Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 12
Дальше: Глава 14

Глава 13

— Я мог бы надрать подонистую задницу этому подонку! — заорал ангел, спрыгивая с кровати и потрясая кулаком перед экраном.
— Разиил, — сказал я. — Ты — Ангел Господень, а он — профессиональный борец. Мне кажется, и так очевидно, что ты мог бы надрать подонистую задницу этому подонку.
Такое продолжалось уже два дня. Ангел обрел новую страсть. От портье уже десяток раз звонили и присылали коридорного — утихомирить ангела.
— А кроме того, все это понарошку. Разиил глянул на меня так, словно я влепил ему пощечину.
— Вот только не надо опять, а? Это — не актеры. — И ангел сделал бэк-флип на кровать. — Ууу, ууу, тока гля! Сука вмаза ему тубарета! Да-ва, девка, дава! Во гадина!
Вот так вот у нас нынче. Ток-шоу, где вопят какие-то вульгарные невежи, мыльные оперы и реслинг. А телевизионный пульт ангел охраняет, как ковчег Завета.
— Вот потому-то, — назидательно сказал я, — ангелам и не дали свободы воли. Из-за вот этого, у тебя перед носом. Потому что ангелы не отлипали бы от телика.
— Так, да? — И Разиил приглушил звук, — кажется, впервые за много дней. — Тогда скажи мне, левит по прозванью Шмяк, если, глядя вот на это, я злоупотребляю той капелькой свободы, что получил для выполнения своего задания, что же говорить о твоем народе?
— Под моим народом ты имеешь в виду все человечество? — Я забуксовал. Я не помнил, чтобы ангел прежде изрекал что-либо внятное, и к дискуссии оказался не готов. — Эй, а при чем тут я? Я уже две тыщи лет как умер. Я бы такого точно не позволил.
— Ага, — ответил ангел, скрестил на груди руки и принял скептическую позу, которую перенял у какого-то гангста-рэпера с МТВ.
Уроки Иоанна Крестителя пошли впрок: чем быстрее признаешь свою ошибку, тем скорее можно понаделать новых и получше. А, ну и не злить Саломею, конечно, — с ней Иоанн сильно погорячился.
— Ладно, мы облажались, — согласился я.
— Во, а я те про чё? — Ангел был очень доволен собой.
Так, значит, да? Где ж он был, интересно, когда нам понадобился его карающий меч правосудия в крепости Валтасара? Наверное, борьбу в Греции смотрел.
Тем временем мы добрались до библиотеки, где за тяжелым столом-драконом сидел Валтасар, жевал сыр и прихлебывал вино, а Штоленка и Горошинка поливали ему лысину липким желтым воском и размазывали по всей голове деревянными лопаточками. Грифельные доски с моими уроками отодвинули к полкам, набитым свитками и кодексами.
— Синий тебе к лицу, — заметил Валтасар.
— Ну да, мне все так говорят.
Застыв, краска уже не смывалась, но хоть кожа зудеть перестала.
— Заходите, садитесь. Выпейте вина. Сегодня утром из Кабула привезли сыру. Попробуйте.
Мы с Джошем уселись в кресла напротив волхва. Джошуа, верный себе как никогда, наплевал на мой совет и сразу же спросил Валтасара о железной двери. Добродушный чародей моментально посерьезнел.
— Есть тайны, с которыми следует смириться. Разве твой Бог не сказал Моисею, что никто не должен узреть его лик, и разве пророк не подчинился? Так и ты должен смириться: ты никогда не узнаешь, что находится в комнате за железной дверью.
— Валтасар назубок знает Тору, Пророков и Писание в придачу, — сказал мне Джошуа. — А о Соломоне — даже больше, чем все ребе или жрецы Израиля.
— Это круто, Джош. — И я протянул ему кусок сыру, чтобы мой друг пока чем-то развлекся. А Валтасару сказал: — Но ты забыл про зад Господень.
Не получится всю жизнь тусоваться с Мессией и самому не нахвататься чего-нибудь из Торы.
— Чего? — удивился волхв. В этот миг девчонки схватили панцирь застывшего воска у него на лысине за края и одним быстрым движением сдернули. — Ай-яй, злобные гарпии! Предупредить не могли? Подите прочь!
Девчонки захихикали и сокрыли ухмылки удовлетворения за фазанами и цветами сливы на тонких веерах. Еще долго по коридору за ними тянулся хрупкий след девичьего смеха.
— А проще это делать никак нельзя? — спросил Джошуа.
Валтасар хмуро глянул на него:
— Неужели ты думаешь, что если бы существовал способ проще, за две сотни лет я бы его не открыл?
Джош выронил сыр:
— Две сотни лет?
— А что, если прическа нравится, к чему менять стиль? — встрял я. — Правда, я бы не назвал это прической. Но Валтасара мои слова не позабавили.
— Так что там насчет зада Господня?
— Да и стилем это можно считать с большой натяжкой, — добавил я, вставая и снимая с полки экземпляр Торы, который заметил чуть раньше. К счастью, кодекс — то есть Тора напоминала современную книгу, иначе пришлось бы минут двадцать раскручивать свиток и драматический момент был бы упущен. Я быстренько пролистал до Исхода.
— Вот те стихи, о которых ты говоришь: «И еще сказал: „Ты не сможешь увидеть лицо Мое, потому что не может увидеть Меня человек и остаться в живых“». Правильно? Вот, а потом Господь укрывает Моисея своей ладонью, пока не пройдет мимо, и говорит: «А тогда уберу я ладонь Свою, и увидишь ты Меня сзади — но лицо Мое не будет увидено тобою».
— И что? — спросил Валтасар.
— И то, что Господь разрешил Моисею взглянуть на свой зад, поэтому, если брать твой пример, теперь ты нам должен зад Господень. Рассказывай, что там такое в комнате за железной дверью.
Блистательно. Я умолк и стал разглядывать синеву своих ногтей, наслаждаясь риторической победой.
— Глупее я ничего и никогда не слыхал, — ответил Валтасар. Минутная потеря самообладания сменилась учительским спокойствием и легким веселым изумлением. — А если я скажу, что вам опасно знать про эту железную дверь сейчас, но, завершив свое учение, вы не только всё узнаете, но и получите от такого знания великую силу? Когда я решу, что вы готовы, обещаю — я покажу вам то, что таится за этой дверью. Но вы должны дать мне слово хорошо учиться и усваивать все уроки. Сможете?
— И ты запрещаешь нам задавать вопросы? — уточнил Джошуа.
— О нет, я лишь отказываю вам в некоторых ответах — пока время не пришло. И верьте мне — уж чего-чего, а времени у меня предостаточно.
Джош повернулся ко мне:
— Я до сих пор не понял, чему я должен здесь научиться, но уверен, что пока не научился.
Его взгляд умолял меня тему не развивать. Я решил, что действительно не стоит; а кроме того, снова отравиться мне совсем не улыбалось.
— Сколько это займет? — спросил я. — Наши уроки то есть?
— У некоторых учеников на постижение природы Ци уходит много лет. Пока вы здесь, о вас позаботятся.
— Лет? А можно нам подумать?
— Думайте сколько влезет. — Валтасар встал. — А теперь я должен удалиться. Девушкам нравится тереться обнаженными грудями о мой череп сразу после воскования. Он тогда глаже всего.
Я сглотнул. Джошуа ухмыльнулся и вперся взглядом в стол. Я часто задавался вопросом — не в тот именно миг, но большую часть времени, — умеет ли Джош отключать при надобности воображение? Ведь должен уметь, а? Иначе прямо не знаю, как он с соблазнами борется. Меня же, напротив, собственное воображение поработило настолько, что от картинок черепного массажа Валтасара удержу ему не было.
— Мы останемся. Мы будем учиться. Мы выполним все, что потребуется.
Джошуа расхохотался, но все же смог вымолвить:
— Да, мы останемся и будем учиться, Валтасар, но сначала мне нужно съездить в Кабул и завершить там одно дело.
— Разумеется, нужно, — ответил Валтасар. — Выехать можешь завтра. Одна из девчонок покажет тебе путь. А теперь я должен пожелать вам спокойной ночи.
И чародей величаво удалился, а Джош разразился неудержимым хихиканьем. Я же размышлял, как буду выглядеть с наголо выбритой головой.

 

Утром в наши комнаты зашла Радость, переодетая караванщиком: свободная туника, сапоги из мягкой кожи и панталоны. Волосы она убрала под тюрбан, а в руке держала длинный кнут для верховой езды. Извилистым проходом в недрах скалы она вывела нас наружу из какой-то отвесной стены. Потом по веревочной лесенке мы забрались на плато, где нас ждали Подушечка и Сью с тремя верблюдами — оседланными и готовыми к недолгому путешествию. На плато располагалась небольшая ферма с несколькими курятниками, козами и парой-другой свиней в загончике.
— Трудновато будет спускать этих верблюдов по лесенке, — заметил я.
Радость нахмурилась и обернула свободным концом тюрбана лицо так, что видны остались только глаза.
— Вниз идет тропа, — сказала она и ткнула кнутом верблюду в плечо. Она отъехала, мы с Джошем сами взобрались на верблюдов, как смогли, и двинулись следом.
Дорога с плато была широка лишь настолько, чтобы один верблюд мог, покачиваясь, спуститься по ней и не упасть, однако из пустыни отыскать ее было невозможно, если не знать, что она есть, — как и вход в каньон, где находилась крепость. Дополнительная мера предосторожности для крепости без единого стражника.
По пути в Кабул мы с Джошуа несколько раз пытались завязать с Радостью беседу, но она капризничала, грубила и часто просто уезжала вперед.
— Наверное, грустит, что не может больше надо мной издеваться, — размышлял я.
— Понимаю, почему ее это расстраивает, — заметил Джошуа. — Может, заставишь дромадера тебя укусить? Мне такое всегда поднимает настроение.
Я пришпорил верблюда. Дико раздражает, когда придумаешь что-нибудь революционное, вроде сарказма, а потом им начинают злоупотреблять любители. В Кабуле Радость возглавила поиски слепого охранника. Каждому нищему слепцу, что попадался нам на рыночной площади, она задавала один и тот же вопрос:
— Ты не видел слепого лучника, что пришел сюда с караваном чуть больше недели назад?
Мы с Джошем тащились в нескольких шагах позади и старались не ухмыляться всякий раз, когда она оборачивалась. Джошуа хотел указать Радости на недостаток ее метода, а мне, напротив, хотелось в полной мере насладиться ее недоумчатостью как пассивным возмездием за то, что она меня отравила. От компетентности и самоуверенности, которые она являла в крепости, сейчас не осталось и следа. Сейчас Радость оказалась не в своей стихии, и мне это нравилось.
— Вот видишь, — объяснял я Джошу, — то, чем занимается Радость, иронично, но это не входит в ее намерения. Такова разница между иронией и сарказмом. Ирония бывает спонтанной, а сарказм требует волевого усилия. Сарказм нужно создавать.
— Не шутишь? — спросил Джош.
— И зачем я на тебя время трачу?
Мы терпели поиски Радости еще час, а потом переключили ее на зрячих, в частности — на приезжих караванщиков. Вскоре зрячие направили нас к храму, где слепой охранник, как нам сообщили, огородил свои нищенские угодья.
— Вот он. — Джошуа показал на оборванную груду человечины, что подзывала к себе прихожан, двумя потоками текших по ступеням.
— Похоже, ему досталось, — сказал я. Меня поразило, что охранник этот, один из самых энергичных (и устрашающих) людей, которые попадались мне в жизни, так быстро превратился в столь жалкое существо. Но с другой стороны, я не учитывал его сценического мастерства.
— Здесь свершилась великая несправедливость, — вымолвил Джошуа. Он подошел к охраннику и мягко возложил руку ему на плечо. — Брат мой, я пришел облегчить тебе страдания.
— Пожалей слепца, — проныл охранник, потряхивая деревянной миской.
— Успокойся, — сказал Джош, прикрыв его глаза ладонью. — Когда я уберу ладонь, ты вновь будешь видеть.
Я заметил, как напряглось Джошево лицо, когда он сосредоточился на исцелении охранника. По щекам его покатились слезы и закапали на плиты мостовой. Я вспомнил, как легко давались ему исцеления в Антиохии, и понял, что нынешний напряг — не от самого акта, а от той вины, что нес он в себе с тех самых пор, как ослепил этого человека. Когда Джошуа убрал руку и отступил, они с охранником дрожали оба.
Радость отшатнулась и прикрыла лицо руками, как бы загораживаясь от гнилостного дыхания.
Охранник таращился в пространство примерно так же, как если бы просил милостыню, но глаза его больше не были белыми.
— Ты видишь? — спросил Джошуа.
— Видеть-то вижу, но все не так. У людей синяя кожа.
— Нет, он и впрямь синенький. Помнишь, это мой друг Шмяк?
— А ты всегда синим был?
— Нет, я такой недавно.
И тут охранник перевел взгляд на Джошуа. Изумление на его физиономии сменилось ненавистью. Он подскочил к моему другу, рывком выхватив из своего тряпья кинжал, и одним мощным ударом раскроил бы Джошу грудную клетку, если бы Радость в последнюю долю секунды не сшибла его подножкой наземь. Но вскочил он моментально и кинулся в новую атаку. Я успел вытянуть руку и ткнуть его сразу в оба глаза, а Радость в тот же миг пнула его в затылок. Корчась от боли, охранник повалился на землю.
— Мои глаза! — взвыл он.
— Извини, — ответил я.
Ударом сапога Радость выбила из его кулака нож. Я обхватил Джоша за плечи и оттолкнул его на всякий случай подальше.
— Тебе лучше набрать дистанцию, пока он снова не прозреет.
— Но я же хотел помочь, — сказал Джошуа. — Ослеплять его было ошибкой.
— Джош, ему наплевать. Он одно знает: ты — враг. И он должен тебя уничтожить.
— Я уже сам не понимаю, что делаю. Даже когда стараюсь совершить что-то хорошее, все идет наперекосяк.
— Нам нужно ехать, — сказала Радость.
Она взяла Джоша за одну руку, я за другую, и мы увели его, пока охранник не собрался с силами для третьего приступа.
У Радости был с собой список того, что требовалось привезти Валтасару в крепость, поэтому некоторое время мы искали большие корзины минерала под названием киноварь, из которого добывают ртуть, а также какие-то специи и красители. Джошуа бродил за нами по рынку в неком оцепенении, пока мы не набрели на торговца черными бобами, из которых в Антиохии делали темный напиток.
— Купи мне таких, — попросил Джошуа. — Радость, купи хоть немного.
Она послушалась, и Джош прижимал к себе мешок бобов, как младенца, всю дорогу до крепости. Ббльшую часть пути мы проделали в молчании, но когда зашло солнце, а мы уже почти достигли тропы на плато, Радость галопом подскакала ко мне.
— Как он это сделал? — спросила она. — Что?
— Я видела, как он исцелил глаза того человека. Как он это сделал? Я знаю много видов волшбы, но никаких чар он не насылал и никаких зелий не смешивал.
— О, это очень могущественная волшба, — ответил я и на всякий случай оглянулся — проверить, слышит ли меня Джош. Тот ехал в обнимку с мешком бобов и что-то бормотал себе под нос, как он, собственно, и делал всю дорогу. Молился, видимо.
— Расскажи мне, как это делается, — сказала Радость. — Я спросила у Джошуа, но он только поет, точно его по голове огрели.
— Что ж, я бы тебе об этом поведал, но ты должна мне рассказать, что находится за железной дверью.
— Так не выйдет, но мы бы могли договориться об ином обмене. — Она откинула с лица хвост тюрбана и улыбнулась. В лунном свете Радость была ошеломительно прекрасна, даже в мужской одежде. — Мне ведома тысяча способов доставить мужчине наслаждение — причем это лишь то, что известно лично мне. У других девушек — столько трюков, сколько они пожелают тебе показать.
— Да, но к чему они мне? Зачем мне знать, как ублажать мужчин?
Радость сорвала с головы тюрбан и хлестнула меня по затылку. В ночь отлетело облачко пыли.
— Ты глупый, синий, и в следующий раз я точно отравлю тебя чем-нибудь без противоядия.
Даже мудрую и непостижимую Радость, оказывается, можно довести до бешенства. Я улыбнулся.
— Я приму твои убогие дары, — изрек я со всею помпезностью, на какую способен отрок моих лет. — Вернувшись, я обучу тебя великой тайне нашего волшебства. Тайну эту изобрел я сам. Мы называем ее сарказмом.
— Давайте сварим кофе, когда вернемся, — сказал Джошуа.

 

Такая себе задачка — в красках расписать процесс, которым Джошуа вернул охраннику зрение, особенно если учитывать, что сам я понятия не имел, как он это сделал. Но путем тщательной дезинформации, запуд-ривания, уверток, вероломства и наглых врак мне удалось обменять это незнание на целые месяцы неистового полирования моего пестика прекрасной Радостью и ее привлекательными соратницами. Временами жажда разведать, что же таится за железной дверью, а также разгадать прочие загадки Валтасаровой крепости умерялась, и я вполне довольствовался уроками, что задавал мне чародей днем, и предельным растяжением своей фантазии всевозможными математическими комбинациями ночью. Единственный недостаток: узнай Валтасар, что я тоже угощаюсь чарами его наложниц, он бы меня убил. Но разве стибренный плод не слаще от самого акта покражи? О, быть юным и влюбленным (в восемь китайских наложниц сразу)!
Джош тем временем относился к своим занятиям со свойственным ему усердием, в немалой степени подкрепленным кофе, который он пил каждое утро, пока не начинал от избытка сил подпрыгивать на полу.
— Ты только погляди, а, Шмяк? Когда учителю Конфуцию задали вопрос, он ответил: «Воздай увечье справедливостью, а доброту — добротой». А вот Лао-цзы говорит: «Воздай увечье добротой». Разве не видишь? — И Джошуа пускался в пляс, за ним по полу тащились свитки, и он надеялся, что я разделю его восторг от древних текстов.
Я пытался. Честное слово.
— Нет, не вижу. Тора говорит: «око за око и зуб за зуб». Вот это и есть справедливость.
— Вот именно. Мне кажется, Лао-цзы прав. Доброта предшествует справедливости. Если стремишься к справедливости через наказание, только порождаешь больше страданий. Разве это правильно? Это же откровение!
— А я сегодня научился кипятить козлиную мочу и делать из нее взрывчатку, — сообщил я.
— Тоже неплохо, — одобрил Джошуа.
Такое случалось в любое время дня и ночи. Например, Джошуа мог примчаться в небожеский час из библиотеки и вытащить меня из намасленного клубка спутанных Горошинки, Подушечки и Штоленки — пока Шестерочка знакомила нас с пятью сотнями нефритовых богов различных глубин и текстур, — после чего отводил взгляд ровно настолько, чтобы я успел вытереться, совал мне в руки кодекс и заставлял читать, а сам фонтанировал по поводу какой-нибудь мысли давно почившего мудреца.
— Учитель говорит, что «высший человек может в самом деле терпеть нужду, низший же человек, испытывая нужду, поддается разнузданной невоздержанности». Он говорит о тебе, Шмяк. Это ты — низший человек.
— И очень тем горжусь, — отвечал я, наблюдая, как Шестерочка обиженно укладывает своих богов в медный сундучок, где они у нее обитали. — Спасибо, что пришел и сообщил.
Мне поручили изучить вайдан — алхимию внешнего. Знания мне давали манипуляции с физическими элементами. А Джошуа изучал нейдан — алхимию внутреннего. Его знания приходили из его собственной природы посредством созерцания учителей. Поэтому Джош читал свитки и книги, а я смешивал ртугь и свинец, фосфор и серу, древесный уголь и философский камень, пытаясь тем самым хоть как-то постичь природу Дао. Джош учился быть Мессией, а я — травить людей и взрывать вещи. Казалось, мир обрел порядок. Я был счастлив, Джошуа был счастлив, Валтасар был счастлив, а девчонки… м-да, девчонкам было некогда. Я проходил мимо железной двери каждый день (а надоедливый голос не унимался), но то, что пряталось за ней, меня уже не волновало — как и ответы на десяток-другой вопросов, которые нам с Джошем следовало бы задать нашему щедрому хозяину. Не успели мы и глазом моргнуть, миновал год, за ним — еще два, и вот мы в крепости уже праздновали семнадцатилетие Джошуа. Валтасар велел девушкам приготовить китайские угощения, и мы пили вино до глубокой ночи. (И долго еще после этого, уже вернувшись в Израиль, на день рождения Джоша мы ели китайскую еду. Мне тут сказали, что это стало традицией не только у нас, знавших его, но и вообще у всех евреев.)
— Ты когда-нибудь вспоминаешь о доме? — спросил меня Джошуа в ночь празднества.
— Иногда.
— И что ты о нем вспоминаешь?
— Мэгги, — ответил я. — Реже — братьев. Еще реже — мать с отцом, но Мэгги — всегда.
— Несмотря на все, что с тобой произошло с тех пор, ты все равно думаешь о Мэгги?
Джоша все меньше и меньше одолевало любопытство по поводу самой сути похоти. Поначалу я думал, что упадок интереса как-то связан с глубиной его занятий, но затем понял, что его воспоминания о Мэгги просто стираются.
— Джошуа, я помню Мэгги не только из-за того, что случилось в ночь перед нашим уходом. Я пошел к ней не потому, что надеялся заняться с ней любовью. Я не рассчитывал даже на поцелуй. Я думаю о Мэгги, потому что вырезал у себя в сердце кусочек, где поселилась она, и теперь там пусто. И всегда будет пусто. И всегда было. Она любила тебя.
— Прости меня, Шмяк. Я не знаю, как это исцелить. Если б мог, исцелил бы.
— Я знаю, Джош. Я знаю. — Мне больше не хотелось разговаривать о доме, но Джошуа заслужил, чтобы кто-то поднял с его груди эту тяжесть, чем бы она там ни была, а кому еще поднимать ее, как не мне? — А ты дом вспоминаешь?
— Да. Потому и спросил. Знаешь, сегодня девчонки жарили бекон, и я вспомнил о доме.
— Это еще почему? Я не помню, чтобы дома у нас кто-то жарил бекон.
— Я знаю, но если бы мы тут его попробовали, дома бы никто не узнал.
Я встал с постели и перешел на его половину комнаты. В окно лился свет луны, падал на Джошево лицо, и оно раздражающе сияло — Джош так иногда умел.
— Джошуа, ты — Сын Божий. Ты Мессия. А это подразумевает… ох, я даже не знаю… что ты — еврей. Ты не можешь есть бекон.
— Господу все равно, едим мы бекон или нет. Я это чувствую.
— Вот оно что. А к блуду он относится как прежде?
— Угум.
— К мастурбации? — Угум.
— К убийству? Воровству? Лжесвидетельству? Желанию соседской жены и так далее? Насчет этого он точку зрения не менял?
— Не-а.
— Только бекон, значит. Интересно. Можно подумать, про бекон что-то есть в пророчествах Исайи.
— М-да, поневоле задумаешься.
— Джош, ты, конечно, не обижайся, но чтобы установить Царство Божие, этого мало. Мы не можем вернуться домой и сказать: «Здрасьте, я Мессия, Господь угостил вас вот этим беконом».
— Я знаю. Нам еще многому предстоит научиться. Но завтраки станут разнообразнее, это точно.
— Давай баиньки, Джошуа.

 

Дни шли. С Джошем мы виделись редко — только за едой и перед сном. У меня почти все время уходило на занятия и помощь девчонкам по хозяйству, у Джошуа — на Валтасара. Это и стало в конечном итоге проблемой.
— Так не годится, Шмяк, — сказала Радость по-китайски. Я довольно-таки навострился говорить на ее языке, и на латыни или греческом ей разговаривать уже не приходилось. — Валтасар слишком спелся с Джошем. Редко посылает за нами, и мы больше не спим в его постели.
— Но ты же не намекаешь, что Джошуа и Валтасар. .. э-э… играют в пастыря, нет? Потому что это неправда. Джошу нельзя. — Ангел, разумеется, говорил, что Джошуа не дано познать женщину, а про жутковатого африканского колдуна как-то умолчал.
— Ой, да мне пофиг — пускай мужеложат друг друга, пока глаза на лоб не полезут, — ответила Радость. — Валтасару не полагается влюбляться. Почему, ты думаешь, нас тут восемь?
— Я думал, из бюджетных соображений.
— Ты разве не заметил, что ни одна не проводит с Валтасаром две ночи подряд, и мы не разговариваем с ним больше, чем требуют наши задания и занятия?
Вообще-то заметил, но мне и в голову не приходило, что это необычно. До раздела о взаимоотношениях чародея и наложниц в учебнике мы еще не добрались.
— И что?
— И то, что мне кажется, он влюбился в Джошуа. А это нехорошо.
— Тут я с тобой согласен. Когда в последний раз в него кое-кто влюбился, мне было очень скверно. Но здесь что за важность?
— Этого я тебе сказать не могу. Но в «доме рока» уже поднялась какая-то суета. И ты должен мне помочь. Если я права, нам следует остановить Валтасара. Понаблюдаем за ними, когда будем настраивать поток Ци в библиотеке.
— Нет, Радость. Только не библиотечное Ци. В библиотеке барахло жутко тяжелое. Терпеть не могу библиотечное Ци.
Чи, или Ци, — дыхание дракона, вечная энергия, текущая сквозь все вещи. Если поток сбалансирован, а так и должно быть, половину в нем составляет инь, половину — ян, половину — свет, половину — тьма, пополам мужского и женского. Ци в библиотеке переко-содрючивалось постоянно, а в комнатах, где лежали только подушки или стояла легкая мебель, оно казалось в полном балансе и порядке. Сам не знаю почему, но я подозревал: это как-то связано с желанием Радости заставить меня таскать тяжести.

 

На следующее утро мы с Радостью отправились в библиотеку шпионить за Джошем и Валтасаром, попутно направляя в другое русло поток библиотечного Ци. Радость несла хитроумный медный инструмент, который называла часами Ци: предполагалось, что он умеет засекать течение Ци. Волхв заметно раздосадовался, когда мы вошли в комнату.
— Сейчас это делать обязательно? Радость поклонилась.
— Очень сожалею, хозяин, но у нас авария. — Затем повернулась ко мне и залаяла команды — ни дать ни взять римский центурион:
— Тот стол — вон туда: ты что, не видишь? Он стоит прямо на яйцах тигра. Вон те кресла развернуть лицом к двери, они давят на пупок дракона. Повезло еще, что никто ногу тут не сломал.
— Ага, повезло, — согласился я, пыхтя от натуги и пытаясь сдвинуть огромный резной стол. Она что, не могла парочку других девчонок на помощь позвать? Я изучал фэн-шуй уже больше трех лет, но до сих пор не мог засечь ни кусочка этого Ци, ни втекающего, ни вытекающего. Джош смирился с этой неуловимой энергией, списав ее на чисто восточную манеру выражать присутствие Бога вокруг и во всех вещах. Может, конечно, такая мысль и способствовала какому-то его духовному пониманию, но когда дело доходило до перестановки тяжеленной мебели, помощи от нее было примерно как от дрессированных овец.
— Вам помочь? — поинтересовался Джошуа.
— Нет! — заорал, вскакивая, Валтасар. — Продолжим у меня в покоях. — И старый чародей развернулся, зыркая на нас с Радостью. — А нас не следует беспокоить ни при каких обстоятельствах.
Он схватил Джоша за плечо и выволок за дверь.
— Пошпионили, — сказал я.
Радость сверилась с часами Ци и похлопала по шкафчику с письменными принадлежностями.
— Совершенно определенно, вот это оседлало бычьи рога, поэтому его нужно сдвинуть, — объявила она.
— Они ушли, — сказал я. — Спектаклей больше не надо.
— А кто говорит о спектаклях? Этот шкафчик направляет всю инь в коридор, а ян кружит на месте, как хищная птица.
— Радость, хватит. Я знаю, что ты все это сочиняешь на ходу.
Рука с медным инструментом упала.
— Ничего не сочиняю.
— Сочиняешь. — И тут мне пришло в голову сыграть немного на доверии — просто поглядеть, что получится. — Вчера я проверял ян в этой комнате. И он — в идеальном равновесии.
Радость рухнула на четвереньки, заползла под огромного резного дракона, свернулась там в комок и разрыдалась.
— Я для такого не гожусь. Валтасар требует, чтобы мы все это знали, а я никогда ничего не понимала. Если нужна Элегантная Пытка Тысячей Приятных Касаний, то это я могу, если надо кого отравить, кастрировать или взорвать, — всегда пожалуйста, но этот фэн-шуй — просто, просто…
— Дурь? — подсказал я.
— Нет, я хотела сказать трудный. А теперь еще и Валтасар обозлился, и мы никогда не узнаем, что у них с Джошуа. А мы должны узнать.
— Я могу выяснить, — сказал я, полируя ногти о тунику. — Но я должен знать, зачем я это выясняю.
— А как ты выяснишь?
— Я владею способами более изощренными и тонкими, чем вся ваша китайская алхимия и направления потоков.
— И кто из нас теперь сочиняет?
Признаться, большая часть доверия ко мне растаяла, едва я зациклился на уловке «тайные иудейские знания в обмен на сексуальные услуги» — залип до того, что действительно приписывал себе получение скрижалей с Десятью заповедями и постройку ковчега Завета. (А что? Я не виноват. Это Джошуа в детстве никогда не позволял мне играть Моисея.)
— Если я это выясню, ты скажешь мне, что происходит?
Главная наложница прикусила элегантно накрашенный коготок и задумалась.
— А ты обещаешь, что не расскажешь никому? Даже своему другу Джошуа?
— Обещаю.
— Тогда сделай, что сможешь. Но не забывай уроков «Искусства войны».
Я поразмыслил над словами Сунь-цзы, которым меня научила Радость: «Будь коварен до бесформенности. Будь загадочен до беззвучности. Только так получится управлять судьбой своего противника». А посему, тщательно взвесив стратегию, проиграв в голове различные сценарии и отвергнув их, разработав план, казавшийся практически со всех сторон защищенным от дурака, и убедившись, что расчет времени идеален, я приступил к действиям. В ту же ночь, лежа в постели и слыша, как Джош лежит в своей, я призвал на помощь все силы коварства и загадочности.
— Эй, Джош? — спросил я. — Валтасар тебя пежит? — Нет!
— А наоборот?
— Абсолютно нет!
— А у тебя нет ощущения, что он хотел бы? На секунду Джош примолк.
— В последнее время он очень внимателен. И постоянно хихикает, что бы я ни сказал. А что?
— Просто Радость говорит, что если он в тебя влюбится, это нехорошо.
— Конечно, нехорошо, если он рассчитывает на какой-то содомский грех, я тебе прямо скажу. Тогда у нас точно будет сильно разочарованный волхв.
— Нет, все гораздо хуже. Что именно хуже, она не говорит, но это очень, очень плохо.
— Шмяк, я отдаю себе отчет, что ты, наверное, так не считаешь, но с моей точки зрения, пежить Сына Божьего — очень, очень плохо.
— Верно подмечено. Только мне кажется, она имеет в виду то, что как-то связано с железной дверью. Пока я не выясню, ты должен удерживать Валтасара — чтобы он в тебя не влюбился.
— Вот же мирра гнойная, — сказал Джошуа. — Сволочь, сначала выбрал дар что подешевле, а теперь хочет меня отпежить. Твердила мне мамочка: мирра через неделю прокисает.
Я говорил, что Джош терпеть не мог мирру?
Назад: Глава 12
Дальше: Глава 14
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий