Агнец

Книга: Агнец
Назад: Среда
Дальше: Пятница

Четверг

Утром в четверг нас разбудили Симон и Андрей — прогрохотав по лестнице, буквально ворвались наверх. Я накинул свою тунику на Мэгги и вскочил в одной набедренной повязке. При виде Симона кровь бросилась мне в голову.
— Ублюдский предатель! — Я так рассвирепел, что не в силах был даже двинуть ему по роже. Только стоял и орал. — Трус!
— Это не он! — завопил мне в самое ухо Андрей.
— Это не я, — сказал Симон. — Я дрался со стражей, когда они пришли за Джошуа. Мы с Петром вместе дрались.
— Иуда твой друг был. Со своим зилотским говном!
— Он и твой друг был.
Андрей оттолкнул меня подальше:
— Хватит! Это не Симон. Я видел, как он лез на двух стражников с копьями. Оставь его в покое. У нас нет времени для твоих истерик, Шмяк. Джошуа бичуют во дворце первосвященника.
— Где Иосиф? — спросила Мэгги. Пока я орал на Симона, она оделась.
— Ушел в преторию — Пилат устроил ее в крепости Антония, возле самого Храма.
— Какого черта он туда поперся, если Джоша избивают на другом конце города?
— Его потом туда переведут. Шмяк, ему предъявили обвинение в богохульстве. Они хотят смертного приговора. А в Иудее верховная власть — у Понтия Пилата. Иосиф его знает, он будет просить за Джошуа.
— А нам что делать? Что нам делать, а? — У меня и впрямь началась истерика. Сколько я себя помнил, дружба с Джошуа была моим якорем, смыслом моего существования, всей моей жизни; а теперь она, то есть он мчался к своей гибели, словно корабль, который буря гонит на скалы. И я не мог придумать ничего — только паниковать. — Что нам делать? Что же нам делать? — Я хватал ртом воздух, а он упрямо не лез в легкие.
Мэгги схватила меня за плечи и хорошенько встряхнула.
— У тебя же был план, забыл? — И она подергала за амулет у меня на шее.
— А, ну да. Правильно. — Я вздохнул поглубже. — Точно. План.
Я влез в тунику, и Мэгги помогла мне затянуть пояс.
— Прости меня, Симон, — сказал я. Он простил, от меня отмахнувшись.
— Что нам делать?
— Если Джоша переведут в преторию, то и нам туда. Если Пилат его отпустит, нужно будет его вывести по-быстрому. Бог знает, что Джош учудит, лишь бы его прикончили.

 

У дворца Антония мы смешались с огромной толпой, дожидавшейся, когда храмовая стража приведет Джошуа. Наконец они появились: процессию возглавлял первосвященник Каиафа — в синем одеянии, с нагрудником, усыпанным драгоценными камнями. Следом шел его отец Анна, предыдущий первосвященник. В середине шествия стражники обступили Джошуа так плотно, что мы его едва разглядели. Кто-то надел на него чистую тунику, однако на спине все равно проступали кровавые полосы. Джошуа двигался, будто в трансе.
Вдруг стражники загоношились, выставили копья и друг на друга заорали. Откуда-то из рядов процессии вынырнул Иаакан и принялся о чем-то с ними спорить. Ясно, что римляне и не думали пропускать храмовую стражу в преторию: либо передавайте узника у ворот, либо катитесь к черту. Я уже примеривался скользнуть сквозь толпу, свернуть Иаакану шею и незаметно вернуться, чтобы не сорвать наш план, но тут на плечо мне опустилась чья-то рука. Я обернулся и увидел Иосифа Аримафейского.
— Хорошо, хоть не римским бичом. Он принял тридцать девять ударов, но бич кожаный, без свинцовых наконечников, как у римлян. Иначе он бы сразу богу душу отдал.
— А ты где был? И почему так долго тебя не было?
— Процесс тянулся целую вечность. Иаакан гундел полночи — снимал показания со свидетелей, которые, совершенно очевидно, о Джошуа слыхом не слыхивали, не говоря уже о каких-то там преступлениях.
— А что защита?
— Ну, я строил ее на добрых деяниях, но обвинений было столько, что адвоката за шумом и ором даже не услышали. А Джошуа в свою защиту не сказал ни слова. Его спросили, Божий ли он Сын, и он ответил «да». Это упрочило обвинение в богохульстве. На самом деле им только того и надо было.
— А теперь что? Ты разговаривал с Пилатом?
— Да.
— И?
Иосиф потер переносицу, будто выдавливая из головы боль.
— Он сказал — посмотрит, что можно сделать.
Мы увидели, как римские солдаты втолкнули Джошуа внутрь, за ним просочились жрецы. Фарисеи — простой люд, с римской точки зрения, — остались снаружи. Один легионер створкой ворот чуть не прищемил Иаакану харю.
Краем глаза я заметил движение и поднял голову. Высоко над дворцовыми стенами тянулся широкий балкон — его, судя по всему, архитекторы Ирода Великого сконструировали, чтобы царь мог выступать перед массами во Храме, не подвергая свою жизнь опасности. На балконе стоял высокий римлянин в вызывающе кровавой тоге и смотрел на толпу сверху вниз. Похоже, зрелище его совсем не радовало.
— Это Пилат? — спросил я. Иосиф кивнул:
— Сейчас спустится вершить суд над Джошуа.
Но меня уже не интересовало, куда собирается Пилат. А интересовал меня центурион, стоявший за спиной у наместника, — человек в шлеме с пышным гребнем и в нагруднике командира легиона.

 

Не прошло и получаса, как ворота снова распахнулись. Взвод римских солдат вывел из дворца связанного Джошуа. Какой-то младший центурион тянул его на веревке, скрученной на запястьях. Толпившиеся снаружи фарисеи кинулись с вопросами к вышедшим следом жрецам.
— Сходи узнай, что происходит, — сказал я Иосифу.
Мы вклинились в процессию. Народ главным образом орал на Джошуа и норовил до него доплюнуть. В толпе я заметил знакомых — раньше они называли себя последователями Джоша, но теперь брели молча, украдкой поглядывая по сторонам, будто опасаясь, что станут следующими.
Андрей, Симон и я шли в некотором отдалении, а Мэгги сквозь людское скопление рвалась поближе к Джошуа. Я видел, как она ринулась на бывшего мужа, трюхавшего за жрецами, но Иосиф Аримафейский остановил ее буквально в прыжке — поймал за волосы и отдернул. Кто-то помог Иосифу ее удержать — на голове у человека был талес, и я не узнал, кто это. Вероятно, Петр.
Иосиф подволок Мэгги и толкнул ее к нам с Симоном.
— Ее тут просто-напросто убьют.
Мэгги глянула на меня, и в глазах ее сверкнула такая дикость, что я даже не понял, это ярость или безумие. Я обхватил ее и прижал к себе, чтобы руками не размахивала. Мы двинулись дальше. Человек с покрытой головой пошел с нами, держа руку на плече Мэгги и тоже ее удерживая. Он обернулся, и я его узнал — действительно Петр. Жилистый рыбак со вторника постарел, казалось, лет на двадцать.
— Его ведут к Антипе, — сказал он. — Едва Пилат услыхал, что Джошуа из Галилеи, сразу заявил, что это не его юрисдикция, и отправил Джоша к Ироду.
— Мэгги, — сказал я ей в самое ухо. — Перестань, пожалуйста, изображать бесноватую. Мой план только что провалился в тартарары, и мне бы не помешало аналитически поразмыслить.

 

И вновь мы ждали у одного из дворцов Ирода Великого. Правда, на этот раз, поскольку хозяин — еврейский царь, фарисеев пустили внутрь, а с ними прошел Иосиф Аримафейский. Но через несколько минут вернулся.
— Он убеждает Джошуа показать чудо, — сообщил он. — Говорит, что отпустит его, если Джошуа ему чудо сотворит.
— А если Джош не захочет?
— Он не захочет, — сказала Мэгги.
— А если не сотворит, — пояснил Иосиф, — мы вернемся к тому, с чего начали. Только Пилат может утвердить смертный приговор Синедриона — или отпустить Джошуа.
— Мэгги, пойдем. — Я дернул ее за платье назад.
— Куда? Зачем?
— План не отменяется. — И я рванул к претории, волоча Мэгги за собой. У столба напротив дворца Антония мы притормозили. — Мэгги, Петр действительно умеет исцелять? По серьезу?
— Да, я же рассказывала.
— Раны? Переломы?
— Раны точно. Про переломы не знаю.
— Надеюсь, умеет.
Я оставил ее у столба, а сам подошел к воротам, наметив себе в охране центуриона рангом повыше.
— Мне нужно встретиться с вашим командиром.
— Ступай прочь, еврей.
— Я его друг. Передай, что к нему пришел Левий из Назарета.
— Никому я ничего передавать не буду.
Я шагнул ближе, выхватил меч из его ножен, на долю секунды приставил кончик к горлу центуриона и снова вложил оружие в ножны. Только он сообразил потянуться к рукоятке, как меч вновь оказался у меня в руке, а кончик меча — у центуриона под носом. Солдат и вякнуть не успел — оружие снова было в ножнах.
— Видишь? — сказал я. — Ты уже дважды обязан мне жизнью. Когда позовешь подмогу, не только твоя сабелька останется у меня, а сам ты будешь опозорен, но и голове твоей будет очень шатко сидеть на шее. Потому что я перережу тебе глотку. Или ты можешь взять и проводить меня к моему другу Гаю Юстусу Галльскому, командиру Шестого легиона.
Я поглубже вдохнул и стал ждать. Глаза центуриона метались от солдат ко мне.
— Думай, центурион, — подбодрил я. — Выбирай. Если меня арестуют, как ты думаешь, где я в итоге окажусь?
Такая логика, судя по всему, его потрясла, несмотря на все его раздражение.
— Следуй за мной, — сказал он.
Я дал Мэгги знак, чтоб никуда не уходила, и вслед за римским солдатом шагнул в крепость Пилата.

 

Похоже, в роскошных дворцовых апартаментах Юстусу было не очень уютно. По стенам комнаты он развесил щиты и мечи — будто гостям требовалось напоминание: тут квартирует солдат. Я стоял в дверях, а Юстус расхаживал по комнате, время от времени поглядывая на меня так, словно хотел убить. Он то и дело смахивал ладонью пот с седого ежика волос, затем отряхивал руку, и по каменному полу пролегала влажная полоса.
— Я не могу остановить исполнение приговора. Как бы мне этого ни хотелось.
— Я не хочу, чтобы ему было больно, — сказал я.
— Если Пилат его распнет, ему будет больно, Шмяк. В этом весь смысл наказания.
— Я про увечья. Чтобы не ломали кости, жилы не резали. Заставь их привязать его к кресту.
— Они обязаны использовать гвозди. — Рот Юстуса сложился в жестокую и мрачную щель. — Гвозди — из железа. А это материал подотчетный. Они за каждый гвоздик расписываются.
— Вы, римляне, — большие мастера снабжения.
— Так чего ты от меня хочешь?
— Хорошо, тогда пусть его привяжут, но гвозди вгоняют между пальцами. И прибьют снизу дощечку, чтобы он стоять мог.
— Добротой это и не пахнет. Так он продержится неделю.
— Не продержится, — сказал я. — Я дам ему яд. Но как только он умрет, мне нужно забрать его тело.
При слове «яд» Юстус перестал метаться по комнате и посмотрел на меня с явным презрением.
— У меня нет полномочий выдавать тело, но если хочешь, чтоб оно осталось целым, мне придется держать там солдат до самого конца. Иногда твои соотечественники любят помогать распятым и швыряют камни, чтобы они умерли быстрее. Лично я не понимаю, к чему эти хлопоты.
— Знаешь, Юстус. Из всех людей один ты и знаешь. Хоть на мочу изойди своим римским презрением к милосердию, но ты все понимаешь. Ты сам послал за Джошем, когда страдал твой друг. Ты унизился и попросил о милосердии. Я сейчас делаю то же самое.
Его презрение сменилось изумлением.
— Так ты что — хочешь его воскресить?
— Я просто хочу похоронить тело моего друга в целости и сохранности.
— Ты его оживишь. Как того солдата в Сефорисе, которого сикарии убили. Для того и тело тебе нужно неповрежденным.
— Ну, что-то вроде, — признался я, не отрывая глаз от пола, чтобы не встречаться взглядом со старым солдатом.
Юстус кивнул. Догадка его, кажется, потрясла.
— Распоряжение о снятии тела дает Пилат. Ведь распятие — наглядный урок остальным.
— У меня есть влиятельный друг, он вытребует тело.
— Но Джошуа еще могут отпустить, ты это понимаешь?
— Его не отпустят, — ответил я. — Он сам не захочет. И тогда Юстус от меня отвернулся.
— Я распоряжусь. Побыстрее прикончите его, а потом забирайте труп и катитесь из-под моей юрисдикции чем быстрее, тем лучше.
— Спасибо тебе, Юстус.
— И не позорь больше моих офицеров. Не то твоему другу придется забирать два тела.
Едва я вышел из крепости, Мэгги кинулась мне в объятия.
— Это кошмар. Ему на голову нацепили терновый венец, и толпа теперь в него плюет. А солдаты его избили.
Толпа вокруг нас бурлила.
— Где он сейчас?
Толпа взревела, народ тыкал пальцами в балкон. Там рядом с Джошуа стоял Пилат. Джоша придерживали двое легионеров. Он смотрел прямо перед собой — похоже, в трансе, как и раньше. Кровь затекала ему в глаза.
Пилат воздел руки, и толпа притихла.
— Я не нахожу никакой вины в этом человеке, однако жрецы ваши утверждают, что он богохульствует. По римским законам это не преступление, — сказал Пилат. — И что мне с ним, по-вашему, теперь делать?
— Распни его! — заорал кто-то рядом со мной. Я повернулся: Иаакан потрясал в воздухе кулаком. Остальные фарисеи подхватили:
— Распни, распни его!
Вступила вся толпа. Тут и там я замечал сторонников Джошуа — их осталось немного, они расползались в стороны, пока гнев толпы не обратился на них. Пилат изобразил, как умывает руки, и ушел с балкона.
Назад: Среда
Дальше: Пятница
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий