Крестовый поход машин

173 ГОД ДО ГИЛЬДИИ
29 год Джихада
Год спустя после явления когиторов из башни из слоновой кости

Возможности могут возникнуть в мгновение ока – а могут заставлять ждать себя тысячу лет. Поэтому мы всегда должны быть готовы схватить удачу за хвост.
Генерал Агамемнон. Новые мемуары

 

Если бы к Агамемнону сейчас вернулось его прежнее человеческое лицо, то на нем играла бы торжествующая улыбка. Он смотрел, как машинный флот подтягивается к Бела Тегез. Генерал кимеков всем своим органическим мозгом, погруженным в электрожидкость специальной емкости, ощущал щекочущее предвкушение окончательной победы.
Омниус не успеет даже ничего заподозрить.
Двое титанов, находившихся вместе с Агамемноном, вполне разделяли его чувства, как и неокимек Беовульф и сто семнадцать других честолюбивых неокимеков, вовлеченных в мятеж против Синхронизированных Миров.
– Отныне снова наступает эпоха титанов! – Эти слова Агамемнон передал по секретному каналу, связывавшему в единую сеть корабли кимеков, которые шли с армадой как безобидные лоцманы в стае акул. – Мы восстановим наше прежнее правление, слава и власть достанутся тем провидцам, которые пожелали уничтожить компьютерный всемирный разум.
Корринский Омниус послал этот большой флот вместе с многочисленными силами «верных» кимеков, чтобы восстановить власть машин до того, как на планету высадится десант людей Джихада. Омниус отдал генералу кимеков четкий приказ не допустить попадания пораженного Синхронизированного Мира в руки хретгиров.
Агамемнон исполнит этот приказ, но на свой манер.
Беовульф – самый одаренный компьютерный гений после Барбароссы – разработал индивидуализированные инструкции и программы управления для всех боевых кораблей роботов якобы с тем, чтобы подготовить их к хаосу и разрушению, с которыми они столкнутся на Бела Тегез: боевые корабли роботов будут защищать от набегов мародеров-людей.
Флот роботов вез с собой последнее и полное обновление Омниуса со всеми инструкциями и информацией, необходимыми для восстановления синхронизированного статуса планеты Бела Тегез.
Все эти массивные, блещущие технологической красотой корабли составят хорошую основу для собственного имперского флота Агамемнона.
Окружив затянутую тучами планету, корабли роботов передали идентификационные сигналы и потребовали ответа от узла Омниуса в Комати, но вместо ответа слышались только помехи. Сам город был сровнен с землей атомным взрывом, устроенным Гекатой. Несколько секунд спустя с планеты начали поступать фрагментарные сообщения от доверенных людей, которым удалось восстановить часть разрушенной техники.
Не увидев признаков присутствия оккупационных сил хретгиров, Агамемнон обрадовался, что ему не придется драться с армией Джихада и с Омниусом одновременно. Гораздо легче, когда противник один.
– Внимание, флот мыслящих машин! – передал он по всем каналам связи. – Кимек Беовульф приготовил вам загружаемый модуль.
Беовульф намек понял:
– Перед отлетом с Коррина Омниус дал мне секретный пакет, который по соображениям безопасности нельзя было инсталлировать до настоящего момента. Приготовьтесь принять передачу.
Гениальный неокимек ввел соответствующие коды доступа высокого уровня, и ничего не подозревающие мыслящие машины приняли вспышку информации. Весь их флот проглотил программную приманку, как ядовитую пилюлю.
Последовала цепная реакция – корабли роботов начали один за другим выключаться, зависая над планетой. Впечатление было такое, что в большом городе с наступлением ночи в окнах начали один за другим гаснуть огни. Это был бескровный переворот.
По каналам связи неокимеков прошла волна восторженных кликов и выражений холодного удивления. Мелкие корабли кимеков, словно осы, кружили вокруг мощных судов роботов. Один из мятежников задал недоуменный вопрос:
– Почему вы не сделали это лет пятьсот назад?
– Программа очень непроста, – ответил Беовульф. – Но на идею меня натолкнул не кто иной, как родной сын Агамемнона. Согласно данным наших источников в Лиге, именно Вориан Атрейдес придумал сенсорный трюк на Поритрине, а также запустил в память машин вирус, подобный тому, что одурачил их на IV Анбус.
Генерал Агамемнон выразил согласие:
– Поскольку Вориан когда-то летал на курьерском корабле вместе с Севратом – роботом, который доставил зараженные обновления на Синхронизированные Миры, – я с самого начала полагал, что здесь без него не обошлось. Нет никаких разумных оправданий тому, что мы, кимеки, давно не применяли ту же тактику, но она срабатывает только один раз, и надо быть готовыми к захвату власти. Всем нам. Вот теперь мы наконец готовы.
Агамемнон осмотрел собранные им силы, потом перевел свои оптические сенсоры на огромный, ничего не подозревающий флот роботов. – Этого момента я ждал тысячу лет! Титаны, я жду вас у себя на флагмане. Соберем совещание с участием Омниуса.
Корабли кимеков сгрудились вокруг флагмана, словно пираты, приступающие к дележу добычи из сундука с сокровищами. Агамемнон причалил свой корабль к воздушному замку, и остальные корабли последовали его примеру. Генерал титанов переместил емкость с мозгом в гладкий и красивый боевой корпус, который носил когда-то, как пурпурный плащ, украсивший бы даже настоящего Агамемнона, входящего в поверженную Трою.
– Когда-то, очень и очень давно, мы покорили Старую Империю, но не смогли удержать власть и уступили ее Омниусу, – сказал он, обращаясь к Юноне и Данте и к гордому Беовульфу, гений которого сделал возможной эту победу. – Теперь Синхронизированные Миры ослаблены десятилетиями войны со свободными людьми. Армия Джихада измотала мыслящие машины к нашей выгоде – и это возможность, которую нельзя упустить.
Курьерский корабль с обновлением был объят мраком и тишиной, пилот его был парализован программой Беовульфа. Кимеки никогда не смогли бы еще раз повторить этот трюк, но, наверное, в этом и не будет надобности.
Облаченный в боевую ходильную форму Агамемнон вскрыл запечатанную нишу, в которой хранилось обновление Омниуса. Серебристая гель-сфера покоилась на специальной подушке. Агамемнон схватил сферу своей когтистой хватательной конечностью и высоко поднял сверкающий шарик, наполненный дециллионами мыслей.
Бела Тегез стала первым, но гигантским шагом.
– Омниус, ты выглядишь таким слабым, хрупким и беззащитным, – произнес Агамемнон. – Сейчас одним движением я начну новую эру… и эта эра возвестит конец твоей эпохи.
Агамемнон сжал свои механические шарнирные пальцы и раздавил серебристую гель-сферу. Теперь Омниусу и его мыслящим машинам предстояла война на три фронта.

 

Какой же Бог обетовал бы нам такую землю, как эта?
Дзенсуннитский плач

 

Прошло пять голодных месяцев. Запасы истощились, люди начали умирать – но Арракис оставался таким же суровым и негостеприимным, как и в первый день. Исмаил чувствовал, как его людьми овладевает отчаяние.
– Эта планета – одна большая дюна, – пожаловался один из беглецов – огромного роста загорелый мужчина, сидевший на камнях подле разбитого экспериментального корабля. Идти было некуда.
Но вождь бывших рабов не давал угаснуть искре надежды. Исмаил настаивал, чтобы выполнялись обряды веры, чтобы люди терпеливо переносили изнуряющую жару и учились приспосабливаться к новому месту, какое Бог, по ведомым только ему причинам, избрал для их проживания. Исмаил находил подходящие сутры, и это успокаивало людей, вселяло в них надежду.
Он хорошо усвоил то, чему когда-то учил его дед: «Мужество и страх вечно гонятся друг за другом по бесконечному кругу».
Его дочь Хамаль стала тихой и замкнутой, она потеряла веру в то, что ее муж Рафель остался в живых. Он, Ингу и работорговец тлулакс сели на единственное транспортное средство, какое они нашли на корабле, и улетели, так и не вернувшись назад. Случилось это уже давно, и после долгих недель без единой весточки от улетевших Хамаль перестала ждать возвращения Рафеля с добрыми вестями и свежей пищей.
По ее глазам Исмаил видел, что дочь допускает любую возможность – они могли заблудиться или погибнуть в буре, их мог убить Тук Кидайр. Никто не мог себе представить, что они добрались до цивилизации и не смогли привести помощь.
Исмаил сидел, прислонившись спиной к неровному камню, обняв дочь и желая, чтобы она снова стала маленькой девочкой, чтобы не было у нее таких недетских бед и несчастий. Она потеряла мужа, и теперь Исмаил остался ее единственной опорой. Но он сам оставил в беде Оззу, и, вероятно, на него ляжет ответственность за гибель дзенсуннитских беженцев. Зачем, во имя чего бежали они с Поритрина? Может быть, надо было остаться и примкнуть к восстанию Алиида? Надо надеяться, что дзеншииты выиграли свою битву на далеком теперь Поритрине… но Исмаил сомневался в этом, как сомневался и в том, что когда-нибудь узнает об исходе восстания.
Несмотря на все ужасающие трудности, он не жалел о своем решении. Лучше умереть от голода и жажды в этом аду, чем становиться убийцей, пусть даже убийцей рабовладельцев.
– Буддаллах знает, зачем послал нас сюда, – тихо произнес он, желая ободрить Хамаль. – Людям может понадобиться тысяча лет, чтобы понять волю Бога.
Для всех живущих Исмаил и его последователи просто исчезли из вселенной.
Дзенсунниты основали свой лагерь вокруг места крушения корабля и разобрали на части рухнувшее судно, чтобы использовать всякий годный для дела материал. Некоторые умельцы умудрились изготовить ловушки и фильтры для сбора утренней росы в тенистых местах, но этого было мало для выживания всех.
В последний момент лихорадочных сборов перед бегством рабы Исмаила взяли только то, что нашли в ангаре завода Нормы Ценвы, и теперь выяснилось, что не хватало самого необходимого. Экспериментальный корабль не был рассчитан на транспортировку сотни дзенсуннитов, на нем не было ни снаряжения, ни инструментов для обеспечения элементарной выживаемости в суровых условиях этой планеты. Но ведь даже самые отъявленные пессимисты не ожидали, что они окажутся в таком беспощадном и страшном мире.
Арракис не выказывал сочувствия и не предлагал помощи.
Однажды, когда закатные часы подарили людям относительную прохладу, к Исмаилу пришли полные решимости добровольцы, которые поняли, что по прошествии месяца тщетного ожидания не стоит рассчитывать на прибытие спасателей. Глаза людей были красны от жары, зубы плотно стиснуты.
– Нам нужны компас, вода и еда, – сказал человек, решивший говорить от имени всех. – Нас шестеро, и мы решили пешком отправиться в пустыню на поиски города Арракиса. Наверное, это наш последний шанс.
Он не смог отказать им, несмотря на полную свою уверенность в безнадежности этого дела.
– Буддаллах ведет нас. Идите Его путем, несите Его в своих сердцах. Сутра говорит: «Путь к Богу невидим для неверных, но его ясно видит даже слепой, если он уверовал».
Мужчина кивнул:
– Я видел сон, в котором я шел через дюны. Я верю, что это сам Буддаллах велит мне сделать такую попытку, Исмаил не мог спорить с таким объяснением или с таким мужеством.
Отряду удалось выделить лишь небольшую бутыль с водой и еду на неделю. Если за это время они не найдут никакого селения, то у них просто не хватит запасов, чтобы вернуться назад.
– Лучше умереть в попытке спасти свой народ, – сказал командир маленького отряда, – чем сидеть здесь и ждать, когда смерть возьмет нас на своих жестоких условиях.
Хамаль стояла рядом с отцом под звездным небом, когда Исмаил на прощание обнял каждого из участников дерзкой экспедиции. Потом люди ушли в направлении, противоположном тому, в котором улетел Рафель на поисковом вертолете. Чтобы выиграть время, они выбрали временем ухода прохладную ночь. Исмаил долго смотрел, как их неясные тени спускаются со склона горы и уходят в невозмутимую пустоту дюн…
Теперь, когда до рассвета оставался лишь час и обе луны светили с неба, превращая ночь в бледное подобие полудня, Исмаил напряженно вглядывался в пустынный горизонт. Разведчики не скрылись еще из виду, с трудом прокладывая путь в рыхлом песке.
Вдруг он увидел, как люди в панике заметались по склону дюны. Сама она вдруг заскользила и начала осыпаться, по ней прошла рябь, потом возникло завихрение, в центре которого, под ногами людей, образовалась глубокая воронка, уходящая вглубь. Потом Исмаил увидел, как из-под земли поднялась исполинская змея, больше любой твари, какую ему когда-либо приходилось видеть или воображать. Это был ужасающий, исполинский зверь, настоящее чудовище…
Когда настало утро, людей уже не было видно.
Что за место мы обрели 'Это было за пределами самого больного воображения, хуже самого страшного ночного кошмара.
Он решил никому не рассказывать об увиденном и ничего не сказал даже Хамаль. Пусть другие молятся за благополучие путников и за свое спасение. Исмаил не хотел лгать своему народу, но и не хотел, чтобы тот утратил веру. Надежда ничего не стоит.

 

Вопреки строжайшей экономии, которую ввел Исмаил, запасы на корабле неумолимо подходили к концу. Скоро Арракис убьет их всех.
Больше трети всех дзенсуннитов, бежавших с Поритрина, уже умерли от голода, жажды и обезвоживания. Некоторые погибли, уйдя на поиск помощи; другие опустили руки, сдались, и тихо ушли в небытие во сне.
Некоторые технически одаренные дзенсунниты обыскали потерпевший крушение корабль, обследовали двигатель, подобрали металлические детали и трубы и сумели изобрести систему для дистилляции и повторного использования воды, они смогли даже придумать систему химической обработки топлива и хладагента, превратив их в пригодную для питья, хотя и дурно пахнущую жидкость. Они соорудили даже примитивный передатчик, но сигналы, которые они посылали, так никто и не услышал. Очевидно, неистовые песчаные бури приводили к сильной ионизации воздуха, искажавшей форму и траекторию волн.
Или же… просто никто не хотел спешить к ним на выручку.
В самый тяжелый момент Исмаил услышал мрачные разговоры о том, что пора есть мертвецов и пить их телесные соки, но он ополчился против таких ужасных предложений.
– Мы должны прежде пожертвовать жизнью, чем пожертвуем человеческой сущностью. Буддаллах послал нас сюда на испытание по ведомым только Ему причинам. Это наше испытание или наказание… отбор верных. Что пользы жертвовать душой ради плоти, если завтра мы снова окажемся голодными?
Они умрут свободными… но, без сомнения, умрут.
Каждый вечер Исмаил читал сутры, советовался с ними, повторял стихи и пытался проникнуть в их глубинный смысл, но не находил ответов на мучительные вопросы. Неужели им нет спасения? Неужели на Арракисе не найдется союзников, к которым могли бы примкнуть дзенсунниты? С упавшим сердцем Исмаил думал о том, что стойкие люди, которые сумели выжить в этой страшной пустыне, вряд ли будут настроены дружелюбно к пришельцам.
Каждый день, пользуясь относительной прохладой утренних и вечерних сумерек, люди выходили в скалы, обследовали расщелины и трещины полуострова скал, выдававшихся в море песка. Они находили там скудную растительность и лишайники. Водились в скалах и ящерицы, а как-то раз один мальчик камнем убил какого-то стервятника. Люди ловили всех животных, которые попадали им под руку и которых они могли поймать. Они ели даже жуков и жестких сороконожек. Каждый кусочек белка, каждая капля влаги продлевали жизнь на следующий миг, давали возможность сделать еще один вдох.
Но что еще могли они делать?
Когда наступила следующая ночь и на пустыню пала непроницаемая тьма, Хамаль уловила какое-то сотрясение, исходившее от темных силуэтов дюн. К стоянке дзенсуннитов в скалах по песку стремительно двигалась тень исполинской извивающейся змеи. Она закричала, и люди, едва передвигаясь от слабости, бессильно шаркая ногами по камням, пришли смотреть на это страшное зрелище.
В сгущающейся темноте Исмаил мог рассмотреть несущееся по песку извивающееся чудовище, оранжевое пламя, светящееся в исполинской глотке, и искры, которые летели из-под брюха этого монстра, трущегося о грубый шероховатый песок. Люди стояли рядом с Исмаилом, озадаченно глядя на приближающееся чудовище. Дважды на протяжении последних пяти месяцев они видели червей, но издали, в дюнах, и обычно чудовище двигалось бесцельно, стараясь не слишком долго задерживаться на открытом воздухе.
Но этот червь приближался к скалам… целенаправленно.
– Что это значит, отец? – спросила Хамаль.
Все повернулись к Исмаилу и ждали, что он ответит.
– Это знамение, – сказала одна женщина. Лицо ее казалось желтым в свете фонарей, которые беженцы сняли с корабля, так как у них не было ни угля, ни дров, чтобы разжигать традиционные костры беседы.
– Демон хочет пожрать нас, – отозвался один мужчина. – Он призывает нас в дюны для принесения жертвы. Неужели все надежды исчерпаны?
Исмаил отрицательно покачал головой.
– Здесь, в скалах, мы в безопасности. Может быть, это знак того, что Буддаллах видит нас.
Он отвернулся, когда песчаный червь развернулся у подножия скалы и остановился. Темнота скрадывала детали, но с этого безопасного расстояния дзенсунниты слышали, как зверь, потершись о камни, затих.
Потом раздался высокий звук, похожий на человеческий крик. Да, это был человеческий голос, эхом отдавшийся в горах. Потом наступила мертвая тишина, и люди решили, что либо их подвело воображение, либо они услышали крик хищной ночной птицы.
– Пойдемте, – сказал своим людям Исмаил. – Мы сядем у меня, и я еще раз расскажу вам о Хармонтепе. Каждый расскажет о родине, чтобы мы сохранили о ней ясную и твердую память.
Мужественный вождь вместе со своими людьми уселся возле желтого светильника, который заменил здесь дзенсуннитам костер беседы. Он принялся задумчиво рассказывать о болотах и речках Хармонтепа. Исмаил описывал рыбу, которую ловил в этих речках, цветы, которые срывал на болотах. Он говорил о мирной идиллической жизни своего детства. Ему в голову пришла одна из сутр: «Голод – это многоликий демон».
Исмаил прервал свою историю, не дойдя до эпизода с налетом работорговцев. Он не хотел заострять на этом внимание слушателей. То, что они притащили сюда Кидайра и потеряли его в пустыне, – разве одно это не было уже достаточной местью?
Убаюканные привычным товариществом и близостью, дзенсунниты делились историями об утраченных домах и годах детства, получая мимолетную радость от этих дорогих сердцу воспоминаний. Многие беженцы родились на Поритрине, это было поколение рабов, не знавших иной жизни и вдруг выброшенных на этот безжизненный, покрытый песками, раскаленный планетарный шар…
Они не слышали, как к ним пожаловали незваные гости. Незнакомцы вошли как неслышные тени, порожденные неслышным дуновением ночного ветерка. Они молча стояли, как призраки, в ответвлениях скалы за кругом света, где Исмаил рассказывал свои истории.
Внезапно, ошеломив беженцев, в круг света вступил человек, заговоривший с сильным акцентом на межгалактическом наречии – на галахском языке.
– Это прекрасные истории, но вы не найдете здесь такого дома.
Исмаил вскочил на ноги, а его люди принялись судорожно искать хоть что-нибудь, напоминающее оружие.
Когда люди пустыни вышли на освещенное место, Исмаил увидел, что это худощавые жилистые мужчины со странно синими белками глаз.
– Кто вы? Если вы разбойники, то знайте, что у нас нечего взять, мы и сами едва живы.
Гигант с мощной челюстью – очевидно атаман шайки – внимательно посмотрел на Исмаила и вдруг, неожиданно для всех, заговорил на чистейшем тайном языке чакобса:
– Мы, как и вы, дзенсунниты. Мы пришли сюда, чтобы удостовериться, что слухи о вас верны.
У Исмаила мутилось в голове. Еще одно потерянное племя? Большинство буддисламских верующих бежали из Лиги уже давно, Возможно, что некоторые поселились здесь, в этой ужасной пустыне…
– Меня зовут Джафар. Я вождь сообщества стоящих вне закона, несущих на своих плечах священную миссию Селима Укротителя Червя. На нашем совете мы обсудили ваше положение, решая, можно ли верить тому, что мы услышали. – Он горделиво поднял голову. – Вы – бежавшие рабы, и мы решили принять вас в наше племя, если вы будете прилежно трудиться, помогать нам во всем и зарабатывать на насущный хлеб. Мы научим вас, как жить в пустыне.
Раздались крики согласия, многие принялись возносить благодарственные молитвы Буддаллаху, вокруг звучали восклицания облегчения и радости, оглашая ночную тишину. Джафар и его люди внимательно осмотрели корабль, раздумывая, что можно взять из этого корпуса.
– Мы принимаем ваше любезное приглашение, Джафар, – без колебаний ответил Исмаил. Он уже видел, что его люди поверили в спасение, дарованное Буддаллахом в час самой тяжелой нужды. – Мы будем стараться и работать. Присоединиться к вам – большая честь для нас.

 

Когда-то я думал, что жестокость и злодейство – чисто человеческие черты. Увы, теперь мне кажется, что мыслящие машины научились нам подражать.
Вориан Атрейдес. Поворотные пункты истории

 

Они опоздали. Когда флот армии Джихада прибыл в маленькую колонию на планете Чусук, было уже поздно. Напавшие на колонию машины не оставили ничего.
Развалины городов уже перестали дымиться, выгорев дотла. Единственными остатками человеческого жилья были черные искореженные балки, глубокие воронки мощных взрывов и тишина, пропитанная едким запахом копоти.
Слишком много дней прошло. Здесь уже не надо было искать уцелевших и выживших.
Спустившись на землю, Вориан Атрейдес встал посреди этого разорения, расставив ноги поустойчивее, ошеломленный зрелищем. С орбиты на планету спустились еще пять аварийных и спасательных шаттлов с баллист флота, но это не была спасательная операция – просто констатация массового убийства.
Солдаты Джихада стонали от горя. У некоторых были на Чусуке друзья или родные. Сердце Вориана превратилось в кусок льда, чувства оцепенели; он не мог понять этого обдуманного, рассчитанного кровопролития, устроенного здесь мыслящими машинами.
– Омниус даже не стал брать эту планету, – сказал он надтреснутым тусклым и пустым голосом. На Чусуке была достаточно развитая инфраструктура, и Омниус мог устроить здесь малый Синхронизированный Мир, но машинам будто не нужна была эта планета. – Они… они просто все уничтожили.
Вориан горестно покачал головой. Темные волосы его спутались и пропитались потом, брови судорожно сошлись к переносице.
– Возможно, машины сменили тактику. Если они станут действовать так же и на других планетах, значит, они решили истребить людей, оставив их планеты необитаемыми.
Он оглянулся на своих солдат, которые просто по армейской привычке искали, чем можно себя занять полезным в этой мертвой колонии.
Примеро медленно зашагал по улицам мимо разрушенных и сожженных домов. Проведя детство и юность среди мыслящих машин и служа Омниусу зная стремление его к завоеванию мирового господства, Вориан полагал, что лучше знает роботов.
– Это же не имеет ни малейшего смысла – если, конечно, здесь не поработали кимеки.
Чусук был процветающей планетой – естественно/это был не рай, но вполне пригодное для достойной жизни место, крепость человечества в безмятежной и неприметной стране. Колонисты вели здесь тихую жизнь, влюблялись, заводили крепкие семьи и предавались непритязательным мечтам. Обычные люди, которые стремились жить своей повседневной жизнью.
Теперь машины превратили всех их в мертвецов.
Через толстый плаз окна в нижнем этаже одного по странной случайности почти уцелевшего дома он увидел расставленные в комнате музыкальные инструменты. Странно, как такие вещи могут подчас сохраняться в военном аду, словно их прикрывает невидимый ангел-хранитель. Он приказал солдатам обыскать этот дом, но они вскоре вернулись и доложили, что живых в доме нет.
Вориан двинулся дальше. Сожженные дома напоминали обугленные человеческие скелеты. Стены покоробились, обнажив строительную арматуру и разбитую кирпичную кладку. Центральная площадь превратилась в одну огромную воронку после мощного взрыва – скорее всего авиабомбы.
Он видел сожженные человеческие тела, похожие на сгоревшие огородные пугала, руки неестественно вывернуты, из-под остатков сгоревших губ торчат потрескавшиеся от огня зубы. Это были не муляжи, это были настоящие, реальные, еще недавно живые люди. За все эти годы он так и не смог привыкнуть к ужасной цене Джихада. Пустые глазницы смотрели на мир обугленными ямами, словно задавали немой вопрос: «Почему спасатели пришли так поздно?»
Из-за угла кто-то крикнул – там было трое солдат Джихада. Вориан прибавил шагу, свернул за угол и увидел двух боевых роботов, уничтоженных защитниками Чусука. Оружия у колонистов было мало, но они, видимо, проявили недюжинную храбрость и мужество, если смогли уничтожить хотя бы две машины.
К несчастью, каждая механическая армия располагает тысячами таких боевых роботов. Колонисты Чусука сопротивлялись, но у них не было ни малейшего шанса.
Губы у Вориана сжались скорбной гримасой. В душе была пустота; он понимал, что ничего не мог сделать, чтобы предотвратить эту бойню. Уже месяц находясь на маршруте, его корабли подошли к Чусуку в порядке обычного патрулирования, чтобы пополнить запасы продовольствия и дать солдатам недельный отдых. Они не получили сигнала бедствия, да и какая была бы от него польза? Они бы все равно не успели вовремя.
Вориан чувствовал себя физически плохо. Он не ожидал такой бессмысленной жестокости от машин, во всяком случае, не здесь.
А должен был ожидать.

 

По пути на Чусук, во время долгого, утомительного путешествия даже у офицера такого высокого ранга, как примеро, особых дел не было. Он читал документы и набрасывал черновик книги о военной стратегии, в которой излагал все, что знал о мыслящих машинах.
За время Джихада Серена Батлер написала несколько ярких полемических эссе о своем походе против машин; Иблис Гинджо охотно пользовался этими эссе, как источниками цитат. В какой-то момент Вориан хотел написать мемуары – он прожил уже довольно долгую жизнь и успел многое повидать… но, вспомнив, сколько лжи было в мемуарах его родного отца, выдававших эту ложь за истинную историю, Вориан проникся отвращением к самой идее. Даже если он и будет стараться придерживаться фактов, человеческая природа все равно заставит его кое-что приукрасить.
В следующем столетии, если удастся справиться с Омниусом, вот тогда, быть может, он передумает. Но пока у него было другое занятие, лучшее, чем коротать время за игрой во «флер-де-лис» со своими подчиненными. Он будет делать историю своими действиями, а не документами, оставленными в наследство потомкам.
В свободное от служебных обязанностей время, находясь в своей каюте, Вориан часто оживлял в памяти приятные эпизоды в фантазиях представляя себе другую жизнь, которую он мог бы прожить. Чаще всего ему на ум приходило воспоминание о Веронике Тергьет, красавице с Каладана, женщине, которая действительно тронула его сердце.
Никогда прежде не бывал он расположен к преданности или привязанности, но Вероника вызвала в нем желание стать другим стать человеком без обязанностей космического масштаба, а простым человеком, который может быть мужем и другом. Вориан, конечно, ни минуты не сожалел о своих обязанностях и о своей непомерной ответственности, зная, что защищает население множества планет, но для разнообразия неплохо было бы побыть маленьким и незаметным, непритязательным и скромным солдатом по имени Вирк.
Дела службы пока не давали Вориану возможности просто слетать на Каладан, как он планировал. Он частенько посылал Веронике письма с солдатами, отправлявшимися на Каладан служить на станции слежения, иногда даже посылал ей подарки. Но в ответ не получил ничего, ни одной весточки. Расстроившись, он начал думать, что она давно перестала его вспоминать.
Наверняка такая красивая женщина, как она, уже нашла себе подходящего жениха и вышла замуж. Пусть даже так, но Вориану все же хотелось, чтобы она хоть иногда вспоминала его с любовью.
Хотя он и испытывал некоторый соблазн, у него все же не хватило бы совести разрушать то счастье, которое Вероника могла себе создать. Когда-нибудь он вернется на Каладан и выяснит лично.
Пока что он во время длинных и скучных перелетов продолжал писать ей длинные письма, посылаемые с оказией. Он помнил, как нравились ей рассказы о далеких планетах и народах. Эти письма заставляли его всегда помнить Веронику и скрашивали его подчас невыносимое одиночество.
Но, слава Богу, дел было много, и время летело незаметно. Может быть, он встретит ее раньше, чем рассчитывает. От этой мысли у него начинало чаще биться сердце. Вдруг она все еще ждет его?
Сейчас Вориан с тяжелым сердцем шел вдоль руин Чусука и смотрел на немыслимые разрушения. Машины проявили недюжинную тщательность, которая казалась Вориану в чем-то… бесполезной, что ли. Ведь для достижения цели машинам совершенно не надо было устраивать такое опустошение.
К нему подбежал молодой кварто, командир поисковой группы:
– Примеро Атрейдес, мы собрали тела убитых. Их не более сотни.
– Сотни? Это слишком мало для такой большой колонии. Может быть, остальные просто сожжены дотла?
– Вид разрушений не говорит в пользу такой возможности, сэр.
Вориан сжал губы, стараясь скрыть свою озадаченность.
– Вероятно, их увезли в рабство, чтобы восполнить убыль в рабах после местных подавленных восстаний. Тогда мне жаль тех бедняг, которые уцелели.
Он выпрямился и решительно поднял голову.
– Надо быстро все заканчивать. Сделайте все необходимые снимки, и мы возвращаемся на Салусу Секундус. Надо доложить Жрице, что здесь случилось.
На лице кварто застыло выражение решимости.
– Увидев эти картины, она воспламенит народ яростью против мыслящих машин. Они еще пожалеют, что так поступили с нашей колонией.
Офицер побежал собирать своих людей, а Вориан подумал, что от этой искры Чусука пламя Джихада станет еще более фанатичным и яростным.
Теперь его больше, чем когда бы то ни было, тянуло на Каладан, в объятия Вероники…

 

На пиру жизни основное блюдо – повседневность, а наши мечты – это десерт.
Серена Батлер. Манифесты Джихада

 

Не прошло и четырех месяцев, как Вориан Атрейдес и его военные инженеры покинули Каладан, а Вероника Тергьет уже согласилась выйти замуж за человека, который давно и безуспешно искал ее благосклонности.
Вероника была одной из шестнадцати местных женщин, забеременевших от солдат армии Джихада. Она нисколько не стыдилась своего положения и от души смеялась, когда отец пытался ее утешать. Когда армейский контингент Вориана находился на Каладане, Бром Тергьет работал в море, к востоку от города, и совершенно не интересовался, чем занимается его дочь и сколько времени она проводит с этим бойким солдатом.
Когда скрывать беременность было уже невозможно и когда Вероника уверилась, что выкидыша не будет, она во всем призналась отцу. Бром Тергьет в это время сидел на пристани и чинил старую рыбацкую сеть. Он не стал смотреть в ее гордые дерзкие глаза, а замотал головой, будто не в силах поверить от стыда.
– Пап, ну мы же все знаем, как это бывает, – сказала Вероника, несколько удивившись такой реакции. – Я с радостью вспоминаю время, когда мы с Варком были вместе, и я рада была принять все, что он смог дать мне, включая и ребенка.
Все же она никому, даже отцу, не открыла настоящее имя этого офицера. Теперь, когда она знала, что носит его ребенка, соблюдение тайны стало еще более важным, чем раньше, – Вероника не желала подвергать риску свое дитя.
– Ты останешься одна, Вероника, – предостерегающе произнес Бром. – Твой солдат никогда не вернется ни за тобой, ни за своим ребенком.
– А, это я знаю, – махнув рукой, ответила она, – но зато! помню его и его истории о разных планетах и странах. Для меня это уже достаточная награда. Или ты хочешь, чтобы я рыдала и стонала, словно какая-нибудь беспомощная распустеха? Мне нравится моя жизнь, и я довольна своим положением. Я бы, конечно, хотела, чтобы ты был мне моральной опорой, но могу обойтись и своими силами. Я могу работать до родов, и мне понадобится только несколько дней отпуска, чтобы родить.
– Ты всегда была независимой, – вздохнув, сказал Бром. Он встал, оставив спутанную сеть лежать на выцветших досках пристани, и обнял дочь, сказав ей этим жестом и прикосновением то, чего не мог и не умел выразить словами. – В конце концов, самое важное – это благополучие моего внука.
В самом деле, при том дефиците населения, какой испытывал Каладан, местные жители были рады любому ребенку, который вносил свежую струю в их жидкую наследственность. Солдаты Джихада придадут жизненной силы этому сельскому запущенному и Богом забытому району.
Чем забивать себе голову чепухой или заламывать руки в ожидании Вориана Атрейдеса, который – Вероника была в этом абсолютно уверена – никогда не приедет, она решила, что самое лучшее – это найти мужа, который будет воспитывать ее ребенка как своего собственного…

 

Калем Вазз, тихий, прилежный и трудолюбивый холостяк, был на десять лет старше Вероники. Он трижды, с тех пор как она вошла в возраст, просил ее руки. Она каждый раз отказывала ему – не из упрямства, не чтобы поиграть его чувствами, а просто потому, что не желала заботиться о муже и вдобавок к этому работать в таверне и управляться с рыбацкими лодками. Но теперь вся ее жизнь резко изменилась.
Подумав, она как-то на рассвете направилась к его дому, пока он еще не ушел на пристань, чтобы выйти в море. Она надела чистое нарядное платье, повязала платком кудрявые волосы и надела коралловые бусы.
Вероника постучалась, и на пороге появился Калем, торопливо надевавший вторую рубашку, чтобы не продрогнуть в морском промозглом тумане. Он был удивлен и растерян, но не стал тратить время на пустые разговоры, понимая, что она пришла по важному делу.
– Ты просил меня стать твоей женой, – сказала она, – и я хочу узнать, остается твое предложение в силе или ты больше не хочешь быть моим мужем, Калем Вазз?
Его обветренное квадратное лицо помолодело на пятнадцать лет, когда он удивленно и обрадовано улыбнулся. Ее беременность была уже хорошо видна, но Вероника сомневалась, что он ее заметил.
– А с чего ты вдруг передумала?
– Есть одно обстоятельство, – ответила она и рассказала Калему о ребенке. Он нисколько не смутился и не расстроился – напротив, выразил поддержку и сочувствие. В конце она сказала:
– Если ты согласишься стать моим мужем, то должен также согласиться воспитывать этого ребенка как своего. Других условий я не ставлю и обещаю быть тебе такой женой, какой ты хочешь, чтобы я была.
Довольная тем, что он понял ее положение и что она ни в чем его не обманула, Вероника ждала ответа на свое прямое и деловое предложение, ответа, на котором будет строиться дальше ее жизнь. Бездумной романтики она уже попробовала и воспоминания о Вориане навсегда сохранит в сердце, но не это будет определять ее поведение в данной ситуации.
– А что, если он вернется?
– Он не вернется.
Он пристально посмотрел ей в глаза, и оба поняли, что ответ был не слишком хорош. Он спросил:
– Если он приедет, не бросишься ли ты снова в его объятия? Или, что еще хуже, ты останешься со мной, но потом будешь всю жизнь проклинать себя за это решение?
– Приливы сменяются отливами, Калем, но неужели ты думаешь, что мое сердце похоже на кусок сгнивших водорослей, которые безвольно болтаются в море? Если я даю слово, то я держу его.
Калем поджал губы, будто обдумывая деловое предложение, но она заметила, что глаза его блестели от такой внезапно свалившейся на него удачи.
– Прежде всего у меня тоже есть требование.
Она внимательно посмотрела ему в глаза и уперла руки в бока, приготовившись к серьезным переговорам.
– Если твой солдат действительно уехал и ты согласна выйти за меня замуж, то ты никогда не должна обижать меня – или его, – сравнивая нас между собой каким бы то ни было образом. – Калем свел вместе широкие мозолистые ладони. – Я знаю, что я не идеален и что память у тебя не отнять. Но он будет воспоминанием, а я – действительностью. Ты сможешь жить с этим?
Вероника согласилась без колебаний.
Вот так они и поженились. Так состоялась одна из шестнадцати скороспелых свадеб, которые были сыграны в нескольких рыбацких деревушках. Немногие женихи были опечалены – напротив, они сами не верили свалившемуся им на голову счастью после стольких лет отказов.
Все следующие недели Калем Вазз ловил рыбу бок о бок с Бромом Тергьетом. На выручку от продажи рыбы и на доходы от таверны Вероника и ее муж жили сравнительно неплохо.
Это было самое большее, на что она могла рассчитывать, живя на Каладане, хотя по ночам, лежа в постели рядом с Калемом и водя пальцами по растущей округлости своего живота, она думала о чудесных и экзотических планетах Лиги Благородных из рассказов Вориана Атрейдеса.
Вероника лежала в темноте, молча, глядя в открытое окно на звездное небо, и думала о Вориане Атрейдесе, который был теперь далеко. Сейчас он, должно быть, сражается с этими злодейскими роботами, ведет в бой большие корабли… может быть, иногда он вспоминает о ней. Такой красивый, лихой воин. Она тяжело вздыхала.
Иногда она поворачивалась на бок и видела, что Калем не спит. Он обычно лежал с открытыми глазами, которые странно блестели. Может, это были слезы? Он не произносил ни слова и не пытался разгадать ее мысли. Калем никогда ни о чем не спрашивал, никогда не упрекал. Он даже ни разу не поинтересовался именем солдата, и она была рада этому, так как ей не приходилось лгать, чтобы сдержать обещание, данное любовнику. Этот добрый трудолюбивый человек, казалось, был совершенно удовлетворен тем, что имел… и Вероника пыталась чувствовать себя также.
Оба они знали, что этот солдат Джихада никогда не вернется на Каладан.

 

Когда настал срок, Вероника родила близнецов, двойняшек – двух здоровых мальчиков, которых по ее настоянию назвали Эстесом и Кагином – в честь двух дедов ее мужа. Она не захотела, чтобы имена мальчиков были как-то связаны с Ворианом. Деревенские сразу же отметили, что мальчики были как две капли воды похожи на Брома Тергьета – отчего рыбак испытывал застенчивую гордость, – хотя некоторые приятели в шутку говорили, что, быть может, Бог не наградит ребят лошадиным смехом их деда.
Но Вероника каждый раз, когда смотрела на сыновей, видела в них отсвет черт темноволосого, озорного офицера, который похитил ее сердце и улетел.
Верный своему слову, Калем вел себя как преданный муж, трудолюбивый работник и заботливый отец. Он души не чаял в мальчиках и ни разу не дал им понять, что они его пасынки. Калем считал, что любовь к детям важнее, чем кровное родство.
Спустя два года после отъезда Вориана Вероника уже не грустила, а лишь иногда гадала: что он теперь делает и жив ли он. Однако впервые в жизни она начала интересоваться событиями Джихада, ловила каждое известие о его битвах.
По меньшей мере раз в месяц Калем и ее отец садились в лодки и уходили к дальним рифам, где изобиловала рыба. В связи с этим у Вероники выработался ритуал. Как только мужчины уезжали, она, оставив детей на попечение соседки, брала общественный автомобиль с двигателем на метаноле и ехала вдоль извилистого берега моря на военную станцию, которую построили инженеры и солдаты Вориана.
Горстка солдат исправно несла здесь службу. Люди были довольны жизнью в щитовых бараках, и они ревностно следили за небом Каладана. Иногда со станции в деревню приезжали два-три солдата, чтобы купить свежей рыбы и других съестных припасов. Вероника снабжала их едой из кухни своей таверны, а в обмен просила рассказать о новостях с фронта войны с Омниусом.
Она примелькалась вблизи башен управления, которые связывали станции слежения в единую сеть, покрывавшую всю планету. Открытая площадка перед КПП, куда садились и откуда взлетали шаттлы, могла со временем превратиться в настоящий космопорт, но сейчас ее очень редко использовали по назначению.
Солдаты Джихада считали, что эта женщина интересуется политикой и войной из чистого любопытства, но регулярно снабжали ее записями речей Серены Батлер и митингов, на которых выступал Великий Патриарх Иблис Гинджо. А ее интересовали только те новости, в которых упоминалось имя Вориана Атрейдеса, хотя она никогда и никому не рассказывала, что знала его лично.
Ясноглазая Вероника внимательно слушала рассказы солдат о схватках на Бела Тегез и о недавнем массовом убийстве в колонии Чусук, где ужасные машины убили всех, а сам город сожгли и сровняли с землей. Со временем она больше узнала о Вориане, о его былых подвигах, особенно о том, как он помог спасти IV Анбус и как он сумел победить машины на Поритрине с помощью ложного флота.
Иногда Вориан присылал ей письма и подарки и всегда подписывался вымышленным именем. Солдаты, доставлявшие эту почту, понимали, что у этой девушки есть милый в армии Джихада, но она не открывала им его настоящего имени. Письма она читала со жгучим интересом, о котором никогда не рассказывала Калему. Неприятно было что-то скрывать от этого доброго человека, но она делала это не из чувства вины, а ради его спокойствия.
Она ни разу не попыталась – не осмелилась – отправить Вориану ответ, сама не до конца понимая почему. Воюя где-то на краю вселенной, примеро Атрейдес даже не догадывался, что у него родились близнецы, и у нее не было намерения сообщать ему об их рождении. Она надеялась только, что он останется невредим и… что хотя бы иногда он будет думать о ней.
Довольная услышанным, Вероника благодарила солдат и ехала обратно в свою деревню, спеша, чтобы успеть вернуться до захода солнца. Калем и отец всегда бывали в отлучке не меньше двух дней, но Веронике надо было забрать у соседки двойняшек и приготовить еду в таверне. Хотя материнские обязанности требовали времени, Вероника продолжала управляться в таверне и кормила работников, которые слишком сильно уставали, чтобы готовить пищу самим.
Вероника всегда таинственно улыбалась, впуская вечерами в таверну толпу громогласных мужчин. Свежие новости и интересные истории – вместе с предназначенными для нее письмами, которые доказывали, что ее далекий возлюбленный действительно ее помнил, – на какое-то время приносили ей чувство удовлетворения.
Но когда муж возвращался домой, все ее внимание принадлежало только ему одному. Как она и обещала, Вероника никогда не сравнивала Калема с другим мужчиной, который был в ее жизни… но все-таки не могла забыть храброго офицера. В каком-то смысле она жила в двух разных, по-своему прекрасных, мирах.

 

По-человечески ли будет сказать, что меня никто не понимает? Это лишь одна из многих вещей, которым я научился у людей.
Эразм. Диалоги

 

Эразма во многом обвиняли за время его долгого существования. Многие, включая умопомрачительно интересную Серену Батлер, называли его мясником – за его весьма информативные лабораторные эксперименты по изучению природы человека, а особенно за то, что он сбросил с балкона ее крошечного сына.
Незадолго до своего падения земной Омниус обвинил Эразма в том, что он сам хочет стать человеком. Какая нелепая мысль! И вот совсем недавно корринский Омниус заявил, что он, Эразм, хочет узурпировать власть всемирного разума – хотя только быстрое мышление независимого робота и его эффективные действия помогли спасти сам Коррин от катастрофы и предотвратить дальнейшее распространение пораженных вирусом обновлений.
Эразм был возмущен, что его трактуют столь упрощенно. Он гордился тем, что не поддается описанию или интерпретации, и стремился к куда большему, чем кто-либо мог себе представить.
Сейчас, идя по широкому заснеженному полю вместе с юным Гильбертусом Альбансом, который спешил за роботом, держась за веревку, независимый робот думал, насколько ограниченны другие умы – даже ум Омниуса – в сравнении с его собственным. Своими исследованиями Эразм достиг много лучших результатов в постижении биологических объектов, чем все другие ученые – как машины, так и люди. Он наслаждался одним из самых богатых и прекрасных внутренних миров.
Услышав, что подросток за его спиной тяжело дышит, хотя пока и не протестует, Эразм замедлил шаг. Он приспособил свои стопы и икры из текучего металла к более устойчивой ходьбе по глубокому снегу, и теперь он тропил дорогу со своей неистощимой энергией. Но даже и при этом условии бедному Гильбертусу было трудно угнаться за роботом. Склон оказался более крутым, чем казался снизу, к тому же снег с него осыпался; а ни один человек не может сравниться своим совершенством с конструкцией адаптирующегося ко всем возможным условиям робота.
Корринский Омниус, отремонтированный и, по сути, восстановленный заново после каскада поломок, следовал за ними в виде роя наблюдательных камер, комарами жужжащих над головой. Всемирный разум, представлявший собой бестелесную программу, рассеянную, как невидимое облако данных, никогда не сможет насладиться таким ощущением.
Это был еще один пункт, в котором Эразм с его ходячим и самостоятельным корпусом мог чувствовать свое превосходство над Омниусом. Компьютерный всемирный и вездесущий разум может усваивать и поглощать огромное количество данных, но у него никогда не было и не будет своего собственного реального опыта.
Главное не в количестве информации, думал Эразм, но в ее качестве. Вот что играет решающую роль. Эразм вдруг с удивлением поймал себя на мысли о том, что Омниус – это вуайерист, который всегда только наблюдает, но никогда ни в чем не участвует и не живет.
Живет. Это слово по ассоциации породило в электронном мозгу Эразма массу философских вопросов. Действительно ли мыслящие машины, лишенные клеточных структур, живут? Некоторые, например, такие как он сам, – да, живут, но большинство – нет. Они просто день за днем следуют образцам, заложенным в их память. Живет ли Омниус? Робот довольно долго обдумывал этот вопрос и в конце концов пришел к выводу: Нет, он не живет.
Этот ответ, в свою очередь, породил еще множество дополнительных вопросов, которые начали вырастать на нем, как молодые побеги на стволе дерева. Робот подумал, что проявляет верность неодушевленному предмету, мертвому предмету, а такая преданность едва ли может быть морально оправданна. Так нельзя ли отказаться от нее?
Я могу делать то, что мне нравится. Я буду делать то, что мне нравится, если мне это подойдет.
Гигантское красное солнце заливало пейзаж резким медным светом, но давало очень мало тепла в этих высоких широтах. Оглянувшись назад, Эразм был удовлетворен тем, что юный Гильбертус не слишком сильно утомился, несмотря на тяжелый рюкзак, который он сам вызвался нести. Мальчика надо защищать, чтобы он сам не нанес себе вред.
Биологическая форма, в которой существовал Гильбертус, была по самой своей сути уязвима для случайностей и внешних неблагоприятных условий, и роботу следовало быть весьма внимательным. Конечно же, чтобы просто сохранить этот ценный экспериментальный объект… или он так пытался сказать себе. За последние четыре года Эразм потратил немалую долю своих усилий на обучение и воспитание этого мальчика, превратив его из дикого хулигана в приличного молодого человека, каким он стал теперь.
Эразм окинул взглядом поднимавшийся вверх склон, посмотрел на неровную площадку, покрытую мягким подтаявшим снегом, оставшимся после долгой корринской зимы. Он узнал это место по запомнившимся ему топографическим ориентирам и снова начал взбираться вверх. Все это произошло много сотен лет назад, но великолепная гель-контурная память точно знала, куда надо идти.
– Я догадываюсь, куда вы меня ведете, господин Эразм.
У Гильбертуса было узкое лицо, широкий большой рот, оливкового цвета глаза и соломенно-желтые волосы, выбивавшиеся из-под капюшона куртки. Несмотря на хрупкое телосложение и маленький для его возраста рост – вероятно, сказался недостаток питания в детстве, – он был сильным и жилистым мальчиком.
– Вот как? Ну что ж, давай поиграем в угадайку, Гильбертус, потому что, кто знает, может быть, я прячу в рукаве пару сюрпризов или трюков.
– Не надо меня обманывать. Роботы не способны на трюки.
– Твои собственные слова опровергают твои же аргументы. Если бы я пытался тебя обмануть, то разве это само по себе уже не было бы трюком, что противоречило бы твоему же бездоказательному утверждению, то есть постулату? Ты должен выражать свои мысли в более логичной манере.
Гильбертус замолчал, обдумывая заданную головоломку.
Эразм же вернулся к своим собственным размышлениям. Теперь он думал о никогда не используемых данных, которые Омниус аккумулирует, понятия не имея, как синтезировать из них новое знание. Данные ничего не стоят, если их не используют как источник выводов и заключений.
Эразм имел доступ практически ко всему, что знал всемирный разум, так как мог входить в электронные хранилища, где помещались резервные копии Омниуса. Эразму не надо было даже подключаться к всемирному разуму, чтобы получить нужную информацию; да и сам робот избегал таких подключений, так как хотел сохранить свою независимость. Конечно, и у Омниуса были свои секреты, были файлы, к которым не имел доступа ни один робот. Просмотреть их было бы интересно такому любознательному роботу, как Эразм, но ради этого не стоило рисковать прямым подключением.
– Мы уже почти пришли, господин Эразм? – тяжело дыша, спросил мальчик.
Робот изобразил на своем текучем металлическом лице улыбку и повернул свою блестящую голову почти на триста шестьдесят градусов, обозрев окрестность.
– Да, мы почти пришли. Мне следовало бы иметь еще детей. Кроме тебя, Гильбертус. Я – превосходный учитель.
Гильбертус некоторое время помолчал, соображая, что сказал только что робот, а потом откровенно усмехнулся.
– Вы машина и не можете иметь детей.
– Это верно, но я – особенная машина, с мощной способностью к адаптации и модификации. Не удивляйся ничему, что я могу сделать.
– Только не надо меня снова пугать, господин Эразм.
Робот имитировал смех. Ему нравилось общество Гильбертуса, он наслаждался им так, как не мог себе даже представить. Этот юноша, которому уже исполнилось тринадцать лет, оказался очень умным, просто настоящим сокровищем. Это было теперь чем-то большим, чем простой эксперимент. Под руководством Эразма Гильбертус начал проявлять весь заложенный в нем потенциал. Возможно, после постоянных инструкций и строгой тренировки независимый робот сможет раскрыть в человеке пик его потенциала. Омниус получит больше, чем ожидал от собственного задания.
Иногда отполированный блестящий робот и мальчик начинали шутить, стараясь поймать друг друга на необоснованных допущениях или логических ошибках. Эразм взял на себя труд заниматься с мальчиком историей вселенной, философией, религией, политикой и совершенной в своей красоте математикой. Палитра, в которой они черпали предметы, отличалась практически неисчерпаемой цветовой гаммой, и жаждущий ум подростка пользовался ею с изумительной эффективностью.
В отличие от своего давнего пари с земным Омниусом, когда Эразм попытался превратить верного доверенного человека во врага своих хозяев, на этот раз он достиг какого-то положительного результата. Хотя это было уже не обязательно, робот продолжал сохранять на своем текучем лице улыбку, взбираясь вверх по снежному склону.
Склон выровнялся, и Эразм тотчас увидел две высокие скалы, разделенные глубоким ущельем.
– Мы остановимся здесь и разобьем лагерь. – Он протянул вперед свою металлическую руку. – Вот здесь был снежный мост.
– И вы по глупости, не проверив структурную целостность, решили ступить на него, – со знающим видом произнес Гильбертус, сняв рюкзак и бросив его на снег. – Мост рухнул, как только вы ступили на него, и вы упали в ущелье, где провели много лет.
– Я бы никогда больше не сделал такой ошибки… хотя, расценивая то падение ретроспективно, могу сказать, что оно подействовало на меня благотворно. В то холодное время полной изоляции мне ничего не оставалось делать, как только размышлять, подобно когитору. Тогда во мне было посеяно семя моей независимости.
Гильбертус с ужасом посмотрел на глубокую расщелину, не обращая внимания на холодный ветер.
– Я очень хотел взглянуть на это место с тех пор, как вы мне о нем рассказали. Я думаю, что это было местом вашего… рождения.
– Какая любопытная мысль. Она мне нравится.
В тот вечер, пока юноша ставил палатку и готовил лагерь к ночлегу, Эразм играл роль повара. Он приготовил жаркое из корринского кролика на походной плитке, добавил туда приправу с таким видом, словно понимал, что делает. Потом он внимательно наблюдал, как Гильбертус ест; робот пробовал блюдо и сам, используя для этого свои сенсорные зонды, и гадал, что воспринимал его воспитанник как вкус.
После ужина робот возобновил занятия с того места, на котором они остановились на прошлом уроке. Научив прежде дикого мальчишку правилам цивилизованного поведения, Эразм сосредоточился на стимуляции памяти, стремясь увеличить ее емкость с помощью умственных упражнений.
– Тридцать семь миллиардов восемьсот шестьдесят восемь миллионов сорок тысяч сто пятьдесят шесть, – сказал Эразм.
– Этому числу равнялось бы сегодня население Земли – учитывая уровни рождаемости и смертности, – если бы не вмешался Омниус и если бы планета не была уничтожена.
– Совершенно верно. Настоящее образование не имеет пределов.
Несколько часов, несмотря на усиливавшийся мороз, Эразм разбирал со своим учеником дополнительные вопросы, и ученик показывал удивительную способность к организации, упорядочению и использованию данных в уме, точно так же, как это делают машины. Способность молодого человека к обучению была просто поразительной, он выказывал редкое умение вычислять и мыслить. Органический мозг Гильбертуса научился выбирать нужные данные в множестве последовательностей и вероятностей и всегда умел найти наилучшую альтернативу.
Ближе к ночи, когда пошел легкий снежок, Эразм заметил, что его ученик начал делать ошибки. Робот терпеливо делал дополнения к тому, что Гильбертус уже знал, умело наслаивая данные таким образом, чтобы его подопечный в случае необходимости мог, пользуясь особенностями устройства своей органической памяти, легко извлекать нужные сведения в нужный момент. Но хотя Гильбертус не жаловался, его внимание начало рассеиваться, он стал терять способность к сосредоточению.
Тут-то Эразм понял, что его ученик сильно утомился от трудного похода – он слишком много времени провел без отдыха. Робот часто делал эту ошибку, забывая, что человеку надо спать и что даже самые мощные лекарства не могут полностью заменить естественные функции организма. Даже если бы Гильбертус непрерывно получал источники восполнения биологической энергии, Эразм все равно не смог бы учить его без передышки круглосуточно.
Хотя знание не имеет предела, с удивлением думал Эразм, человеческая способность к обучению имеет вполне определенные границы.
– Теперь ложись спать, Гильбертус. Пусть во сне твой мозг усвоит и обработает полученную информацию, а когда ты проснешься, мы снова приступим к уроку.
– Доброй ночи, господин Эразм, – произнес мальчик усталым, но веселым голосом, забираясь в теплую палатку.
Эразм молча сидел на месте, записывая информацию тысячами своих оптических сенсоров, пока Гильбертус не заснул, что произошло почти мгновенно. Этот выход на природу оказался много более плодотворным, чем робот рассчитывал.
Тихо, чтобы не разбудить мальчика, он ответил:
– Доброй ночи, Гильбертус.

 

Непреложным фактом человеческого бытия является изменчивость отношений. Ничто не является абсолютно стабильным, все может перемениться за час. Всегда есть едва заметные вариации, колебания и поправки, которые необходимо учесть. Не бывает двух моментов, в точности тождественных друг другу в каком-либо отношении.
Серена Батлер. Наблюдения

 

Каждой из больших строительных машин, работавших на замерзшем болоте, управляли двое операторов, сидевших рядом за пультами в высоких, похожих на клетки, кабинах. Длинные гидравлические стрелы ритмично погружались в мерзлую трясину, выдирали оттуда огромные клочья растительности и подтаявшего льда и складывали эти кучи в кузова грузовиков, которые подъезжали, принимали грунт и уезжали. Равнины Кольгара выглядели теперь как гигантский потревоженный муравейник.
После нескольких месяцев подготовки и финансовых вложений работы пошли полным ходом. В период короткого лета болотистая равнина оживала цветами, сорными травами и водорослями, птицами и летающими насекомыми. В этом году все будет по-другому. Отныне огромная пустынная равнина станет домом для гигантских кораблей, двигатели которых свернут пространство и время. Ландшафт Кольгара изменится навсегда.
Стоя на краю необозримого болота, Аврелий Венпорт ежился от пронизывающего ветра, стараясь натянуть налицо меховой капюшон. Снежная пыль отражала ослепительную белизну утреннего солнца, заставляя Аврелия щуриться. Он поправил солнцезащитный экран перед глазами.
Привезенные с других планет рабочие были одеты в одинаковые спецовки. Венпорт смотрел на них и думал, во что обходится ему каждое движение этих людей. Он занимал массу денег в своих собственных компаниях, привлекал большие кредиты из других своих доходов. Кроме того, он направил большую, хорошо экипированную команду на Арракис, чтобы увеличить добычу пряности. Наиб Дхартха куда-то исчез, а бандиты – по неизвестной причине – пока перестали создавать проблемы.
Все на добычу капитала для этого единственного предприятия. Мечта Нормы.
С самого начала своей деловой карьеры, когда он занимался лекарственными растениями Россака, Венпорт умел рисковать. Но ни разу его риск не был таким немыслимо большим. Стоило ему подумать об этом, как колени его просто становились ватными. Но, несмотря на огромные издержки, инстинкт подсказывал ему, что он на этот раз принял верное решение. Как всегда, Норма увлекла его своим энтузиазмом. Здесь не было никакого обмана – Норма была на сто процентов уверена в успехе. Это была феноменальная убежденность в своей правоте. Он полностью доверял ее предвидению.
Ход событий сделает его либо банкротом, либо богатейшим человеком во всей вселенной. Третьего не дано.
Он полностью посвятил себя работе здесь, доверив операции с меланжей и прочие другим руководителям компании. Более чем когда-либо он теперь жалел, что не знает судьбы Тука Кидайра. По прошествии столь долгого времени казалось очевидным, что его тлулаксийский партнер погиб во время поритринской трагедии, как сотни тысяч других неопознанных жертв. Теперь и риск, и доходы принадлежали только Венпорту, как и сама компания.
Болотистая кольгарская равнина простиралась до самого горизонта, но и конструкции, которая своим мысленным взором видела здесь Норма, были не меньше. Каждую неделю она сажала его в свой быстроходный вездеход и везла показывать контуры будущих зданий. Пройдет еще немного времени, и здесь начнут строиться настоящие свертывающие пространство корабли согласно детально разработанным Нормой планам.
Из жужжащего как улей поселка строителей доносились несмолкаемые шумы механизмов, из ворот постоянно выезжали тяжелые машины, какие-то моторы то начинали реветь, то опять стихали. На Норму эти звуки действовали ободряюще – она знала, что работы не останавливаются ни на минуту.
Она постоянно ездила по плато, консультируясь с архитекторами и прорабами, закладывая дополнительные строения и очерчивая границы взлетных и посадочных площадок для новаторских кораблей, свертывающих пространство. Ее новое, напоенное невиданной энергией тело, казалось, перестало нуждаться во сне.
Увидев что он осматривает поле, она поспешила к нему. Несмотря на свою неимоверную занятость, Норма находила время и душевное тепло для Аврелия. Горячо обняв его, она вдруг высказала ему неожиданную причину ее внимания к нему:
– Я видела мыслящие машины и не хочу быть на них похожей.
Она улыбалась, и он, несмотря на ее совершенные теперешние формы, увидел в этой улыбке прежнюю, неуверенную в себе девочку, какой она осталась под новой безупречной кожей.
– Я должна уделить себе время, когда я могу побыть человеком.
Он прижал ее к себе.
– Это очень хорошо, Норма.
Но теперь Венпорту казалось, что в ее нынешнем, улучшенном, прекрасном состоянии она далеко превзошла его – как и любого другого человека. Никто не мог теперь тягаться с ней способностями, не мог подняться сколько-нибудь близко до ее уровня! Она была несравненна. Как и ее мать.
– Да, кстати, я позволила себе зачать нашего первого ребенка. Первого из нескольких, как я надеюсь.
Он воззрился на нее, слишком ошеломленный, чтобы задавать вопросы, но она сама продолжила свои объяснения:
– Это всего лишь логическое продолжение моих намерений. Ощущение необычное, но очень интересное. Ребенок будет мальчиком, как я полагаю. Я намерена позаботиться, чтобы он был хорошо сложен и здоров.
Ему не было нужды интересоваться, как она собирается это делать. Он никогда не притворялся, что понимает ее, ни до, ни после ее странной метаморфозы.
Недавно ее мать вернулась в свою пещеру на недалеком отсюда Россаке – донашивать беременность. До родов оставался месяц. Несмотря на прием сложных лекарств, которые изготавливала фармацевтическая компания Венпорта, Зуфа Ценва боялась, что будет что-то не так с ребенком, которого она зачала от Иблиса Гинджо. Она не обладала способностью Нормы манипулировать клеточной морфологией и биохимическими процессами в организме.
Венпорт до сих пор испытывал смешанные чувства, глядя на Зуфу. Когда она была здесь, на строительстве верфи, он временами замечал грусть в светлых ледяных глазах высокой Колдуньи, если она смотрела на него. Когда-то, очень давно, он искренне любил ее, но сама Зуфа лишь презирала его, постоянно занятая другими важными делами, тратя всю свою страсть на участие в войне и на усилия добиться всеобщего признания, а его не замечала…
Слава Богу, Норма относится к нему совершенно по-другому.
Венпорт услышал вдалеке электрическое потрескивание и телекинетические взрывы. Учитывая необычность и исключительную важность строящегося предприятия, Зуфа вызвала на Кольгар четырнадцать самых лучших своих учениц чтобы они охраняли стройку, пока она будет в отъезде. Опытные в своем деле колдуньи обеспечивали безопасность: создав «телепатический оборонный щит», они обходили стройку и искали угрозы. Хотя наемная служба безопасности охраняла будущее предприятие и подступы к планете, Колдуньи обладали навыками, которых не было и не могло быть у наемников.
Ходили упорные слухи, что теперь кимеки воюют с Омниусом, но никто не мог предсказать, как поведут себя потом эти гибриды машины и человека. Но ни один кимек не уцелел бы, вздумай он атаковать Кольгар. Ни одной машине не удастся похитить секреты строящейся верфи. Норма не могла потерять это предприятие, как потеряла свой экспериментальный корабль на Поритрине.
Что бы ни случилось, этот проект должен увенчаться успехом.

 

Когда срок беременности перевалил за восьмой месяц, Зуфа Ценва начала искренне жалеть, что не может вообще обходиться без мужчин. Было бы хорошо уметь осеменить себя самой, как это делают гермафродиты, подобно древней земной богине Софии. Но… Верховная Колдунья Джихада была заключена в непреодолимую оболочку своего смертного тела. Вот ее дочь Норма с ее расцветающими ментальными и творческими силами – это совсем другое дело.
После изощренных пыток и почти полной клеточной деструкции Норма ухитрилась во всех отношениях заново сотворить свое тело. Теперь, выйдя замуж за Аврелия Венпорта – генетический пол которого, как хорошо было известно Зуфе, обладал множеством достоинств, – Норма, без сомнения, откроет новые неведомые возможности и в своей системе размножения…
Норма научилась управлять телепатическими ментальными бурями, которые уничтожали кимеков, но при этом сохраняла и свою жизнь. Ах, если бы Зуфа могла научиться этому умению и передать его своим ученицам…
Она стояла у окна пещеры, вырубленной в пласте застывшей лавы, глядя на густую листву джунглей и впитывая влажную смесь живых пьянящих запахов. Она вернулась на родину, в надежно спрятанный в скалах дом, чтобы разрешиться от бремени. Зуфа хорошо помнила свои многочисленные выкидыши, мертворожденных уродцев, помнила невероятно опустошавшее чувство разочарования.
Как странно, какая ирония судьбы, что Норма, вопреки всем шансам и вероятностям, превратилась в такое безупречное, одаренное талантами дитя. Зуфа думала о дочери со смешанным чувством: гордости за то, какой она стала, и за то, что она намеревалась сделать; но одновременно растерянность и даже страх. Зуфа вообще боялась того, чего не понимала. И кроме того, ее терзали муки совести за то, что она так дурно все это время обходилась с молодой женщиной, своей дочерью.
В ней всегда была искра, мощный потенциал, но я не сумела его разглядеть. Я, величайшая колдунья, была слепа к возможностям моей собственной плоти и крови.
Теперь Зуфа поклялась себе, что положит все силы на воплощение в жизнь грандиозной мечты своей дочери, но она ждала дополнительной информации. Она надеялась, что ей удастся сохранить и упрочить отношения с Нормой. Но надвигались роды, и Зуфа была вынуждена обращать больше внимания на то, что делалось в ее чреве, думать о другой дочери, которая должна была вот-вот появиться на свет, – дочери, которую Зуфа жаждала уже много лет. И теперь этот ребенок должен был родиться в самый неудобный и неподходящий момент.
Зуфа решила, что останется на Россаке только на период родов, а потом передаст ребенка на попечение колдуний-нянек, чтобы быть уверенной, что дочь получит надлежащее воспитание. Долг и страсть звали ее вернуться на Кольгар, где Венпорт и Норма закладывали фундамент верфи, которая станет величайшей в Лиге…
Зуфа положила ладонь на большой круглый живот. Она стояла теперь на высоком крыльце и смотрела сквозь густой навес Джунглей. Несмотря на массу ядов в окружающей среде и на суровый ландшафт, Россак казался Зуфе самой прекрасной из всех виденных ею планет. Серебристо-пурпурная листва джунглей давала пищу, очищала атмосферу и давала людям бесчисленные лекарства и фармацевтические препараты, составившие костяк торговой и финансовой империи Аврелия Венпорта.
Она мысленно представила себе вечный круговорот природы, подумала обо всех видах, находивших способы выжить в джунглях этого неповторимого мира, вообразила сложные взаимодействия экологических ниш, которые непременно находились на Россаке даже для самых мелких форм жизни. Шевеление плода в животе напомнило ей о ее месте в биологической системе планеты, о ее месте в Джихаде.
Зуфа почувствовала, как между ног потекла теплая жидкость – отошли околоплодные воды, оросившие ноги Зуфы и камни, на которых она стояла. Роды начинаются даже раньше, чем она ожидала. Она позвала одну из молодых колдуний, дежуривших неподалеку.
– Пошли за мастерицей селекции Тицией Осе. Мне нужна ее помощь – немедленно!
Хотя ей на помощь поспешили молодые колдуньи, Зуфа самостоятельно прошла по каменному коридору в свои апартаменты, где все уже было приготовлено для рождения ребенка.
В последние недели этой очень важной беременности возле Зуфы посменно дежурили семь женщин. Верховная Колдунья любила их, как собственных детей; пятеро из них были ее ученицами и могли при необходимости стать смертоносным психическим оружием. Она решила назвать дочь именем мастерицы селекции, которая вела роды.
Тиция. Моя дочь будет носить это имя во все ее дни.
Может быть, мастерица согласится быть опекуном и приемной матерью на какое-то время, чтобы Зуфа могла вернуться на Кольгар.
Лежа на кровати, она вдавила голову в подушку, ощутив сильнейшую схватку, за которой почти сразу же последовала вторая.
– Все идет очень быстро.
Наверное, дочь так же сильно хотела выйти на свет, как ее мать – освободиться от бремени…
Высокие светловолосые колдуньи заполнили комнату, но каждая из них знала, что надо делать. Зуфа постаралась сосредоточиться на стенном ковре, чтобы забыть о боли, применяя все свои ментальные способности, чтобы управлять родами и блокировать чувство распирающей боли. Но несмотря на все попытки, рождавшийся ребенок с каждым болезненным сокращением матки напоминал о себе. Наконец Тиция Осе подняла вверх маленькое скользкое красное тельце и отрезала пуповину. Помощницы подбежали, держа в руках полотенца и теплые пеленки.
– Ты родила великолепную дочь.
– Меньшего я и не ожидала, – сказала потная, изможденная Зуфа.
Тиция Осе вручила ей маленького хрупкого ребенка, завернутого в светло-зеленое одеяльце.
Держа на руках новорожденную, Зуфа благословляла судьбу за то, что на этот раз она родила не воплощенный ужас, который пришлось бы изгнать в джунгли, доверив его милости природы. Сколько разочарований она пережила. Нет, этот ребенок – Тиция Ценва – был здоров и будет жить и без постоянного присмотра со стороны матери. Это будет сильная девочка.
После выздоровления – это будет всего через несколько дней – Зуфа вернется на Кольгар. В прошлом она совершенно незаслуженно презирала Аврелия и Норму. Теперь ей предстояло
расплатиться с обоими.

 

Ненадежные союзники ничуть не лучше врагов. Мы предпочитаем самостоятельность, когда все зависит только от нас.
Генерал Агамемнон. Новый золотой век

 

Что же мы выберем?
Жалкие остатки порабощенного населения Бела Тегез никогда не боролись за свое выживание, никогда не имели даже подобия правительства. Множество поколений они влачили своё существование под благим присмотром мыслящих машин. Вспоминая период между разрушением местного Омниуса и захватом планеты мятежными кимеками, они воспринимали свою временную свободу – по контрасту – как суровое время, и никак не благо.
Теперь, кое-как придя в себя после атомного взрыва в Комати, уцелевшие тегезцы созрели для обращения… путем промывания мозгов. Они будут думать только так, как велит им титан Юнона.
Оставив на орбите покорный и заново перепрограммированный машинный флот, готовый отразить нападение армии Джихада и вторжение флота Омниуса, Агамемнон сделал этот тяжело раненный Синхронизированный Мир базой для проведения военных операций против ненавистного компьютерного всемирного разума. Здесь Агамемнон не понес никакого ущерба, не потерял ни одного кимека и одержал первую победу; но все же генерал нуждался в увеличении численности своего мятежного войска, чтобы отразить внешнее нападение.
Агамемнон и его кимеки обладали волей и проницательностью, но их самой важной следующей задачей было создание большой непобедимой армии. И чем скорее, тем лучше. Им нужны были заводы, больше оружия… и больше неокимеков. Много больше.
Используя военные корабли роботов, завоевавшие Бела Тегез кимеки привозили большие группы пленников из зараженных радиоактивной пылью пригородов Комати. В порядке логического планирования мыслящие машины имели на кораблях достаточные запасы, и когда Агамемнон предложил испуганным уцелевшим рабам больше еды, лекарств и чуть больше свободы, бывшие рабы Бела Тегез стали смотреть на титанов, как на своих спасителей. Теперь, относительно хорошо накормленные и ошеломленные внезапным изменением своего положения, они были готовы слушать магнетические речи Юноны.
Для этого случая женщина-титан выбрала свой самый умопомрачительный ходильный корпус, он был намного красивее того, который она использовала в других случаях, – такой красоты было более чем достаточно, чтобы произвести впечатление на кого угодно. Юнона использовала перепрограммированных роботов-слуг, которые вычистили и отполировали каждую металлическую деталь ее костюма, и теперь она сверкала, как тарантул, сделанный из чеканного хрома и серебра. Она считала, что надо повергнуть в восторженный трепет всякого человека, который ее увидит, возвратить прежние времена блеска и величия титанов.
С помощью мыслепровода она подключила речевое устройство к усилителям, придавшим громоподобность ее звучному голосу.
– Хотите ли вы жить вечно? – спросила она толпу. Она ожидала восторженных криков, но хватило и того, что слушатели затаили дыхание. Толпа клубилась вокруг нее. Юнона понимала, что эти несчастные редко испытывали чувство надежды и только сейчас робко начали позволять себе несмелые мечты.
– Хотите ли вы, подобно бессмертным, не знать страдания – но только силу и власть, и способность достичь всего, что только сможете себе вообразить? Я прожила так тысячу лет! Столько же прожил на свете генерал Агамемнон. Все неокимеки были когда-то доверенными людьми машин и доказали, что достойны величайшего дара, о каком может только мечтать каждый смертный. Достоин ли кто-нибудь из вас такой чести?
Бывшие невольники слишком хорошо знали, что значит влачить тяжелую однообразную жизнь под гнетом компьютерного всемирного разума. Глядя на чудесное, мощное и непобедимое тело кимека, слушая ее слова, люди были поражены до такой степени, что лишились дара речи.
– Мои товарищи титаны и я сбросили цепи Омниуса, чтобы вы могли впервые в жизни почувствовать вкус свободы, ощутить себя настоящими, свободными людьми. Мы завоевали эту планету во имя титанов и хотим, чтобы лучшие из вас присоединились к нашей борьбе.
Она увидела, как по толпе прошло волнение. Такая мысль никогда не приходила им в голову.
– Мы можем создать новый золотой век для человеческих достижений и дерзаний, которые станут осуществимыми усилиями кимеков. Из вас, бывших рабов Бела Тегез, мы наберем первые ряды лейтенантов.
К счастью, большинство доверенных людей погибли в Комати во время взрыва – к счастью, потому что ни Юнона, ни Агамемнон не хотели брать людей, лояльных компьютерному всемирному разуму. Они предпочли набрать добровольцев, готовых положить душу на службу титанам.
Юноне надо было быстро найти путь к их сердцам. Она не знала, сколько времени потребуется армии Джихада, чтобы явиться сюда и захватить Бела Тегез. Агамемнону и его кимекам требовалось укрепить плацдарм.
– Мы просим вас заглянуть в свою душу и спросить совета у сердца. – Она еще более возвысила и без того громкий голос. – Есть ли у вас смелость и ум, чтобы стать такими, как мы? Не устали ли вы от своих хрупких и недолговечных человеческих тел? Не устали ли вы от болезней, от моментов, когда ваши естественные мышцы и кости не могут справиться с делами, которых вы требуете от них?
Она повернула головную башню вправо и влево, оглядев толпу.
– Если это так, то титан Данте и его помощники неокимеки готовы выслушать каждого из вас и рассмотреть его просьбу. Они проведут необходимые тесты и отберут тех, кто произведет на нас наилучшее впечатление. Мы стоим на пороге новой эры! Тех, кто присоединится к нам, ждет награда, немыслимая для тех, кто трусливо уклонится от риска.
Агамемнон рассчитывал, что ей удастся уговорить в лучшем случае несколько десятков человек, но Юнона знала, что ее возлюбленный слишком пессимистичен и недальновиден. Она полагала, что самое лучшее – это позволить сотням, а еще лучше, тысячам потенциальных добровольцев пройти превращение прямо здесь, на Бела Тегез, и при этом снабдить канистры с их мозгами надежными системами самоликвидации на случай, если кто-то из них окажется строптивцем или мятежником. Сейчас кимекам были нужны бойцы, туча машин с человеческими мозгами, которые будут биться насмерть, жертвуя жизнью ради того, чтобы положить конец правлению Омниуса, а также отвратительному Джихаду Серены Батлер.
– Именно поэтому мы даем вам шанс стать бессмертными, вечно жить в боевых корпусах, предназначенных для смертельных схваток, гибких и непобедимых телах. – В подтверждение своих слов она подняла серебристую переднюю конечность. – Вы приобретете способность стимулировать центр удовольствия своего головного мозга по своему желанию. Вы никогда больше не будете знать голода или усталости. Вы никогда больше не будете слабыми.
Она прошлась перед ними с важностью чистопородного животного. От ее гладких закругленных деталей и отполированного до блеска экзоскелета отражались яркие блики желтого света.
– Хорошенько подумайте, прежде чем дать ответ, – страстным голосом протянула она. – А теперь скажите мне, кто желает встать в наши ряды?
Услышав неистовый крик восторга, вышедший из сотен глоток, Юнона поняла, что у титанов будет намного больше добровольцев, чем нужно.

 

Я чувствую, что могу сделать все, кроме одного: быть достойным надежд, возлагаемых на меня другими.
Легенда о Селиме Укротителе Червя

 

Теперь, когда уцелевшие дзенсунниты были сыты и вновь обрели надежду на будущее, Исмаил наконец позволил себе ощутить растущее удовлетворение. Несмотря на трудности и ежедневное балансирование на грани выживания и голодной смерти, жизнь среди пустынных обитателей Арракиса начинала входить в нормальную колею, приобретать естественный ритм. Здесь, конечно, не было никакого комфорта, зато было много безопаснее, чем там, где они находились прежде. – Когда Джафар и его люди привели группу беженцев в свой недоступный для чужаков пещерный поселок, вновь прибывшие, сбившись в кучу, вошли в – убежище с таким трепетом и благоговением, словно попали на небеса. Когда они вошли в тень пещеры, их приветствовали члены племени Селима. Некоторые из поритринских беглецов принимали еду, которую предложили им хозяева, но другие, пренебрегая пищей, жадно пили тепловатую воду. Были и такие, которые просто свалились с ног от облегчения.
Этой ночью Исмаил, у которого кружилась голова от радости, посетил всех беженцев, стараясь позаботиться о каждом, особенно о Хамаль. Ему хотелось плакать. Из группы в сто один человек осталось пятьдесят семь, немного больше половины, но зато теперь они были по-настоящему свободны.
Несмотря на выпавшие на их долю тяжкие испытания, уцелевшие дзенсунниты видели в Исмаиле уверенного в себе вождя, чьи проницательность и вера не дали им разбрестись и провели большинство из них через эти испытания живыми. Выведя их из-под тирании рабовладельцев, он смог вместе с ними пересечь половину галактики на непроверенном корабле и помог большинству выжить в тяжелейших условиях в течение месяцев – для Арракиса немалый подвиг.
Беглецы настоятельно объясняли хозяевам-отверженным, что Исмаил заслуживает уважения и с их стороны. Марха, жена погибшего Селима, держа на руках своего сына, темноглазого Эльхайима, которому еще не исполнилось и года, медленно кивнула Исмаилу, одновременно оценивая его.
– Мы рады принять у себя человека, достойного столь высокого уважения.
В первую ночь после чудесного спасения он стоял у входа в пещеру, глядя на залитую лунным светом пустыню и поражаясь красоте призрачного света, омывающего песок. Над головой мерцали в чистом и сухом воздухе булавочные головки звезд.
Исмаил обернулся к своим спасенным товарищам и заговорил твердым, спокойным, вселяющим уверенность голосом:
– Именно это заповедал нам Буддаллах. Это не совсем то, на что мы надеялись – здесь нелегко жить, и это не рай, с какой бы мерой ни подходить к этому месту, – но дайте срок, и мы сможем сделать его лучше.

 

Уцелевшие беглецы продолжали радостно праздновать спасение, угощаясь провизией, похищенной во время налета на караван сборщиков пряности или на ничего не подозревающих деревенских жителей, которые жили за счет перепродажи меланжи. Поритринские беженцы славили Буддаллаха и Исмаила, а отступники пели песни о Селиме Укротителе Червя и рассказывали легенды о Шаи-Хулуде.
Исмаил уединился в дальней пещере с Джафаром.
– Как вы узнали о нас? – спросил он высокого сухопарого человека. – Мы несколько месяцев подряд искали помощь.
Джафар прищурил глаза, окрашенные в интенсивный синий цвет. Они казались сейчас темными провалами на его худом лице.
– Мы наткнулись в пустыне на едва живого человека, который брел куда-то в одиночку. Мы спасли его, и он попросил, чтобы мы нашли и вас. – Он пожал плечами. – Мы не знали, можно ли ему верить, так как всякой лжи можно ожидать от купца и работорговца.
Он провел Исмаила в темную пещеру в глубине поселка.
– Я оставлю вас, чтобы вы поговорили.
От входа Исмаилу едва был виден в полумраке тощий человек, одиноко сидящий под тускло горящим плавающим светильником. Тук Кидайр.
Джафар повернулся, зашуршав своим пустынным плащом, и ушел.
Едва веря своим глазам, Исмаил шагнул вперед.
– Действительно, неисповедимы пути Буддаллаха, если торговец живой плотью, совершивший столько набегов на мирные селения, вдруг стал спасать жизни дзенсуннитов!
Тлулакс был худ и изможден, тело его превратилось в скелет, на голове не было отличительной косички. Когда он поднял голову, посмотрел на вошедшего и узнал его, в его глазах не появилось ни вызова, ни страха – только бесконечная усталость.
– Итак, сам лорд Исмаил, повелитель рабов. Я вижу, что ты выжил, несмотря на всю невероятность такого исхода. Ваш бог, наверное, действительно имеет в отношении тебя какие-то великие планы… или это очередной фокус, сюрприз из его рукава.
– Я не единственный, кто остался жив, несмотря на все усилия этой планеты. – Исмаил вошел в помещение. – Что сталось с Рафелем, Ингу и нашим вертолетом-разведчиком?
Кидайр неловко поерзал на каменном выступе, который служил ему постелью.
– Все они оказались в брюхе червя. – Он провел по спутанным волосам рукой, похожей на когтистую лапу. – Рафель угрожал перерезать мне горло, но вместо этого выгнал меня в пустыню. Я не успел отойти далеко, когда туда примчались, как сумасшедшие, три червя. Они сожрали вертолет и вообще уничтожили все следы. – Он поднял глаза и посмотрел куда-то мимо Исмаила. – Потом я блуждал по пустыне несколько дней, пока меня не нашли люди Джафара.
Исмаил горестно нахмурился, услышав, что его зять выгнал бывшего работорговца в пустыню, обрекая его на верную смерть. Он пытался мстить? Не наказал ли Буддаллах Рафеля за то, что тот решил взять высшую справедливость в свои человеческие руки?
– Тебе не надо говорить об этом моей дочери.
Кидайр пожал плечами.
– Это было между Рафелем и червем. Для меня это не имеет никакого значения. – Он протянул жилистую руку. – Я даю тебе слово, что ничего не скажу ей.
Исмаил не подумал пожать протянутую руку.
– Ты рассчитываешь, что я поверю твоему слову, слову торговца живым товаром? Слову человека, который напал на мою деревню и продал меня в рабство?
– Лорд Исмаил, торговец, который не умеет держать своего слова, очень скоро лишится своего дела.
Он употреблял высокий титул без сарказма, но из уважения.
Чувствуя, что за его спиной кто-то стоит, Исмаил обернулся и увидел большеглазую женщину, вдову Селима Укротителя Червя. Он не слышал, как она подошла.
– Как ты хочешь, чтобы мы поступили с ним, Исмаил? Решение остается за тобой.
Он нахмурился, чувствуя неловкость от свалившейся на его плечи нелегкой ответственности.
– Во-первых, почему вы сами решили сохранить ему жизнь?
Для Мархи ответ был очевиден.
– Чтобы посмотреть, говорит ли он правду о других дзенсуннитах, которые прилетели с далекой планеты. Но воды и хлеба мало, и нам не нужны лишние рты.
Кидайр покривился – он и без слов знал, какая судьба его ждет.
– Да, да, теперь, когда ваше брюхо набито, а в горле больше не сохнет от жажды, вы можете подумать и о мщении. Ты очень долго ждал этого момента, Исмаил.
В это время все остальные беглецы с Поритрина собрались у входа в пещеру Кидайра, заслышав голос Исмаила. Хамаль тоже пришла, на ее лице застыло недоумение, и Исмаил не знал, как он решится дать ответ на этот немой вопрос. Джафар и Марха встали в стороне, дав беглецам заглянуть в полумрак помещения, откуда горящими глазами смотрел на них тлулаксийский работорговец. Люди зароптали, гнев повис в воздухе; казалось, его можно было ощутить рукой – таким тяжелым он был. Этот гнев грозил омрачить радость избавления.
– Убей его, Исмаил! – взмолилась какая-то старуха.
– Сбрось его со скалы!
– Скорми его гигантскому червю!
Исмаил стоял ближе всех к пленнику, сжимая кулаки. Он прикрыл глаза и принялся мысленно читать сутры Корана, надеясь, что великие слова прощения и обещание надежды прольют капли милосердия на его сердце.
– Тук Кидайр, ты многого лишил меня. Ты нанес мне непоправимый вред, ты лишил меня семьи, ты украл лучшие годы моей жизни. Теперь мой народ здесь, на Арракисе, и никогда не сможет его покинуть, никто из нас не сможет вернуться на свои родные планеты. Когда я думаю о такой высокой цене, то не могу сдержать содрогания. Но в наших испытаниях на этой планете твоей вины нет. – Он тяжело перевел дыхание. – Я дарю тебе жизнь, работорговец.
За его спиной раздался удивленный ропот. Даже Хамаль смотрела на отца, явно не веря своим ушам. Он продолжал:
– Убить тебя сейчас было бы бесчестно, ибо ты отдал нам свой долг. Мой народ несомненно погиб бы, если бы ты не попросил этих изгнанников искать нас. – Исмаил разжал кулаки, взглянул на свою обезумевшую дочь. – Не пойми меня неправильно, я по-прежнему думаю о мщении… но у меня уже нет на него права. Кто берет на себя деяния, права на которые не заслужил, тот не лучше… работорговца.
Беглецы были явно разочарованы, даже недовольны, но они приняли решение Исмаила. Джафар посмотрел на него с новым уважением, так же как и Марха; очевидно, теперь они действительно увидели в нем вождя. Настоящего вождя…
Когда беглецы снова направились в общую пещеру собраний, Марха отвела Исмаила в сторону и вывела наружу, в прохладную сухую ночь, где можно было сесть рядом на камни под мириадами звезд, светивших с бездонно черного неба. Хотя многие созвездия, не видные с Поритрина, были незнакомы Исмаилу, он угадывал несколько знакомых очертаний далеких звездных скоплений. Он узнал созвездие Жука и несколько других. Есть вещи, которые всюду одинаковы.
– Где-то там осталась моя жена. – На этом огромном космическом пологе он даже приблизительно не мог отыскать место, где кружилась планета, на которой он провел большую часть жизни. Одним хаотичным броском корабль, свернувший пространство, швырнул их сквозь галактику. – Ее звали – зовут – Озза. Я молю Бога, чтобы она была жива вместе с моей второй дочерью Фалиной.
Марха вызвала у него воспоминания, и он припомнил, как был счастлив с Оззой, какими разными они были вначале и как потом стали близки друг другу, пока из мести и злобы лорд Бладд не разлучил их. Исмаил не видел ее уже три года.
Он вздохнул.
– Мне уже никогда не обнять мою Оззу, но не стоит душить себя сожалениями. Буддаллах не без причины направил меня сюда, сохранил живым мой народ и свел нас вместе.
Марха долго молчала, сидя рядом с ним, а потом сказала:
– Ну вот, теперь я знаю твою историю. Ее должен узнать и запомнить весь наш народ и передавать ее из уст в уста, из поколения в поколение. – Она улыбнулась ему, голос ее смягчился. – А теперь послушай. Я расскажу тебе теперь легенду о Селиме Укротителе Червя.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий