ты считаешь, это невозможно?
— Ну зачем Господу творить тварь лишь для того, чтобы она вымерла? Чего ради Господь такое позволит?
— А потоп? Там же всех поубивало, кроме Ноя и его семейства.
— Но случилось так потому, что люди нечестивы. А йети честив. Если уж на то пошло, порода его вымерла лишь потому, что у них нет дара нечестивости.
— Тогда ты, Сын Божий, мне растолкуй.
— Такова воля Божья, — вздохнул Джошуа. — Йети должны исчезнуть.
— Потому что в них ни грана нечестивости нет, да? — саркастично заметил я. — Если йети не человек, то и не грешник. Он — младенец невинный.
Джошуа кивнул, не отрывая глаз от опустевшей миски.
— Да. Он невинен. — Затем друг мой встал и поклонился мне — так он не поступал никогда, только на тренировках. — Я устал, Шмяк. Мне нужно поспать и помолиться.
— Прости, Джош, я не хотел тебя печалить. Просто мне показалось, что это интересная теория.
Он слабо улыбнулся в ответ, склонил голову и зашаркал в свою келью.

 

Следующие несколько лет Джошуа проводил с йети по крайней мере неделю в месяц: поднимался в ущелье не только с монахами, собиравшими подаяние, но и один. Пропадал в горах по несколько дней, а летом — и по несколько недель. Он никогда не рассказывал, чем там занимается, только однажды обронил, что йети привел его в свою пещеру и показал кости близких. Мой друг обрел что-то в йети, и хотя мне недоставало мужества спросить его прямо, подозреваю, дружба со снежным человеком покоилась на знании, что они оба — существа уникальные: никто подобный им никогда не ступал по земле, как бы ни отличались их отношения с Богом и вселенной в то время и в том месте. Друг для друга они были абсолютно одиноки. Настоятель не запрещал Джошу паломничества и вообще старательно делал вид, что не замечает отлучек монаха Двадцать Два, а это совсем не похоже на Гаспара. Однако я чувствовал, что в такие дни у него на душе кошки скребут.
Мы продолжали тренироваться на кольях, и после двух лет перескоков и балансирования к тренировкам добавились танцы и оружие. Джошуа брать в руки оружие отказался наотрез. На самом деле он вообще отказывался учиться какому-либо искусству, если оно могло нанести вред другому существу. Даже не отрабатывал боевых выпадов с бамбуковой палкой вместо меча или копья. Поначалу Гаспар щетинился и даже грозил изгнать его из монастыря, но когда я отвел настоятеля в сторонку и рассказал, как Джошуа ослепил лучника по пути в крепость Валтасара, Гаспар смягчился. Они с двумя старшими монахами, солдатами в прежней жизни, разработали для Джоша специальные тренировки без оружия. Там не нужно было драться или нападать — скорее отражать энергию нападающего. Поскольку новое искусство практиковал исключительно Джошуа (и я, но изредка), монахи назвали его «жи-до», что означает «путь еврея».
Помимо овладения кунг-фу и жи-до, Гаспар принялся обучать нас говорить и писать на санскрите.
Большинство священных буддистских книг написано на этом языке, а их следовало перевести на китайский, в котором мы с Джошем стали настоящими доками.
— Это язык моего детства, — объяснил Гаспар перед началом занятий. — Вам нужно выучить его, чтобы понимать слова Гаутамы Будды, но он пригодится и когда вы направитесь за своей дхармой к следующему пункту назначения.
Мы с Джошем переглянулись. Давно уже не заходило речи о том, чтобы покинуть монастырь, и теперь мы занервничали. Рутина порождает иллюзию безопасности, а в монастыре рутина установилась такая, что это еще мягко сказано.
— Когда же мы уйдем отсюда, учитель? — спросил я.
— Когда настанет время, — ответил Гаспар.
— А как мы узнаем, когда настанет время, учитель?
— Когда подойдет к концу время вашего пребывания здесь.
— И мы поймем это, когда ты наконец дашь нам прямой и конкретный ответ на вопрос, а не будешь темнить и запугивать, да? — упорствовал я.
— Знает ли не вылупившийся головастик вселенную взрослой лягушки?
— Очевидно, нет, — ответил Джошуа.
— Правильно, — сказал учитель. — Поразмыслите над этим.
Когда мы с Джошем вступили в храм, чтобы поме-дитировать, я сказал:
— Придет время уходить, и мы поймем, что пришло время уходить, — вот когда я отлуплю его боевой дубинкой по сверкающей лысой башке.
— Поразмысли над этим, — сказал Джошуа.
— Я не шучу. Он пожалеет, что научил меня драться.
— Не сомневаюсь. Я уже, например, жалею.
— Знаешь, а ведь не обязательно чистить рыло ему одному, когда подкатит час рылочистки, — сказал я.
Джошуа посмотрел на меня так, словно я его только что разбудил.
— Все то время, пока мы медитируем, чем ты, Шмяк, на самом деле занимаешься?
— Медитирую… иногда. Слушаю звуки вселенной, музыку сфер и все такое.
— Но в основном просто сидишь.
— Я научился спать с открытыми глазами.
— Твоему просветлению это не поможет.
— Слушай, до нирваны я хочу добраться хорошо отдохнувшим.
— Ты не слишком рано туда собрался?
— Эй, дисциплина у меня есть. Я много чего достиг тренировками. Например, могу вызывать у себя спонтанное семяизвержение.
— Большая победа, — саркастически заметил Мессия.
— Ладно, задирать нос можешь сколько угодно. Но когда вернемся в Галилею, и ты будешь ходить и впаривать народу эту фигню насчет «люби своего соседа, потому что он — это ты», я предложу публике программу «Ночные поллюции по желанию», и поглядим, у кого окажется больше последователей.
Джош ухмыльнулся:
— Думаю, у нас обоих получится лучше, чем у Иоанна с его принципом «топи их, пока не забулькают под твою проповедь».
— Я уже много лет о нем не вспоминал. Думаешь, он до сих пор этим занимается?
В этот миг монах Номер Два поднялся и с весьма суровым и непросветленным видом направился через всю пещеру, помахивая бамбуковой палкой.
— Извини, Джош, я пошел в не-разум. — Я плюхнулся в позу лотоса, сложил пальцы в мудру сострадательного Будды и неподвижно юркнул на сидячую дорогу прямиком к единству со всехренотенностью.

 

Несмотря на Гаспаров намек, что нам придется двигаться дальше, мы снова впали в рутину. Только теперь мы учились читать и писать сутры на санскрите; Джош, кроме этого, ходил в гости к йети. Боевые искусства давались мне так хорошо, что головой я мог раздробить каменную плиту толщиной в руку и научился неслышно подкрадываться даже к самым подозрительным и просветленным монахам, дергать их за уши и возвращаться в позу лотоса до того, как они развернутся и вырвут еще бьющееся сердце из моей груди. (На самом деле толком никто не знал, можно ли так сделать. Каждый день монах Номер Три объявлял, что настало время для упражнения «вырви еще бьющееся сердце из груди», и каждый день вызывал добровольцев. После минутного ожидания добровольцев не отыскивалось и мы переходили к следующему упражнению, как правило — «изувечь парня веером». Всем было любопытно, действительно ли Номер Три умеет рвать сердца, но все опасались спрашивать. Мы знали, как буддистским монахам нравится учить. Сейчас тебе любопытно, а через секунду лысый коротышка сует тебе под нос кровавый кусок пульсирующего мяса и ты недоумеваешь, почему в твоей грудной клетке сквозняк. Благодарю покорно, не так уж это интересно.)
Тем временем Джош так навострился уклоняться от ударов, что создавалось впечатление, будто он снова превратился в невидимку. Даже лучшим боевым монахам, к числу которых я не принадлежал, не удавалось коснуться Джоша и пальцем, и довольно часто после всех своих стараний они распластывались по каменным плитам. Похоже, от таких упражнений Джош радовался больше всего: он громко хохотал, увертываясь от выпада меча, что мог запросто выткнуть ему глаз. Иногда он выхватывал у Трешника копье и, ухмыляясь, с поклоном возвращал ему, будто матерый солдат просто уронил оружие, а не пытался прикончить им моего друга. Наблюдая подобные спектакли, Гаспар лишь качал головой, уходил со двора и бормотал что-то про эго, а мы покатывались со смеху. Даже Номера Два и Три, обычно самые строгие ревнители дисциплины, умудрялись раскопать на своих вечно хмурых физиономиях улыбку-другую. Да, Джошуа было хорошо. Медитация, молитва, тренировки и визиты к йети, видимо, облегчали тяжкую ношу, которая выпала ему. Впервые он казался поистине счастливым, поэтому меня как громом поразило, когда в монастырском дворике появился мой друг, и по щекам его струились слезы. Выронив копье, я кинулся к нему.
— Джошуа?
— Он умер, — вымолвил Джош.
Я обнял его, и он, всхлипывая, обмяк в моих объятьях. На нем были шерстяные гетры и сапоги, поэтому я сразу сообразил, что Джош спустился с гор.
— С обрыва над пещерой сорвалась ледяная глыба. Я его нашел. Раздавленного. Он сам превратился в лед.
— И ты не смог…
Джош немного отстранился.
— В том-то все и дело. Я не успел. Я не только не смог его спасти, я опоздал даже утешить его в последний час.
— Нет. Успел, — сказал я.
Джошуа впился пальцами в мои ключицы и потряс, точно я бился в истерике, а он старался меня отвлечь. Но затем внезапно отпустил меня и пожал плечами.
— Я иду в храм молиться.
— Я тоже скоро приду. Нам с Пятнадцатым надо еще пару движений закрепить.
Мой спарринг-партнер терпеливо ожидал на краю двора с копьем в руке. Джошуа дошел почти до самой двери, но на пороге обернулся.
— Ты знаешь, в чем разница между молитвой и медитацией, Шмяк?
Я покачал головой.
— В молитве ты разговариваешь с Богом. В медитации — слушаешь. Шесть лет я только и делал, что слушал. И знаешь, что я услышал?
И вновь я ничего не сказал.
— Ни единого слова, Шмяк. И теперь мне есть что сказать в ответ.
— Плохо, что все так обернулось с твоим другом, — сказал я.
— Еще как плохо. — Он повернулся и шагнул в храм.
— Джош, — позвал я. Он помедлил и оглянулся через плечо. — Я не позволю такому случиться с тобой. Ты ведь это знаешь, правда?
— Знаю, — сказал он и скрылся внутри, чтобы задать своему папаше хорошенькую божественную взбучку.

 

Наутро Гаспар призвал нас в чайную комнату. Настоятель, судя по всему, много ночей не смыкал глаз, и сколько бы лет ему на самом деле ни было, во взгляде его сквозило столетие страданий.
— Сядьте, — сказал он. — Горный старец мертв. — Кто?
— Так я назвал йети — горный старец. Он перешел в иную жизнь, и вам пора уходить.
Джошуа ничего не ответил — сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в стол.
— Какая, интересно, связь? — не выдержал я. — Почему это мы должны уходить из-за того, что йети умер? Мы прожили тут два года и даже не знали о его существовании.
— Но я знал, — ответил Гаспар.
Я почувствовал, как к лицу моему прихлынула кровь. Наверняка череп и уши у меня запылали, поскольку Гаспар насмешливо глянул на меня:
— Вам здесь больше нечего делать. Тебе-то уж точно нечего тут было делать с самого начала. Я бы вообще не позволил тебе остаться, не будь ты другом Джошуа, Шмяк. — Он впервые назвал меня по имени с тех пор, как мы появились в монастыре. — Номер Четыре проводит вас до ворот. У него все ваши пожитки, и он даст вам еды в дорогу.
— Мы не можем вернуться домой, — сказал Джош. — Я еще не так много знаю.
— Да, — сказал Гаспар. — Наверное, нет. Но ты знаешь все, чему здесь мог научиться. Если подойдешь к реке и увидишь на берегу лодку, ты переправишься на ней на ту сторону, и лодка эта хорошо тебе послужит. Но разве взвалишь ты ее на плечи и потащишь с собой весь остаток странствия?
— А лодка большая? — спросил я.
— А какого цвета? — спросил Джошуа.
— А весь остаток странствия — это сколько? — поинтересовался я.
— А весла Шмяк понесет или мне одному все тащить? — продолжал Джош.
— Нет! — заверещал Гаспар. — Нет, не нужно брать с собой никакую лодку ни в какое странствие. Она пришлась вам кстати, но теперь она — просто обуза. Это была притча, кретины!
Мы с Джошем склонили головы пред гневом Гас-пара. Пока настоятель неистовствовал, Джошуа мне подмигнул и улыбнулся. И я понял, что мой друг оклемался.
Гаспар докричал свою тираду, перевел дух и вновь заговорил тем тоном толерантного монаха, к которому мы привыкли:
— Как я уже сказал, вам больше нечему здесь учиться. Джошуа, ступай и будь бодхисатвой для своего народа, а ты, Шмяк, постарайся никого не укокошить тем, чему мы тебя тут научили.
— Лодку сейчас можно получить? — спросил Джошуа. У Гаспара был такой вид, будто он немедля взорвется, но мой друг поднял руку, и старик промолчал.
— Мы благодарны тебе за все, Гаспар. Твои монахи — благородны и достойны, и мы у них многому научились. Но ты сам, почтенный настоятель, ты — притворщик. Ты овладел несколькими трюками тела, научился входить в транс, но ты — существо непросветленное, хотя просветление, я думаю, перед гобой маячило. Ты ищешь ответов повсюду — только не там, где нужно. Тем не менее притворство не помешало тебе научить нас. Мы благодарны тебе, Гаспар. Лицемер. Мудрец. Бодхисатва.
Гаспар пялился на Джоша, который говорил с ним, как с неразумным дитятей. Затем старик принялся готовить чай — но мне показалось, как-то немощно, хотя, возможно, у меня просто разыгралось воображение.
— Ты тоже это понял? — спросил Гаспар у меня. Я пожал плечами:
— Ну какое просветленное существо пустится вокруг света за звездой, услышав сплетню о том, что родился Мессия?
— Он хочет сказать: на другой край света, — пояснил Джош.
— Я хочу сказать: вокруг. — Я пихнул Джоша локтем под ребра: это проще, нежели толковать Гаспару мою теорию вселенской липкости. Старику и так выпал нелегкий день.
Гаспар налил нам чаю и, вздохнув, уселся на место.
— Ты меня не разочаровал, Джошуа. Мы втроем с первого взгляда поняли, что ты не похож на остальных. Брахман, рожденный во плоти, как выразился мой брат.
— Что вас навело на эту мысль? — поинтересовался я. — Ангелы на крыше хлева?
Гаспар меня проигнорировал.
— Но ты был еще младенцем и тем, чего искали мы, пока не стал — то есть тогда, не теперь. Наверное, мы могли бы остаться и помочь воспитывать тебя, защищать и оберегать тебя, но все мы были слишком телесны. Валтасар искал ключ к бессмертию, а уж его ты ему дать никак не мог. Нам с братом хотелось обрести ключи ко вселенной, однако в Вифлееме их тоже не нашлось. Поэтому мы предупредили твоего отца о намерениях Ирода, дали золота, чтобы вывез тебя из страны, и вернулись на Восток.
— Мельхиор — твой брат? Гаспар кивнул.
— Мы были принцами Тамила. Мельхиор — самый старший, поэтому земли отошли бы к нему по наследству, но и я получил бы небольшой лен. Подобно Сиддхартхе, мы отреклись от благ земных и устремились к просветлению.
— А как ты оказался в здешних горах? — спросил я.
— Гонялся за Буддами. — Гаспар улыбнулся. — Я слыхал, что в этих горах жил мудрец. Местные называли его горным старцем. Я пришел, чтобы найти его, а нашел йети. Кто знает, сколько ему лет, кто знает, сколько он здесь прожил? Я понял одно: он последний в своем роде, и если ему не помочь, он скоро умрет. Я остался здесь и выстроил этот монастырь. Вместе с пришедшими сюда монахами мы заботились о йети с тех пор, как вы еще под стол ползали. Теперь его нет. У меня не осталось цели в жизни, я ничему не научился. Все, что можно было тут узнать, погибло под глыбой льда.
Джошуа перегнулся через стол и взял старика за руку.
— Ты муштровал нас каждый день — мы выполняли одни и те же движения, учились одним и тем же мазкам кисти, твердили одни и те же мантры. Зачем? Чтобы все эти действия стали для нас естественными, спонтанными, чтобы их не могла разбавить мысль, правильно?
— Да, — ответил Гаспар.
— С состраданием точно так же, — сказал Джошуа. — Йети это и знал. Он любил постоянно, мгновенно, спонтанно, без мысли и слов. Вот чему он меня научил. О любви не задумываешься. В ней пребываешь. Таков был его дар.
— Ни фига себе, — сказал я.
— Я пришел сюда, чтобы научиться этому, — продолжал Джош. — И ты научил меня точно так же, как научил меня йети.
— Я? — Пока Джошуа говорил, Гаспар разливал чай, но лишь теперь заметил, что чашка уже наполнилась и жидкость течет по столу.
— Кто о нем заботился? Кормил его? Приглядывал за ним? Неужели тебе приходилось размышлять, стоит этим заниматься или нет?
— Нет, — эхом отозвался Гаспар. Джошуа встал.
— Спасибо за лодку, старик.

 

Гаспар не вышел проводить нас до ворот. Как и было обещано, там нас ждал Четвертак — с одеждой и деньгами, что были при нас шесть лет назад. Я взял сосудик с ядом инь-ян, что подарила мне Радость, и перекинул шнурок через голову. Затем сунул обсидиановый кинжал за пояс своей тоги, а узел с одеждой — подмышку.
— Пойдете искать брата Гаспара? — спросил Номер Четыре.
Четвертак был постарше остальных монахов — это он служил у императора солдатом, и голову его от верхушки бритого черепа до правого уха рассекал белый шрам. Рана заросла в форме вил.
— Тамил, правильно? — уточнил Джошуа.
— Идите на юг. Это очень далеко. По пути много опасностей. Помните, чему вас научили.
— Не забудем.
— Хорошо. — Номер Четыре по-военному развернулся кругом, скрылся в монастыре и захлопнул ворота.
— Нет-нет, Четвертачок, не стоит позориться сопливыми прощаньями, — сказал я воротам. — В самом деле. Я тебя умоляю, никаких сцен.
Джошуа пересчитал деньги в кожаном кошельке.
— Столько же мы им и оставляли.
— Хорошо.
— Нет, не хорошо. Мы прожили здесь шесть лет, Шмяк. Эти деньги должны были удвоиться или даже утроиться.
— Как? По волшебству?
— Да нет же. Им следовало их куда-то вложить. — Он повернулся и окинул взглядом ворота. — Придурки тупые. Если б вы чуть меньше времени тратили на то, как всякую срань друг из дружки выколачивать, может, научились бы лучше распоряжаться деньгами.
— Спонтанная любовь, да? — сказал я.
— Да. Гаспар и этого никогда не поймет. Знаешь, поэтому они и поубивали всех йети.
— Кто?
— Горцы. Они истребили йети, ибо не могли понять существа не такого злого, как они сами.
— А горцы что — злые?
— Все люди злы. Об этом я и говорил с отцом.
— И что он ответил?
— Да ну их в жопу.
— В самом деле?
— Ага.
— Ну, по крайней мере, ответил.
— У меня такое чувство, будто он считает, что это теперь — моя проблема.
— Интересно, почему тогда он не выжег это на скрижалях? «ВОТ, МОИСЕЙ, ТЕБЕ ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ, А ВОТ ОДНА В НАГРУЗКУ: ДА НУ ИХ В ЖОПУ».
— Он совсем не так разговаривает.
— «ЭТО НА КРАЙНИЙ СЛУЧАЙ», — продолжал я — изображать Глас Господень у меня выходит очень недурно. Мне нравится.
— Надеюсь, в Индии хотя бы тепло, — вздохнул Джошуа.
Вот так, на пороге своего двадцать четвертого лета, Джошуа-Назарянин отправился в Индию.
Назад: Глава 18
Дальше: Часть IV ДУХ
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий