ХУШ. Роман одной недели

Глава 3 

Крепкая абрикосовая косточка

1

Этой встречи я ждал с нетерпением. И вот, наконец, мы сидим в розовой чайхане «Абрикосов» и пьем из пиал цветочный розовый чай. Официант приносит чайник за чайником, потому что у нас появились деньги – аванс за предстоящую завтра работу. Нас, праздношатающихся, наняли за хороший гонорар на временную поденщину, на халтуру. А как еще могут подработать свободные молодые люди вроде нас, без образования, без стажа начиная от двух лет?

Стены – как розовые лепестки абрикосового дерева. Нежный оттенок интерьера, которому уже лет под двести. Светильники – как бабочки меж абрикосовыми ветвями, рисунки в пастельной технике китайской миниатюры. Они будут цвести еще десятки лет и после нашей смерти. Или мне все видится в нежном свете, потому что это наша последняя мирная встреча? Наша тайная вечеря перед тем, как умереть и воскреснуть в раю.

После меня в «Абрикосов» заходит Расим. Его, как и меня, в «розовой чайхане» встречают на ура. Вот он, новый поэт и художник террористической революции, тот, кто читает стихи, оттягивая расправу, и сам же их слушает больше других, отгоняя от себя подальше мысли о часе Х.

Расим сегодня в ударе. Он сыплет шутками и остротами, произносит зажигательные тосты, наполненные тайным, зашифрованным, понятным только нам смыслом. А я смотрю на этих молодых людей, таких жизнерадостных и веселых, но уже завтра готовых пожертвовать собой, и думаю, почему жизнь так обесценилась и ничего не стоит. Почему масса молодежи готова пожертвовать собой не задумываясь? И главное – во имя чего? – во имя идеологии, которую всегда можно найти, подвести и подложить под живые бомбы. «Что это? – думаю я, глядя на китайский интерьер. – Где-то на юге и востоке перевес сил, а у нас ее недостает, и сюда прет эта энергия солнца с юга и востока, обретая форму саранчи, и бабочек, и солнечных абрикосов, и кровавых гранатов».

Мы общаемся не спеша, смакуя нашу, возможно, последнюю встречу в очень теплой и приятной для всех компании. Может быть, кого-то завтра уже не будет. Я с любовью смотрю на своих сотоварищей, таких прекрасных в своем намерении, и думаю, что верхние миры стоят вот на таких чувственных порывах и жертвенных страданиях.

2

– Послушайте, – говорит Дженг после очередного тоста Расима, – джихад – производное от «делать усилие над собой»? Так сделаем же усилие над собой и выпьем еще по чашечке цветочного чая за нашу встречу, хотя во многих, я знаю, чай уже не лезет.

– Да, – выворачивает тост Дженга Азам, – Большой Джихад – это борьба со своим нафсом, со своим эгоцентризмом и низменными инстинктами. А малый джихад – это уже борьба против тех, кто запрещает исповедовать нашу веру, кто вторгается в нашу страну, убивает наших близких и разрушает наши дома.

– Значит, – говорит табиб, делая неспешную затяжку из раскуренного кальяна, что ходит по кругу, – я с полным правом могу взять оружие и выйти на тропу малого джихада!

– И не только ты, но и все мы. Потому что нам мешают исповедовать нашу веру, раздевают наших женщин, нападают на пророка. Стараются уменьшить наш иман, – подхватывает эстафету из дымчатых колец ароматизированного табака Баталь.

– Но никто же не врывался в твою страну с оружием! – возмущается табиб. – Разве можно сравнивать Ирак и Россию?

– Как никто не врывался? – взрывается Баталь. – А ты знаешь, что сейчас в Дагестане творится? Не дай Аллах, если молодой парень читает намаз и ходит в мечеть. Его тут же привлекут как ваххабита. Старикам можно, а молодые вызывают подозрение. А если он еще где-нибудь сказал хадис или его жена ходит в платке либо читает намаз, – пиши пропало. Завтра же заберут, а то и вовсе, не парясь, подъедут прямо к кафе и расстреляют из автоматов. Скольких парней так погибло ни за что!

– Они уже всюду пришли со своей маниакальной идей технического прогресса и теперь этот прогресс навязывают всему миру! – замечает Дженг. – Считая, что так будет лучше всем. А я не хочу всю жизнь проторчать у телевизора и холодильника. Я хочу сутками вырезать одну ложку из персикового дерева. А не штамповать на конвейерах флейты из кленов, которых насадили в парке вдоль арыков и стен театра оперы и балета, и теперь все парки умерли.

– Но ты забыл, брат, – поддерживая Дженга, смеется Леха, – клены – признак высокой парковой европейской культуры. А еще либеральные ценности и электростанции на Амударье и Сырдарье – тоже признак прогресса.

– Я хочу жить, как мои предки, в мире, тишине и согласии, – подхватывает тему Азам. – А для этих их холодильников нужно столько энергии, что из-за энергоресурсов разворачиваются все войны. А мне хочется, чтоб мои близкие жили хорошо, чтобы они жили долго и счастливо. Только и всего.

Так мы сидим и разговариваем, попивая молочные коктейли. После чая мы перешли на молочные коктейли. Чай с молоком, что может лучше усвоиться в бурдюке желудка?

3

Присосавшись к кальянной трубке, я наконец-то расслабился и поплыл по волнам неспешного разговора. Чай в чашке плескался все ближе и ближе к моему лицу. Странное дело, я ощущал себя разделенным на две части. Одна моя часть сидела отрешенно и смотрела на все происходящее со стороны, из-за пелены китайской миниатюры. А другая, что была мной не меньше, чем первая, чесалась, дымила, делала неспешные глотки. Но главное, было невозможно разобрать, какая из моих двух частей отвечала за мыслительный процесс. Как в тумане, я думал, что джихад – это, прежде всего, борьба с нафсом. Но если в каждом из нас есть две части – нафс и рух (дух), которые тесно переплетены и взаимосвязаны друг с другом, то значит, есть и абсолютная свобода выбора и полная зависимость одновременно. Вот точно так же, как мы, собравшиеся за этим столом, одновременно связаны и свободны. Ибо рух – это свобода, а нафс – зависимость.

После того как я обнаружил в компьютере владельца гостиницы кое-какую информацию о нашей группе ХУШ и координаты Хатима, я уже почти сутки мечусь между любопытством и желанием сразу убить этого мерзавца, в двойной игре которого мы все оказались замешаны. Меня так и подмывает рассказать все ребятам и вывести всех из игры, пока не поздно. Думаю, тогда не у меня одного будет желание расправиться с провокатором. Но сначала необходимо переговорить с Хатимом.

– По правилам джихада, ты можешь убить человека, только зная, что вот именно он убил твоих близких, – вдруг возвращается, казалось бы, к проеханной теме Расим.

– Или будучи уверенным, что у тебя есть шанс самому выбраться живым, – говорит Дженг, – потому что убивать себя нельзя, равно как и убивать других.

– Ибо, – добавляю я, как бы пребывая в задумчивости и прострации, – убийство одного человека приравнивается к убийству целого мира. Ибо в сердце каждого из нас отражается целый мир, что вокруг.

– Но как это можно узнать?! – возмущается Курт, игнорируя мои слова. – Если был, например, авианалет. Когда бомбы сбрасывают как в компьютерной игре и летчик так далеко, что его лица не видно.

– К тому же самолетов много, – поддерживает Курта табиб, – а потом поди разберись, чья бомба-бабочка конкретно прилетела к тебе в дом.

– Могу ли я в таком случае, – спрашивает всех нас Курт, – обвязавшись поясом смертника, взорвать всю базу?

– Вряд ли, – сомневается Таахир, вставляя свое веское слово. – Ведь если даже Всевышний не забирает у убийцы жизнь, дает ему шанс, то как мы можем на нее покушаться?

– Но и бездействовать мы тоже не должны, когда на нас нападают. Это наше священное право, – вступает в спор молчаливый сегодня Баталь.

– Мне кажется, – говорит Халид, – нужно убить того, кто объявил войну. Например, президента страны-агрессора, и дело с концом. Могу ли я, если, иншаалла, мы захватим в заложники президентов, поквитаться за столько жертв с президентом США?

– И вполне можно принести себя в жертву, – говорит Баталь, – если ты на войне и уверен, что твоя жертва нанесет большой урон противнику. А, иншаалла, наша акция должна принести большой морально-информационный вред врагу.

Такие вот идеологические споры. Я смотрю на Халида и вижу: этот точно не упустит своего шанса поквитаться с президентом США. Но мне уже все равно.

4

Все в задумчивости замолкают, настраиваясь на акцию, а меня так и подмывает все рассказать ребятам. А еще я хотел бы сказать, что джихад переводится и как «снятие сливок» и что Хатим как раз и занимается снятием своих сливок. Но вовремя решил, что пока не переговорю с Хатимом, эта моя ирония среди собравшихся умереть сейчас неуместна.

«Сливки общества» – особенно это можно сказать, глядя на Азама, – так, наверное, думает та часть меня, что наблюдает за всеми со стороны, а прямо перед носом другой моей части кофе со сливками и персики тоже со сливками. Сегодня каждый заказывает все, что только пожелает. Такая компенсация-индульгенция. Так предложил Хатим, который и дал деньги на этот пир.

А вот и он собственной персоной – в костюмчике, с портфельчиком, с чистым лицом и белым воротничком. Немного припозднился с делами в конторе. Он улыбается, пожимает всем руки и садится возле меня, потому что я специально подготовил-припас для него теплое местечко с ворсом бархатной обивки. Как гласит персидская поговорка: любишь персик, люби и пушок. Мне есть о чем с ним серьезно поговорить. Мне не терпится прижать его к стене фактами, но здесь вряд ли удастся.

– У тебя, видимо, есть ко мне какие-то острые вопросы? – спрашивает Хатим, чутко чувствуя мою озабоченность.

– И ты еще спрашиваешь! – начинаю подводить его издалека. – Я был на похоронах и своими глазами видел труп профессора Петрова. Как ты это объяснишь? А как ты объяснишь все эти заказные убийства бомжей? Разве ради этого мы собирались? Как это мерзко и низко! Это дискредитирует нашу высокую цель!

– И это все? – ухмыляется Хатим.

– Нет, не все! – закипаю я, – Еще я хочу знать правду, начиная с самого момента нашей встречи. Была ли она случайна, ведь это не я привел Курта, а, по сути, Курт привел меня в группу?

– Очень просто, – спокойно глядя мне в глаза, говорит Хатим. – Все очень просто объясняется. Я сам долго думал, откуда вдруг всплыла наша записка, и знаешь, к какому выводу я пришел?

– Ну и к какому же?

– Пойдем, выйдем, подышим свежим воздухом! – предлагает Хатим остаться нам наедине. – Хотя, как я вижу, ты сам о многом догадался.

5

– Я буду откровенен с тобой, раз ты такой правдоискатель, хотя не знаю, понравится ли тебе эта правда, – продолжает Хатим, когда мы выходим на крыльцо заведения и оказываемся растворенными в толпе людей, что спешили по своим делам. – Я пришел к выводу, что нашу группу решили принести в жертву, что нас не воспринимают всерьез, – поделился Хатим со мной своими тайными мыслями и повторил: – Наши высокопоставленные друзья не воспринимают нас всерьез. И оплачивали они некоторые мероприятия, чтобы в случае чего слить нас и замести с помощью нас следы. Пустить сыщиков по ложному следу.

– То есть как это в жертву? – не понял я.

– Для них было важнее то, что творится вокруг этого долбаного профессора Петрова. Секретное оружие, ради которого Курт и его ребята устраняли бомжей-физиков. А мы так, мелкие пешки. Поэтому-то они так и хотели, чтобы мы взорвали газопровод и этим взрывом отвлекли спецслужбы. Или пудрили нам мозги, предлагая организовать этот взрыв. Отвлекали наше сознание высокой, как ты говоришь, целью, чтобы мы без зазрения совести выполняли эти низкие зверства. – Хатим явно нервничал, говорил быстро, словно спешил побыстрее как на духу выложить все, что знал.

– Подожди, то есть как – принести в жертву? Нас что, хотели предать и слить?

– Именно. А потом они собирались дать спецслужбам наш след, когда мы уже станем совсем не нужны. И готовили для этого почву. А в нас и наши планы они не верят. Когда я только начал говорить о покушении на президентов… Помнишь тот наш первый план обрушить линии электропередач?..

– Да, да, да!

– Ну так вот, только я обмолвился, как надо мной посмеялись. Не явно, но я увидел это в глазах связного. И тогда я замолчал и больше ничем не делился. И я не говорил им о нашем плане захватить отель с президентами. И правильно сделал! Теперь они ничего не знают, и у нас на руках есть козыри. Ведь мы сами своими силами подготовили эту операцию, и мы ее проведем.

– Подожди, с чего ты все это взял? Как ты пришел к выводу, что наш тайный имам и наш связной ведут двойную игру? – В голове не укладывалось все, что сказал Хатим, уж больно все было путано, но я хотел выслушать его версию до конца.

– Логика, брат. Я много сопоставлял и анализировал факты и слова, про

которые слишком долго рассказывать. К тому же нас, как будущих дипломатов, научили отличать слова от намерений, ложь от правды, блеф от искренности по косвенным признакам, по движению рук и глаз, например. Да ты и сам, брат, в какой-то момент засомневался, помнишь?

– Еще бы! Слишком много было несоответствий и странностей.

– Я даже подозреваю, что наши братья вовсе не мусульмане, а агенты западной разведки, возможно, английской. И когда я пришел к этому выводу, то, как и они, решил вести двойную игру.

6

Невский, нет лучшего места, чтобы остаться неувиденным и неуслышанным.

– Хорошо, что я тогда ничего не рассказал, – продолжил Хатим через несколько минут, дав мне время уварить и проанализировать информацию. – Пусть этот провал будет им уроком. Ведь там будет даже премьер-министр Англии. Поэтому-то я соглашался на все, что мне предлагали. На все задания. Главное, чтоб нас не трогали и ни в чем не подозревали. Чем больше мы будем выполнять, тем дольше нужны. И тем позднее нас бы сдали. Я даже сообщил в центр через связного о том, что мы по-прежнему хотим уронить опоры, намекая, что мы готовы погибнуть в лобовой атаке на кортеж, под пулями президентских охранников. Мол, вам даже не придется мараться, избавляясь от нас.

Я молчал.

– Теперь, когда мы так близки к цели, мы должны быть вдвойне осторожнее, чтобы не раскрывать наших планов, – только улыбался Хатим. – Мы накажем этих уродов, у нас все уже готово. И пусть нас считают неадекватными недорослями и придурками, это даже лучше, потому что от нас не ожидают ничего экстраординарного.

Я молчал и думал: а правда ли все то, что говорит Хатим? А вдруг он опять обводит меня вокруг пальца? Вдруг нет никакого центра и нет никакого связного? И никакого заказа. Вдруг он сам и связной, и агент спецслужб? Ведь он международный юрист, считай, дипломат. Он много раз бывал в той же Англии, а теперь вот работает в корпорации по торговле оружием. Вдруг это он, Хатим, выйдя на секретное оружие, решил раздобыть и продать информацию о нем в обход корпорации? Или, наоборот, провести захват террористов, а оружие – только прикрытие?

Но у меня припрятан козырь, о котором Хатим не знает и который поможет мне его легко разоблачить, если он только врет.

– А кто этот наш связной, – хватаю я Хатима за грудки, – ты можешь мне сказать, чтобы я проверил? Если ты не покажешь мне его, я тебе не смогу поверить, уж извини.

– Я могу сказать, но ты мне вряд ли поверишь.

– Кто, говори! – требую я. – Кто он, покажи мне его, и я задушу его собственными руками!

– Вон она, сидит за дальним столиком, с мужчиной и ребенком, видишь? – И он указывает через стекло кафе на девушку в платке. – А вышел я на нее через Интернет, почти через сайт знакомств.

Я приглядываюсь и вижу ту самую девушку в хиджабе из заведения призрения «Эрмитаж», что очень похожа на актрису из труппы театра «Лицедей».

– Ты шутишь? – спрашиваю я, а сам думаю: «Как Хатим мог узнать о моей тайной влюбленности?»

– Нет, – говорит Хатим, – я обещал ей показать вас. Вот она и пришла со своими близкими.

Непонятно, то ли он прикалывается, то ли издевается. Но что она здесь делает? Почему она снова и снова попадается мне на пути?

– Я же говорил, что ты мне не поверишь, – улыбается Хатим. – Что, понравилась? – уже вовсю хохочет Хатим. – Признаться, я тоже в нее почти влюблен.

Откуда она взялась? Почему ее образ преследует меня? К тому же я хочу проверить, обманывает ли меня Хатим, и вынимаю из-за пазухи информацию, добытую мной из компьютера хозяина гостиницы.

– Так наш связной как раз и есть жена хозяина гостиницы, в которой мы собираемся напасть на президентов! – восклицает Хатим. – Только она не знает о нашей операции. Она обманывала своего мужа, пытаясь вертеть своими делами за его спиной. Она надеялась, что так будет лучше для их семьи, но оказалось, что даже маленькая ложь ведет к большим разрушениям.

– А с чего ты взял, что спецслужбы опять не повернут все против нас? – спрашиваю я, наблюдая, как девушка в платке спешно покидает кафе вместе со своими спутниками, видимо, заметив, что мы, о чем-то споря, то и дело бросаем на нее взгляды через окно.

– А мы перед акцией запишемся на видеокамеру и разошлем на телевидение и в газеты, – уверенно говорит Хатим, – и тогда все всё узнают.

7

– Последний вопрос, – я понимаю, что мне ничего не остается, как поверить Хатиму на слово, до операции остались считанные часы, и у меня слишком мало времени, чтобы разобраться во всем самому. Если же Хатим лжет, то нас завтра всех накроют с потрохами. Вот завтра все и откроется. Остается только плыть по течению рока. – Скажи, наша встреча в мечети была случайной? Мне очень нужно это знать.

– Да, – отвечает Хатим.

– А как же Курт, как вы на него вышли?

– Нам помогла на него выйти наша связная.

Я больше ни о чем не спрашивал, я был в шоке. Хатим как оглушил меня. Главное, что самые мрачные предчувствия, что я лишь пешка в чужой большой игре, оправдались.

Я все же оказался этой пешкой, деревянной фигуркой из клена или абрикоса. Какая разница! Вокруг меня и подо мной дерево в розовых, персиковых и шоколадных тонах. И я чувствую, что начинаю сливаться с этим интерьером, заливая в себя порцию за порцией сначала китайского сливового вина, а затем и сливовицы, балканского самогона.

Теперь я уже точно не свободное существо, теперь я уже точно слива, что ходила, бродила под прессом обстоятельств и вот выбродила, дошла до кондиции и предела. Узнала тайный замысел всего и свое предназначение.

Огненный напиток и кофе со сливками и коньяком я заказываю снова и снова, желая опьянеть и прогнать мрачные предчувствия и мысли. Сегодня ведь все можно заказывать. Все, что только душе угодно. Так захотел Хатим. И нас уже не остановить.

– Мы докажем, – буровлю я вслед за Хатимом, который тоже нас, по сути, разыграл в своей игре. – Мы заставим воспринимать нас серьезно. Половина пути уже пройдена. Нам удалось пронести оружие. И узнать тайные ходы…

Хорошо бы в этот день наделать побольше шума! Теперь чем бессмысленней, тем лучше. Что нам остается, кроме как крикнуть, разорвав рубаху на груди? И этот вопль протеста будет в сто раз прекрасней в своей бессмысленности и ненужности.

«Хорошо бы этот день закончить массовой перестрелкой, убийствами правителей мира сего и тем самым вызвать взрыв маргинальных кварталов, – мечтаю я. – Поднять на сопротивление миллионы разыгранных и съеденных судеб. А мы будем группой, создающей главный шумовой эффект. Мы будем главной движущей силой, что произведет фурор и призовет всех на борьбу».

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий