Финское солнце

История девятая. Парк «Дубки»

 

1

«Если пришла большая вода, – думал Ахтти, глядя на затянутое серыми тучами небо, – то обязательно кто-нибудь пропадет. Вода просто так не приходит: она всегда что-нибудь приносит, например смерть, и что-нибудь обязательно забирает, например жизнь». Тем более в последнее время люди в Нижнем Хуторе пропадают буквально на раз-два. Стоит шелохнуться маятнику часов – и нет человека. «А вдруг на этот раз пропадет кто-нибудь из моих родных?» – пришла в голову Ахтти страшная мысль. От этого ему стало не то чтобы уж очень жутко, а скорее тошно; и очки задрожали на переносице…

Ведь вот и канава, выкопанная то ли для телефонного кабеля, то ли для трубы, была до краев заполнена водицей, а поверху, как водится осенью, плавала всякая дрянь: дохлая мошкара и листва, что пеплом разлеталась от курящихся теплом березок.

На дерево возле канавы, с той стороны отражения, сели четыре вороны. Ночные птицы сумрачным утром. Ахтти хорошо видел сжавшиеся и одновременно распушившие перья – черные комки. Было уже довольно холодно. Словом, очередная бездарная осень после пустого лета осыпалась пожелтевшими листками календаря. Канава заметно парила, а галки и вороны жались к стволам и веткам, как бомжи к остывающим батареям.

Вечером Ахтти предстояло провожать младшего брата Сатти в спортивный лагерь, а пока он просто стоял у окна и смотрел, как плывут по канаве листья. Канава с грязно-зеленоватой водой, с желтыми и красными пятнами поверху напомнила Ахтти отрез ситца, который милая продавщица Тертту накануне в считанные секунды развернула и тут же свернула перед Ахтти. И тогда очки на переносице Ахтти тоже задрожали: ведь ситец просила купить матушка, чтобы сшить себе похоронное платье. На всякий случай. А руки у Тертту были такими красивыми, такими молодыми, такими желанными. Очень Ахтти хотелось, чтобы они погладили его по голове и успокоили. Но Тертту ими только свернула пестрый, как лето, ситец.

«Если я вдруг умру, – говорила матушка, – обязательно похороните меня на старом кладбище, в парке «Дубки». Даже если не дадут разрешения, все равно похороните. Пусть даже тайно, ночью».

«Ночью?» – удивлялся Ахтти.

Каждую ночь Ахтти снились страшные сны, будто кто-то из его родных гибнет. «Что же мне сегодня снилось такого странного?» – начал вспоминать Ахтти, по-прежнему глядя в окно. В это время к канаве подошел кудрявый мальчик Тайми в зеленых сапожках и синей куртке.

«Утонет ведь, – забеспокоился Ахтти. – С головой уйдет под воду, а канава-то глубокая. Вот народ! И куда только родители смотрят?! То ребенка оставят ждать у заднего колеса машины, то разрешат гулять возле проруби. Вот я от своего братца Сатти боюсь на минуту глаза отвести, тем более что он чуток не в себе. И этот мальчик, похоже, тоже не в себе: так завороженно смотрит на канаву, будто там не вода, а кусок похоронного ситца».

2

В дверь позвонили. Ахтти вздрогнул и переменился в лице: он ждал, что к нему вот-вот нагрянет Ментти или Калле Криминалле, чтобы защелкнуть на запястьях наручники и заключить под стражу. Лет на пятьдесят. Это если докажут его лидерство и активное участие в группировке экотеррористов «Зеленые санитары». Или на двадцать пять, если лидерство не до кажут.

В дверь позвонили еще раз, и одна из ворон взлетела с ветки. Ахтти через силу оторвался от завораживающего зрелища и на дрожащих ногах поплелся открывать. Там с французским ключом в руке стоял сантехник Каакко.

– Привет, Ахтти, – осторожно начал он, увидев, что глаза у приятеля ненормальные – большие, как алюминиевые ложки. – Слушай, я вот чего пришел… У вас тепло есть?

«Какое тепло, холод собачий!» – хотел было в сердцах выкрикнуть Ахтти, но лишь покачал головой: нет, мол, нет, приходится газом на кухне согреваться, а от этого мы все уже очумели.

– А-а, значит, и у вас тоже. Это трубы потянули к новой стройке в парке «Дубки». Похоже, задели ковшом теплосеть… или сама проржавела.

– Где тонко, там и рвется, – выдавил из себя Ахтти фрагмент народной мудрости.

Совсем недавно Ахтти устроился подрабатывать в фирму, которая выиграла в городской администрации крупный подряд на поставку труб. Как вскоре выяснил Ахтти, трубы, которые фирма поставляла, были далеко не новые. Ахтти с другими студентами и гастарбайтерами очищал их, красил и окутывал минватой. Немудрено, что их то и дело прорывает.

– А когда тепло дадут? – попытался уточнить Ахтти, охваченный нехорошим предчувствием.

– Еще долго, наверное, не дадут, – ответил Каакко. – Привыкай: еще долго не будет у вас тепла, – зачем-то повторил он.

– «Долго» это сколько? – напрягся Ахтти. – Ведь у меня брат больной, да и мать тоже…

– «Долго» – это долго. Ты маленький, что ли, Ахтти! – почему-то взорвался сантехник Каакко. – «Долго» – это минимум месяц! А может, всю осень тепла не будет.

«Вы что, озверели?! – хотел было возмутиться Ахтти. – У меня же мать инвалид и брат не в себе!». Но вместо этого лишь вежливо уточнил, глядя на толстую красную шею сантехника, когда всё-таки дадут воду.

– А я-то, я-то тут при чем! Я что ли трубы ремонтирую?! – заорал Каакко, брызгая слюной, будто его шея тоже дала течь и вот-вот прорвется. – Все вопросы – к мэру! Это он у нас за воду в кранах отвечает.

«К мэру, хм… Скажет тоже! – думал Ахтти, возвращаясь к окну на священную кухню. – Как я к нему пойду? Единственное, что я могу, так это поговорить с его сыном, который руководит фирмой по поставке новых, точнее, по очистке старых труб. Да и то навряд ли. А вдруг меня выпрут? От работы по нынешним временам просто так не отказываются».

Разговаривая сперва с сантехником, а потом сам с собой, Ахтти отвлекся от мальчишки у канавы.

А когда вернулся к окну, того уже не было; ушел, наверное, в сторону парка «Дубки». Лишь березки по-прежнему продолжали в сторонке куриться предзимними вздохами.

3

Если окна Ахтти выходят на улицу, то окна Хяйме, наоборот, во двор. Точнее, на пятачок детской площадки, огороженный корпусами «Дома» и гаражами-ракушками. Это очень важное место: магическая пентаграмма двора может объединить всех жителей дома, собрав в протестном порыве.

Хяйме то и дело подходит к окну посмотреть, а не приехала ли аварийная машина, потому что Хяйме очень хочется принять душ. Ванна помогает объявившей целибат Хяйме расслабиться, а душ – получить сексуальное удовольствие. Без ежедневной гидравлической мастурбации Хяйме сильно нервничает, отчего подмышки потеют.

Но пока никакой аварийной машины не видно. Во дворе лишь Пиркка играет со своим Иллки.

Мама сидит на одном конце качели-коромысла, а Иллки на другом. Пиркка отталкивается полусогнутыми ногами и чувствует себя в полупозиции. Иллки тащит маму в деревянный домик на горке, но туда она не помещается. Им скучно, даже тоскливо. Детский городок совсем разрушился, горка заржавела. Карусель не скрипит, но и не кружится. Качели сломаны, на них обормоты Топи и Кари делали полный оборот вокруг оси, пока не провалили сидушки и не разорвали цепи.

Иллки и Пиркка гуляют вдвоем: ни друзей, ни папы Хаакки. Тошно… А все потому, что Пиркка не смогла договориться с персоналом детского садика «Рябинка».

Теперь вот Иллки грустно смотрит на ребятишек, играющих за решеткой забора.

Детский сад расположен вплотную ко двору «Дома», тот самый, где работают Вареники и Энники. Это очень удобно для молодой мамы Неры. Каждые полчаса она подходит к окну детского сада и с умилением смотрит на своего младшенького, на свою родимочку-икриночку. Ей интересно, что он там делает: опять стоит в одиночестве или присоединился наконец к прочим и играет с ними в прятки-догонялки.

А вот Люлли, наоборот, не смотрит за своим малышом. Утомленная готовкой, она легла отдохнуть и заснула, позабыв про всё на свете. Снится Люлли ее собственное детство в Нижнем Хуторе, когда дворы еще были многолюдны. Дети не зависали в интернете, а шумной гурьбой играли в салки и казаки-разбойники, и домой их было не загнать.

– Эх-х, все-таки наше детство было счастливее, – вздыхает Рухья, угнездившаяся с Лахьей на лавочке под козырьком подъезда.

– Та-та, – беззубым ртом шамкает Лахья. Она тоже уверена, что и детство у них было лучше, и трава зеленее, и небо голубее. А сейчас все сидят по своим квартирам и почти не общаются.

Рухья и Лахья греются в лучах холодного осеннего финского солнца, словно они и не во дворе дома вовсе, а на картине «Всё в прошлом».

– Не поету больше в польнису, – сообщает Лахья. – Претштавляешь, у меня в направлении пыл напишан шетьмой капинет. Я отштояла ошереть, а врач говорит, што нужно пыло штоять в тесятый. Я пошла ишкать тесятый, а это окасался морг.

– Уж лучше сразу пойти в парк «Дубки», – филином ухает Рухья. – И просить здоровья у деревьев.

– Или савернуться в капуштный лишт. – Лахью из-за привязанности к капусте жители «Дома» зовут капустной бабушкой.

4

Если Рухья и Лахья доживают в одиночестве, то Юххо и Горле пока еще вместе. Горле не любит сидеть на скамейке с соседками. У нее душа заходится от мысли, что муж в любую минуту может умереть, и тогда она пополнит клуб одиноких старушечьих сердец. Едва подумав о грозящей горькой участи, Горле спешит к мужу, чтобы предложить ему прогуляться по парку «Дубки». Как в молодости.

Горле – бывшая оперная сопрано, блестящая исполнительница цыганских и русских романсов. У Горле хронический тонзиллит, Юххо же туговат на оба уха. Каждое утро, проснувшись, первым делом Горле и Юххо решали, во сколько они пойдут в парк «Дубки» слушать шептания священных деревьев и кашлем проверять акустику крон вековых дубов.

– Как будто внутрь попала льдинка… или пылинка, – с утра перхает Горле. – И никак ее не выкашлять.

– Тебе обязательно нужно подышать свежим воздухом! – отвечает Юххо. – Еще Щяляпин говорил, что без воздуха нет певца.

Фамилию Шаляпина Юххо произносит очень забавно, будто тот – щавель в шляпе.

– Не Щяляпин, а Шаляпин, – поправляет Горле, но Юххо ее не слышит. Зато он видит, как жена заходится в кашле, видит ее страдальческую мину.

– Потерпи. Сейчас я сварю кашу на молоке, – предлагает он. – Манка с рисом помогут прогнать твою льдинку-заразу! А потом мы пойдем в парк «Дубки», подышим свежим воздухом. И попросим у деревьев защиты и здоровья.

– Да… Мне каждый день нужен свежий воздух, лучше сосновый, – покорно соглашается Горле.

– А немного каши надо будет взять с собой, – рассуждает Юххо, – и положить в дупло родового дуба.

– Точно, – соглашается Горле. – Птички прилетят и склюют, а значит, каша достанется нашим мамам и папам. А вместе с нею до предков дойдет и наша просьба.

С этими словами Горле подходит к окну и, не решаясь его распахнуть, смотрит на уличный и подмышечный градусники попеременно. Если на улице тепло, то она без опаски, не боясь получить осложнение, открывает форточку или всю створку окна, и тогда в комнату врываются звуки из внешнего мира: автомобильные гудки, голоса людей, лай собак. Машины сигналят так, будто кто-то пропал или умер. А под козырьком – это Горле хорошо видит – греют кости Лахья и Рухья.

Посиделкам на скамейке Юххо и Горле предпочитают прогулки по парку «Дубки». Потому что Горле тайком ревнует Юххо к Рухье и Лахье. Но и сам Юххо не любит беззубые шепелявые сплетни, поскольку их не слышит.

– У старости женское лицо, – вздыхает Горле. Затем она, шаркая, идет на кухню и помогает мужу готовить манную или овсяную кашу, запах которой разносится по всему «Дому».

Помешивая священную кашу в кастрюле, Юххо думает о гигантской яме в парке «Дубки». Недавно на окраине парка вырыли большой котлован. Юххо не терпится сходить и посмотреть, как идут работы. Наполнили яму кашей бетонного раствора или нет еще.

5

Я тоже, как и многие поволжские финны, люблю стоять у окна и смотреть на улицу. На бегущие облака, на бездомных собак, на пасмурное небо в облачных клочьях, на шумную суетливую улицу, на полупустой двор, на вздыбленные кроны вековых дубов в парке и покладистые ветви берез. На ночные витрины магазинов и врубленные в Дом-башню «Спасательную шлюпку», «Детский мир и рыбки» и аптеку «35 и 6».

На трамвай, который едет, чуть раскачиваясь, дребезжит нежно и звонко под тенью лип, как весенняя капель, на подростков, проехавших на роликах или велосипедах в сторону парка «Дубки». На застенчивые пары влюбленных: Ляйне и Арве, Айну и Эйно, Кюллики и Тайсто. Они так застенчивы, что не смотрят друг дружке в глаза, а делают вид, будто они друг дружке совсем не нужны, будто они едва знакомы. Влюбленные даже не держатся за руки, но это уж типично финское. А как они занимаются сексом, мне и подумать неловко.

Если выйти через арку «Дома», а затем миновать несколько кварталов, то можно дойти до парка «Дубки». Есть и другие пути – через дворы и мою любимую длинную березовую аллею. Тут без разницы. Хотя пройти несколько кварталов по запыленной шумной улице для Рухьи и Лахьи – дело нелегкое.

Я вижу, как поутру старухи спешат в парк «Дубки», чтобы отнести покойным мужьям яичек и хлебушка. Они кладут нехитрую снедь в дупла деревьев, чтобы птицы – вестники небес и потустороннего мира – приняли эти приношения.

Процессия из старух кажется мне нескончаемой. Рухья и Лахья, Ульрика и Синника, Тююнни и Тююкки.

Я вижу, как рыбак Вялле, возвращаясь с утренней рыбалки, несет мелкую рыбешку и салаку, чтобы тоже опустить в дупло. Как охотник Ласле несет кусочки тонко нарезанного лосиного мяса. Чтобы птицы-курьеры отнесли подношения духам предков.

Я часами могу так стоять и медитировать. Часами, неделями, месяцами. Сам не знаю почему. Вид из моего окна скучный, невыразительный, бессмысленный. Там словно застыли те времена и пространства, которых уже нет в реальном времени и пространстве. Вытянувшись вдоль улицы, стоят большой кирпичный дом и несколько панельных, в которых я никогда не бывал. Серое уныние и море асфальта. А в воздухе – привкус красного кирпича и серой побелки. Жилые, но безжизненные здания и пустыри между ними. Невзрачная атмосфера города, где мы бытуем-обитаем. Но всё это мне до боли близко, всё это родное. И люди, что гуляют по улице, тоже родные и любимые.

Я замечаю, что рыбак Вялле и охотник Ласле при встрече не здороваются за руку, будто боятся излишне крепкого пожатия или просто стесняются соприкосновения. Но это тоже типично финское: с живыми держать дистанцию, а с мертвыми быть нежными и на короткой ноге.

У каждого жителя Нижнего Хутора в парке «Дубки» есть родовое дерево. Есть оно и у меня, и я частенько иду туда, чтобы от всей души прижаться к нему спиной или обнять его руками, попросить о чем-нибудь и запастись силой. Попросить у предков, чтобы никто из моих родных не заболел и не умер, не пропал, не исчез, не сгинул.

6

Я так прошу, потому что в Нижнем Хуторе люди частенько пропадают бесследно, словно в Аргентине времен Перона, или в Чили при Пиночете.

– Раз-два, раз-два, раз-два!

Сегодня парк в очередной раз прочесывают курсанты военного училища. Вон Атти, вон Батти, а вон, чуть впереди, их командир лейтенант Олави.

И что они там ищут? Может, бомбу, спрятанную экотеррористами, а может, и мальчика, пропавшего позавчера. Ведь в Нижнем Хуторе люди, случается, пропадают на раз-два, без вести и следа.

То мамаша пропадет на целых пять суток, зайдя в магазин за молоком и хлебом и оставив ребенка в коляске у подъезда. А то уже и ее ребенок исчезает из своей люльки на колесах. А бывает, что дети пропадают прямо из детского городка около «Дома», как сейчас пропал мальчик Тайми. Минуту назад он вроде играл со всеми в казаки-разбойники или в прятки, да так спрятался, что никто из сверстников не смог его найти.

Друзья его искали-искали, да и махнули рукой. Потом про него позабыли и разошлись по домам. А мальчик так и не появился. И теперь уже малыша ищет весь город. Ищут живые, ищут мертвые. Рыскают по всем закоулкам и закуткам. Обследуют каждый метр, каждый подвал и чердак в округе. Водолазы опускаются на дно пруда, а над городом кружит вертолет, возможно, с пилотом Аэрро.

Особенно усердно малыша ищут сыщик Калле Криминалле и культовый журналист Эса. Первый руководит поисковым штабом, а второй координирует поиски через блог на сайте «Нижний Хутор Индепендент». Оба понимают, что, если мальчик не найдется, дела у жителей Нижнего Хутора совсем будут плохи.

На всех столбах и на каждом пятом дереве в парке «Дубки» развесили объявления о пропавшем мальчике и его фотографии. Наивные глаза, короткий ежик на голове, короткие шортики, футболка с роботом, зеленые полусапожки. А вокруг объявлений застыли ивы, березы и липы с черными глазницами сучков, с раскрытыми в немом крике дуплами, с вытянутыми руками-ветвями. «Тайми» в переводе с финского означает «счастье». Он и был счастьем для своих родителей, пока не пришла беда. И вот уже поднятые по тревоге Атти и Батти быстрым шагом прочесывают местность. Подходят к огромному котловану на краю парка и заглядывают туда. Вполне ведь возможно, что…

«Типун тебе на язык!» – Ветер гонит прочь дурные мысли.

– Ну что, закурим? – Атти достает кисет.

– Давай… по коротенькой, – отвечает Батти и чиркает спичкой.

– И мне поднесите огоньку, солдаты! – велит лейтенант Олави.

Лейтенант Олави подносит сигарету с ментолом к своим бравым усам. Но Атти и Батти совсем не завидуют командиру. Сегодня им нравится курить самокрутки из еще не пожухших дубовых листьев и серой махорки. Осенний парк и огромный котлован способствуют философскому настроению.

7

Юххо и Горле тоже кружат у котлована, но своими тропками. От ямы несет священной кашей из прелой листвы, глины и грязи. И что это там строят? Неужели новую станцию «скорой помощи»?

– Как ты думаешь, что здесь будет? – спрашивает Юххо у Горле.

– Надеюсь, что современная больница… – Горле отвечает тихо, чтобы не мучить связки.

– Ась? – Юххо переспрашивает, потому что ему медведь на оба уха наступил.

– Говорю, что горло болит, и надеюсь, что больницу, – отвечала еще тише Горле.

– А-а, оперный театр! Я тоже об этом слышал, – соглашается Юххо с довольным видом. Оперу он любит: там громко поют и звонко хлопают.

Дальше они идут молча, не мучая друг друга. Юххо самодовольно кряхтит, а Горле многозначительно вздыхает. Они совершенно уверены, что только больницу или храм искусств можно строить в сакральном для всех горожан месте. Все-таки парк «Дубки» – это природоохранная зона и священная роща.

Никто из жителей Нижнего Хутора не знал, что это строится в парке, но все очень хотели, чтобы там было что-то значительное. Об этом мечтали и больные, и здоровые, и старые, и молодые… Художник Кистти мечтал, чтобы это были художественные мастерские с верандами. Гд е, как не в парке «Дубки», устраивать пленэры? Акте мечтала, чтобы это был драматический театр с репетиционными площадками. А Форте Пьянни была бы не против филармонии или нового корпуса консерватории, хотя больше любила оперу или оперетту. Пиркка очень хотела, чтобы построили новый детский сад. Местный архитектор Эркки надеялся, что строящееся здание непременно станет новым и веским словом в архитектуре Нижнего Хутора, а его жена Инкерри мечтает, что оно гармонично впишется в визуальную среду.

Люди ходили вокруг стройки в поисках вчерашнего дня и пропавшего мальчика. Они сидели на форумах, обсуждая исчезновение ребенка и обозначая круги поиска, а заодно писали в мэрию, изучали строительное ремесло и сам строительный процесс во всех тонкостях. У котлована в священной роще жители Нижнего Хутора то и дело приставали с расспросами к строителям и прорабу.

– Откуда ж мы знаем? Нам велено строить! – возмущался прораб Киркка. – Строим по чертежам, а там видно будет.

– Ну а когда закончите первый этаж? И будет ли второй? – не успокаивались горожане. – И сколько вообще будет этажей?

– Всё зависит от финансирования. Будет финансирование – будет вам и второй этаж, – неохотно отвечал прораб Киркка. – Пока возводим фундамент. Затем возьмемся за стены и кровлю. Спросите лучше у начальства. Им виднее.

Но такой размытый ответ Юххо вовсе не устраивал! Юххо как театрал со стажем любил изучать программки, чтобы знать заранее обо всех премьерах в городе. Он старался не пропускать ни одной театральной постановки. Он и на Горле – то женился, потому что она когда-то блистала в местном театрике. Говорят, что она выступала в паре с самой легендарной Акте. Правда, потом Горле потеряла голос, надсадила слишком активным forte. А если честно, жестоко простыла и заполучила хронический тонзиллит. Зато у нее, как у заслуженной артистки на пенсии, есть пожизненный абонемент, да и в контрамарках ей никто никогда не отказывал. Юххо надеялся, что ее абонемент будет действителен и в новом театре, который вот-вот вырастет на краю парка «Дубки», там, где липовая аллея приютилась под бочком у вековых дубов-великанов, там, где вырыли уже огромный котлован и обнесли его синим забором. А на дне вовсю работали сварщики – только искры в разные стороны рассыпались! Уже положили бетонную подушку под корни засыпающих деревьев. Под вековые дубы и карликовые липы.

8

А еще по парку «Дубки» люди не только гуляют, но и бегают. Особенно по вечерам и утрам. Вот, например, сейчас мимо Атти и Батти, распаляя их самокрутки, вихрем пролетела Тертту в развевающемся балахоне. К этому ее балахону все давно привыкли. Все в Нижнем Хуторе знали, что Тертту считает платья буржуазным пережитком и предпочитает носить вещи свободного покроя, хотя по сложению миниатюрна и фигуриста. Широкие свитера, накидки, рубахи навыпуск – всё на ней висело, как знамя на флагштоке в мертвый штиль.

Первое, что рассказывала Тертту каждому встречному мужчине, так это о том, как она сознательно пошла на дефлорацию в восемнадцать лет. Как она решила, что восемнадцать – самый подходящий возраст, а потому пошла в ненавистный буржуазный бар «Спасательная шлюпка» и отдалась первому попавшемуся бюргеру за сосиску и бокал воды, чтобы подпитать свою классовую ненависть.

– Он был ужасно толстый, этот Тряссо Хаппонен, – говорила Тертту изумленному кавалеру. – Тупой, грубый, и от него дурно пахло.

– Не понимаю тебя, Тертту, – пожимал в таких случаях плечами или делал удивленные, как у Ориокки, глаза всяк, кто пытался ухаживать за Тертту.

– А еще он был ужасным занудой и жадиной, как и все буржуи, – форсировала эпатаж Тертту. – Он решил на мне сэкономить и купил воды вместо пива. После этого все богатеи стали мне омерзительны. В их обществе я не раз ловила себя на мысли, что если бы я умирала от голода, а истощение заставило бы меня совокупляться за кусок хлеба, то я и тогда бы не легла ни под кого из Хаппоненов. Лучше уж простой мужичок, чем грязный буржуин.

Но тот, кто хорошо знал Тертту, не удивлялся этим ее историям. Потому что Тертту – бывалый тертый товарищ и вместе с Антти и Ахтти состоит в радикальной группировке экотеррористов. И по парку она бегала не просто так, а ради конспирации. Вместе с Антти и Ахтти она готовилась к новым акциям. Об этом в Нижнем Хуторе знали почти все. А кто не знал, тот догадывался.

Нельзя сказать, что у Тертту, Антти и Ахтти был одинаковый взгляд на всё. Иногда у них возникали серьезные идеологические споры.

– Секс, – поучал Антти, – отвлекает от революции. Поэтому мы не должны ни говорить о нем, ни думать.

– Вот-вот, – соглашалась Тертту. – Секс – всего лишь естественная потребность, которую нужно удовлетворять быстро, не задумываясь особо.

Такие речи несколько успокаивали разгоряченное воображение Ахтти и не давали расстроиться вконец, когда он видел Тертту, выходящую из театра или ресторана под ручку с очередным мужчиной, которому она, ясно, как раз рассказывала о дефлорации. Ненависть Тертту ко всему буржуазному давала добродушному толстячку Ахтти надежду, что однажды Тертту отдастся ему из соображений классовой солидарности. Сам Ахтти уже давно считал себя совершенно никчемным человеком. Он только и мог, что восхищаться другими, сам же был ни на что не способен. Он и к экотеррористам примкнул из-за того, что восхищался целеустремленным Антти и мечтал хоть чем-то походить на него.

9

А еще Ахтти мечтал быть похожим хоть на кого-нибудь, обладающего приличной профессией и способного прокормить семью. Например, на дантиста Цикариеса или на пекаря Пекку, на фотографа Фотти или прораба Киркки. На худой конец, на садовника Кустаа, которого власти наняли, чтобы сделать из города с парком город-сад. Теперь опытный садовод Кустаа ходил от одной кроны к другой с переносной лестницей и инструментами: секатором и пилой. Каждый толковый садовод время от времени прореживает свой сад. Это нужно не только яблоням, но и тополям. А со стремянки далеко все видать. Но даже у садовника Кустаа помутнело в глазах, когда он увидел, как строители выкорчевывают на окраине «Дубков» маленькие липки и спиливают могучие дубы.

– Вы что?! – возмутился садовник. – Зачем?! Ведь дерево – оно живое и беззащитное! Прежде чем срубать дерево в священной роще, нужно хорошенько подумать. Не станете же вы бездумно отрезать себе руку или ногу!

– Как же так? – не понимали Конди и Нера. – Город – зона страшной экологической нагрузки, здесь каждое дерево на вес золота.

– Да как они посмели покуситься на деревья священной рощи?! – не находила себе места старуха Рухья. – Это же наши родовые деревья на месте старого кладбища!

– Вырубка на склонах может повлечь серьезные последствия, потому что деревья и кустарники берегут город от оползней, – заметил Эркки.

– Все мы полетим в тартарары, – добавил вожатый трамвая Риксо. – Потому что дорога под склон – это всегда угроза.

– Свежее, живое… – Горле взяла в горсть свежие опилки. – Никакой трухи в сердцевине. Сильное и могучее. А его вот убили.

Горле закашлялась, будто опилки попали ей в горло. А старик Юххо лишь с горечью покачал головой, подошел к гигантскому пню и молча уселся на желтый пахучий срез.

– Их спиливают не по моей прихоти, – вяло оправдывался прораб Киркки, – а по проекту. Ведь эти деревья неизлечимо больны.

– А вот и нет! Те деревья, которые вы корчуете, по местным меркам вполне здоровы! – Кустаа нервно рассмеялся в лицо прорабу. Когда опытному садовнику в лицо врут насчет деревьев, он кривится в саркастической улыбке. Сам-то Кустаа хорошо знает, что в городе все деревья в той или иной мере больны, потому что берут на себя немощи людей.

– Их спиливают, – отбрыкивался Киркки, – чтобы построить крупнейший в городе торгово-развлекательный комплекс, от которого вам же будет польза. Там будут и карусели, и аттракционы, и кафетерии, и рестораны.

– Как можно терпеть, что вековые дубы спилили под деревянные помосты для аттракционов и летних кафе?! – возмущались горожане. – Как можно, чтобы в старинном парке, куда мы носим священную еду, были заведения с пошлыми танцульками?

– А то, что мы сейчас строим, будет крупнейшей парковкой, – поспешил успокоить всех прораб. – А сам Центр будет построен чуть глубже, в самом парке. Но вы не переживайте. В Центре запланированы оранжереи. Там будут расти и плодоносить южные абрикосы, апельсины, каштаны и кокосовые пальмы. Кустарники жимолости и другие, декоративные. Там будет город-сад по задумке Хаппоненов и мэра.

– Абрикосы и пальмы? – удивился Кустаа. – И это у нас-то, на севере, в пограничной зоне широколиственных северных лесов и тайги? В крае, где растут ели и сосны, березы и дубы, липы и вязы?

– Вот вам и будет разнообразие! И детишкам радость! – не сдавался Киркка.

«Какой, к черту декоративный кустарник? – с жалостью подумал садовник Кустаа. Уж он-то лучше всех знал, что посаженный куст, даже если приживется, будет вырастать не один год. – И разве его нельзя с тем же успехом высаживать под деревья? Под защитой дубов и вязов, что спасают город от экологической катастрофы, берегут здоровье малышей и беременных, что гуляют по парку?»

Кустаа окинул столпившихся горожан задумчивым взглядом.

«Не стоит обольщаться, – понял он. – Здесь больше никогда ничего не посадят. Здесь будет мертвая зона. Мертвая и гнилая».

10

Нижний Хутор – очень тесный городок: в нем почти все друг друга знают. Куда бы ты ни пошел: в театр ли – восхищаться Акте, в больницу ли – восхищаться искусством Эску Лаппи; чем бы ты ни занялся, обязательно встретишь кого-нибудь знакомого, и вскоре о твоих делах будут трещать сороки на каждой интернет-ветке, и даже рыбак Вялле будет о них судачить.

Да ладно бы еще в театр. Бывает, выйдешь из дома, как тут же встретишь у подъезда на лавочке старух Лахью и Рухью, которые, как бывалые партизаны-охотники, вдруг притаятся и примолкнут. А пройдешь несколько шагов – и столкнешься нос к носу с субтильным юношей Субти.

– Куда путь держишь, дружище?

– В «Дубки.

– И я туда же. Пойдем вместе?

– Ну, пойдем, – нехотя соглашается Субти, будто ты пытаешься отнять у него кислород.

И мы идем вместе с Субти. Проходим мимо киоска, у которого толпятся местные алкаши Аско, Алко и Синника. Они покупают лосьон после бритья «Кедр» и одеколон «Пихта». А еще «Березовые почки» и «Еловые шишки». Так, кажется, называются медицинские спиртовые настойки-лекарства, полезные и недорогие.

Пустые пузырьки, как почки и шишки, валяются вокруг киоска. А где-то между ними затесался старый интеллигент Кюэстти. Стесняется, но хочет купить себе горькую настойку или газетку «Нижний Хутор Индепендент» с последней статьей культового журналиста Эсы о том, что смерти в «Доме» носят случайный характер. Хочет, но стесняется.

У входа в парк стоит северный провинциал Унто и держит в руках трафаретную табличку. На табличке черным маркером, словно это продолжение его жиденькой черной бороды, написано: «Лечу: Ганартроз, Скалиоз, Острохондроз, Артрит, Гастрит».

Это Унто – целитель, и он, едва кончится сельхозсезон стоит там каждый божий день с самого раннего утра и до темноты. Но он не какой-нибудь там сумасшедший или юродивый. Однажды я подошел и спросил, как он лечит. Он приоткрыл полиэтиленовый пакет, в котором лежали камни гадолина, чудодейственные минералы иттербенита, которые он вслед за библиотекарем Викки привез с севера, а еще костяные шары, кажется, из моржовых бивней, деревянные сучковатые цилиндры и какие-то длинные и тонкие палки: то ли ветки, то ли кости.

– Я их катаю по позвоночнику и вдоль пищевого тракта, – пояснил Унто. – То есть по животу. Так я передаю больному силу наших предков.

– А где вы эти процедуры проводите? – поинтересовался я.

– Да тут же вот, в парке. Можно на лавке, а можно и прямо на земле. Потому что у парка «Дубки» особая целительная сила. А нашим костям нужен магический каркас.

11

После его признания голые сучковатые деревья в осеннем парке стали походить для меня на скелеты наших предков-богатырей. Это еще и потому, что в аллеях парка «Дубки» точно можно встретить кого угодно. Уж если Пушкин в своей ссылке встречал в еловой аллее то Пущина, то Дельвига, почему бы и Оверьмне в единственном городском парке не встретить своих знакомых.

– Здрасьте, маэстро Оверьмне, – киваем мы местному писателю.

– Здрасьте, – отрывается он от раздумий и с подозрением смотрит на нас. Мол, чего мы здесь выгуливаем и высматриваем? А может, мы выгуливаем его фантазии и идеи?

Оверьмне неспроста каждый день ходит в парк «Дубки». Однажды он вычитал, что Эрнест Хемингуэй родился в местечке под названием Оук-Парк, то есть дубовый парк, и благодаря своей близости к природе, любви к рыбалке и охоте стал таким могучим и известным. Вот и Оверьмне тоже хочет стать великим писателем и сверкать в лучах полуночного финского солнца. Для этого он, подражая Хемингуэю, не бреет бороду, курит трубку и частенько, надев шерстяной свитер, сапоги и ветровку или «аляску», отправляется погулять в парк. Поближе к природе.

А несколько часов назад с Оверьмне случилось странное: он вышел из магазина «Детский мир и рыбки» и оказался в совершенно необычном мире. Над головой не светило скудное финское солнце, вокруг не было людей, и лишь туманные сумерки обволакивали писателя. Перекресток перекосился, улица искривилась. Охваченный паникой, Оверьмне так и застыл, не решаясь перейти на другую сторону. Не сел он и в трамвай номер два, кое-как различив его огни в тумане. А иначе трамвай завез бы его куда-нибудь в Италию или Испанию, как того Хемингуэя.

Состояние это, как ему показалось, длилось всего несколько секунд, но, когда Оверьмне отпустило и он вновь очутился на оживленной улице, часы показали, что миновала уже добрая половина дня. И тогда Оверь-мне решил сходить в парк, помолиться матери-земле и священным деревьям. У котлована ему пришло в голову, что яма магическая: с одной ее стороны зеленела трава, с другой искрился снег, а с третьей желтели засыхающие листья. Тут он понял, что только что побывал по ту сторону бытия, в так называемой точке искривленного времени и пространства. И что такой глубокий мистический опыт поможет ему написать гениальную книгу, если только кто-нибудь не перехватит чудесные образы и не опередит его.

Успокойся, дорогой Оверьмне, люди ходят в парк наслаждаться ароматами лип и прелой листвы. Только местный историк Кюэстти ходит у котлована и вынюхивает, нет ли на месте парка и старого кладбища останков древнего священного финского городища. Вот если таковые найдутся, он потребует остановить стройку и накрыть котлован стеклянным саркофагом.

12

Пока же яму не накрыли саркофагом времени, мне тоже нравится бродить по парку «Дубки», вспоминая былые годы. С ним ведь связаны и детство, и юность. Здесь, между дубами, мы гуляли с отцом – вот на фото я обнимаю его за шею. Неподалеку мы с мамой отдыхали в санатории. Здесь я впервые гулял со своей девушкой, поддерживая ее за локоть. Она, кстати, тоже была очень странной, как и Тертту. Здесь она впервые погладила меня по голове, когда я попытался ее рассмешить. Здесь мы впервые сладко обнялись и горько поцеловались.

Здесь, в тени деревьев, я читал любимые книги, готовясь к экзаменам. Точнее сказать, читал любимые книги, наплевав на экзамены. И теперь мне тоже было интересно и небезразлично, что здесь собираются строить.

Здешние деревья казались мне моими предками. Вот этот дуб – отцом, а вот эта липа – матерью. Под ними, возле танцевальной площадки, сидят Юххо и Горле. Там, в ракушке, они и познакомились, когда Юххо пригласил Горле на танец.

– Прекрасная песенка, – улыбнулась Горле, протягивая руку. – Отчего бы не потанцевать?

– Конечно, я больше предпочитаю ризотто, – улыбнулся Юххо, прижимая Горле к себе. – Но и эта сойдет.

– Вы, наверное, имели в виду «Риголетто»? – Горле обмякла в руках Юххо, узнав, что он тоже любит классическую музыку. Правда, Горле предпочла бы, чтобы Юххо правильно называл творение великого Верди.

Но это не помешало Горле влюбиться в Юххо. После танцев они еще долго гуляли по парку, и Горле тогда рассказала Юххо, что в своем имении Верди посадил три дерева в честь главных своих произведений. Дуб и платан символизировали триумфы «Трубадура» и «Риголетто», а печальной плакучей ивой композитор отметил провал «Травиаты». В парке «Дубки» тоже росли эти деревья, что вызывало у Горле особый трепет и восторг.

Да я и сам познакомился со своей Люлли на этой танцевальной площадке во время концерта Рокси Аутти. Я простоял пару часов, даже не шелохнувшись, как тот дуб, потому что чувствовал себя деревяшкой.

Но Люлли не растерялась. Приглашая меня, сделала поразительное заявление: в Нижнем Хуторе, мол, влюбляются в памятники, потому что у памятника только одно лицо, а не два, как у людей. А я своей застывшей позой очень напоминаю ей памятник мне же самому.

Когда я второй раз встретил Люлли, она стояла на центральной аллее парка возле скульптуры медведя, уводящего в лес голого мальчика. По преданию, место, где был основан Нижний Хутор, древним поволжским финнам показал медведь. Но за это попросил в жертву мальчика. Ребенка раздели догола, чтобы не переводить одежду, и отпустили с медведем в лес. Больше мальчика никто не видел, но теперь, если кто-то бесследно пропадал в Нижнем Хуторе, люди шептались, что духи забрали причитающуюся им жертву. Впрочем, иногда прекрасный голый юноша является впечатлительным девушкам в сладостных снах.

Глядя на фотографию легко одетого малыша, расклеенную по всем столбам, Люлли верила, что он – точная копия голого мальчика с медведем, что стоит в парке. Мол, пропавший мальчик – тот самый, которому памятник. И художник его изваял, провидя будущее. Но почему-то никто этого не замечает.

– А может, история повторяется циклично? – предположил я. – И жители Нижнего Хутора периодически – волей или неволей – приносят паренька в жертву медведю, некогда обитавшему в этих местах? Поэтому он голый, а медведь такой свирепый.

– Точно, – Люлли закрыла лицо ладонями. – Мальчик в очередной раз умилостивил духов.

13

В Нижнем Хуторе можно влюбиться только в памятник. Так долгое время считала Люлли то ли из-за того, что мужчин не хватало, то ли потому, что памятники здесь красивы. Отливающие янтарной с прозеленью бронзой, они походят на загорелых богатырей из легенд.

А еще в парке Нижнего Хутора ландшафт не совсем обычный: с северного края оранжевостволые сосны пушистыми лапами, словно в варежках, связанных «в елочку», берут под руки-ветви гигантские дубы и пляшут на холодном ветру среди красно-гранитных глыб. А с южного – маленькие круглолистные липы и кудрявые карликовые березы вяжут на спицах-ветках трепетные кружева листвы.

Уверовав в священную жертву-мальчика, Люлли каждый день приходила к памятнику в парке «Дубки» и часами им любовалась. Можно сказать, что она всем сердцем полюбила этого малыша. Помнится, я что-то рассказывал Люлли про законы бытия, а она только кивала головой: угу, мол, угу. Она меня не слушала, а все любовалась. То ли мальчиком, то ли медведем.

Теперь Люлли именно этого мальчика, а может и медведя, считала основателем Нижнего Хутора, а не какого-то там мифического князя Пупсоннена-Тутсоннена, памятник которому стоит на центральной площади. И полюбила бронзового мальчика, как собственное дитя. А до настоящего, не мифического, основателя города, ей уже не было никакого дела.

В ту осень мы часто гуляли с Люлли по парку «Дубки», держась за руки. Мы кормили хлебом уток и лебедей в пруду, потом подходили к фонтану и кормили голубей.

И каждый раз Люлли поражала меня своим парадоксальным взглядом на вещи.

– Как ты думаешь, почему все центральные площади украшают либо фонтаном, либо часами?

– Не знаю… – честно признавался я.

– Просто некие силы хотят напомнить людям, что им дала вода, – объясняла Люлли, и перечисляла, что ей дала вода. От мыльных пузырей до чая с клубникой, водяникой и голубикой.

При этом Люлли любила пить пиво из высоких стаканов. А однажды призналась мне, что вместе с оттоками воды однажды потеряла одного малыша.

– Да, – сказал я тогда. – Парадокс в том, что вода дает жизнь и она же ее забирает. Мне кто-то сказал, что мужчины умирают чаще и быстрее, потому что у них клетки водянистее.

Потом мы еще долго говорили о воде и о том, что она дает людям. Вернее сказать, переливали из пустого в порожнее. Помню, в дождливый день, когда мы прятались в беседке близ памятника, я набрался храбрости и спросил, чем ее так привлекает этот чуть ли не писающийся со страху мальчик.

– Чем беззащитнее мужчина, – ответила Люлли, – тем он эротичнее. Особенно когда он не переливает из пустого в порожнее, не ведет себя как тряпка, не боится пожертвовать собой и принять ответственное решение.

Я тогда обиделся, ушел и долго еще не разговаривал с Люлли. Но я знал, где ее найти в случае чего: теперь она много времени проводила возле этого памятника. И старалась гулять где-нибудь поблизости, чтобы не терять его из виду. Вот такая странная она была – моя девушка Люлли.

14

Ахтти тоже был весьма странным юношей. Он стоит у окна и думает, что он ничего в жизни не умеет и ни на что не способен, что он в экотеррористы пошел, чтобы хоть немного походить на целеустремленного Антти и еще, возможно, надеясь на классовую солидарность Тертту.

От таких мыслей на пухлую щеку мягкотелого интеллигентишки Ахтти выкатывается слеза.

«И чего это сыщик Калле тянет и не присылает за мной «воронок»? – недоумевает он, глядя на воронов и плача. – Он будто дает нам шанс завершить все наши дела. А уж потом припечатает по полной программе».

Оттого что Ахтти регулярно подходит к окну и смотрит, не пришла ли за ним спецмашина, нервы у него натянуты. Он подскакивает, когда в дверь резко и протяжно звонят. Впрочем, сейчас любой звук кажется Ахтти резким.

– Кого там черт несет? – Ахтти с надеждой бросается к двери.

На пороге, перекинув лямку огромной сумки через плечо, стоит почтальон Маркку. Несмотря на свой преклонный возраст, он старается держать марку. Он пришивает и варежки, и ручки к рукаву тулупа, чтобы не украли. Всё-таки квитанции – не семечки, а, почитай, документ; теперь их отдают, как и телеграммы, лично в руки под роспись при предъявлении паспорта.

– Здравствуй, дедушка Маркку.

– Здравствуй, здравствуй, Ахтти. Только я сейчас тебе не дедушка, а официальное лицо.

– Уж не знаю, какое ты лицо, а для меня ты всегда останешься дедушкой. С чего ты такой недовольный? Давай скорее свою повестку!

– Ладно, как хочешь… – соглашается Маркку. – Только я не повестку принес, а квитанцию на квартплату.

– Расписаться надо, так и скажи. – Ахтти поймал ручку, что болталась, привязанная к рукаву почтальона.

– Да-да, распишись. Осведомлен, мол, что ввели новую услугу: ОДН. Что, мол, в курсе, что я тебя ознакомил.

– А что такое ОДН? – спросил Ахтти.

– Общедомовые нужды. Это процентов двадцать от квартплаты. И еще обрати внимание, что подняли цену за отопление. Как обычно, вдвое.

– Как это «подняли»?! – взвился Ахтти. – Отопления, считай, всю осень не было.

– Ничего не знаю. – Почтальон быстро выдернул ведомость из рук Ахтти. – Не знаю, не ведаю. Всем было велено расписаться.

– Кем велено, черт-то ты старый?!

– Мэрией и ЖЭКом. Чтобы не палили костры у себя в квартирах.

– Вот те раз, – расстраивается Ахтти. – Так ни с какой работой не заработаешь на квартиру. Сколько ты ни чисть им эти трубы, сколько ни лепи новую теплоизоляцию.

15

Глубокой ночью того дня, когда мы с Люлли расстались, я лежал мордой в бетон и слушал радио. Точнее, уже не радио, а какие-то низкочасточные шумы. У меня было такое чувство, что я подслушиваю чей-то телефонный разговор или позывные сквозь толстую стену. Вроде бы, даже разговор Тертту с Ахтти. Голоса были невнятные и обрывались то и дело, смысл было не разобрать. В какой-то момент мне даже показалось, будто я слышу мольбу о помощи. Мол, медведь уже сожрал двоих и, если мы срочно не поможем, он всех сожрет. Последнее, что я запомнил, перед тем как заснуть, так это зеленый туман в глазах и сильные радиопомехи – признаки искривленного пространства и времени, предвестники явления иных миров, где уже сгинул не один человек.

Проснулся я от страшного грохота и тут же подумал, что от него, должно быть, проснулся весь Нижний Хутор. Послышалось громыхание падающих стульев, где-то заплакал ребенок, где-то замяукала кошка. А через несколько минут заверещала полицейская сирена.

Мои окна как раз выходят в сторону парка «Дубки», и там я увидел клубы дыма. Через мгновение я понял, что в парке был взрыв, или, может, лопнуло колесо гигантского грузовика, который по ночам привозит бетонные блоки.

Возникла легкая паника: кто-то начал звонить в полицию, кто-то побежал к соседям. Я тогда сильно испугался за Люлли. Ведь она очень любила гулять в парке. Могла оказаться там и ночью.

Когда я вместе с другими жителями прибежал в «Дубки», то на месте котлована и фундамента обнаружил озеро. Сантехник Каакко высказал мнение, что прорвало канализацию. Но архитектор Эркки разумно предположил, что виной всему карстовый провал.

А позже, в телевизионных новостях, Телле Маганнен сообщил, что в результате взрыва мощностью в несколько килограммов тротила подземная река вышла из своего русла и затопила котлован с недоделанным фундаментом. Новоявленный гипермаркет Хаппоненов ушел под воду, словно град Китеж, спасаясь от эко-террористов.

Когда паника улеглась и забрезжил рассвет, люди увидели на месте котлована прекрасное голубое озеро.

И все в Нижнем Хуторе радовались, кроме Ахтти, Антти и Тертту, которых с тех пор никто в городе не видел. Они пропали бесследно, будто во времена Перона или Пиночета. И было непонятно, утонули они или исчезли в аномальной зоне, угодив при взрыве в точку искривления времени и пространства. А еще очень расстроилась Люлли, потому что от взрывной волны у голого мальчика отвалилась голова. В общем, духи парка «Дубки» жертву приняли.

16

Ахтти то ли предчувствовал, то ли догадывался, что жертва неминуемо будет принесена и принята. Особенно это предчувствие усилилось, когда ему снова позвонили. Но на этот раз не в дверь, а прямо в сердце. Это ему на мобильный телефон, который Ахтти носил в грудном кармане рубахи. А звонила его боевой товарищ Тертту.

– Ты сейчас где? – спросила Тертту каким-то металлическим голосом.

– Дома, – ответил Ахтти. – А вечером собираюсь проводить братишку Сатти в спортлагерь на сборы, а потом прогуляться по парку с Оверьмне.

– Ты не должен сейчас быть дома или гулять по парку, – сказала Тертту, понизив тон до шепота. – Ты должен немедленно поменять свои планы, потому что у нас проблемы.

– Что за проблемы? – спросил Ахтти, переходя на конспиративный язык. – Что-нибудь с малышом?

– У нас гости, – ответила Тертту, явно сдерживая слезы, но тоже перейдя на конспиративный язык. – Если ты нас любишь, ты должен поменять свои планы.

– «Скорая помощь»? – спросил Ахтти, хватаясь за соломинку. – Почему?

– Да! – всхлипнула Тертту. – Люди в белых халатах и в черных плащах с чемоданчиками.

– Зачем они пришли? – выдохнул Ахтти. – Кто-то серьезно заболел?

– Малышу стало гораздо хуже, – в голос разрыдалась Тертту.

– Я понял! – Ахтти аж затрясся. – Я сейчас приду к тебе. Мне всё равно уже нечего терять.

– Тебе нельзя. – Ахтти показалось, будто дрожащие от рыданий руки Тертту гладят его по голове. – Они убьют тебя и Антти… и других. Или сунут в подвал и будут пытать. А ты нужен нашей организации.

– Но я должен! – уперся Ахтти. – Должен…

– Хаппонены обещали закатать всех экотеррористов в асфальт. Всех, кто посягнет на их собственность. А они привыкли держать слово.

– Это из-за машины Пентти они на Антти окрысились! – Ахтти вспомнил, что деятельность боевого крыла «Зеленых санитаров» началась как раз с поджога понтовой машины Пентти.

– Не-ет… – еле слышно всхлипнула Тертту.

– Значит, из-за гипермаркета в парке «Дубки»? Из-за фундамента, что после взрыва ушел под воду?..

– Хуже. Это из-за Кайсы, которую Суммо Хаппонен тоже считал своей собственностью.

– А что с Кайсой? – испугался Ахтти.

– Ее задушили. Пойми, мне очень плохо, я задыхаюсь и не могу говорить. – Тертту снова зарыдала в трубку. – Но мне будет еще хуже, если ты не сделаешь того, что я тебе советую…

– А что я должен сделать? – спросил Ахтти.

– Ты должен найти Ювенале и поговорить с ней. Ты должен довершить начатое, потому что Антти уже не может.

17

После этих слов Тертту бросила трубку. Или кто-то заставил ее отключиться. Но эта тишина лишь усугубила состояние Ахтти. Она обволакивала Ахтти глухим мешком. Одна мысль, что сейчас в квартире его хрупкой беззащитной Тертту сидят чужие здоровенные мужики, ходят по чистому полу в уличных ботинках, пугают ее своими рожами и руганью, – не давала Ахтти покоя.

Он пытался перезвонить, но трубку никто не брал.

«Что там? – Ахтти заметался по комнате. – Что с моими боевыми товарищами Тертту и Антти, что с ними? И что мне теперь делать? Я должен идти, – решил он наконец. – Я должен знать, чего они хотят! Неведенье – хуже смерти, хуже пыток!»

– Что случилось, сынок? Пенсия? – Мама Ахтти доковыляла на толстых ногах до двери.

– Нет! – рявкнул он. – Рано еще для пенсии!

– А что ты так кричишь, сынок? – мама от удивления даже рот открыла.

– Сорвался… – виновато буркнул Ахтти.

– Давай, давай груби дальше! – уже завелась бедная женщина. – Забыл, негодный, что я тебя в животе девять месяцев таскала, стараясь уберечь от резких звуков. Что ближе матери у тебя никого нет.

– Нервы ни к черту, – попытался оправдаться Ахтти.

– Какой кошмар-то! – не унималась мать. – Такой молодой, а уже нервы! Бесстыжий! Разве так я тебя воспитывала? Вот поживи с мое, воспитай двух детей, тогда будут тебе нервы.

– Мне надо будет уехать, – уже совершенно спокойно сказал Ахтти. – Нервы подлечить.

– Куда еще? – Мама выглядела не столько расстроенной, сколько разозленной.

– В санаторий, за город, – на ходу придумал Ахтти.

– Что ж это получается? Младший в лагерь, на сборы. А ты по санаториям намылился? Где твоя совесть? Где к матери уважение? Одну меня, больную, оставить хочешь?

– Мама, мне и вправду надо уехать. А то нервы совсем ни к черту стали.

– Не можешь ты сейчас ехать, вот и всё! – веско сказала мама, давая понять, что возражения не принимаются. – Даже не думай. Либо Сатти едет, либо ты.

– Ладно… – согласился Ахтти. – Пусть он едет.

– Но ты его сегодня должен проводить до вокзала.

18

Ахтти не посмел ослушаться мать и поспешил как можно скорее выполнить ее просьбу. Всё же на шумной улице лучше, чем ждать дома «воронок». Через полчаса с небольшим они с братом Сатти уже шли от спортивной школы к трамвайной остановке.

Учился Сатти плохо, сделать карьеру в науке или бизнесе вряд ли бы смог, и занятия водным поло были единственным шансом стать хоть кем-то и заработать денег. На улице Сатти по привычке стал считать ворон, а Ахтти поддернул на плече его сумку с вещами.

– Ты все запомнил, что тебе мама сказала, Сатти? – спросил Ахтти.

– Да-а.

– А ну, повтори?

Сатти повторил.

– Ты, главное, тренируйся лучше. Мы последние деньги положили на эти твои сборы.

Трамвай подошел быстро. Усевшись, Ахтти еще раз взглянул на окна своего дома. Они светились. «Должно быть, мама сейчас плачет над фотографией Сатти, – подумалось ему. – Просто слезами обливается». От яркого света в глазах у Ахтти вдруг потемнело и он на секунду провалился во вневременье.

И тут, снова взглянув на окна своей квартиры, в которых отражались косые закатные лучи, Ахтти вспомнил, какой ему сегодня снился сон. А снилось ему, будто он, как вот сегодня, провожая брата на поезд, говорит напутственные слова: «Запоминай хорошо, братишка. Как только провод ница пойдет проверять билеты, ты пройдешь в тамбур, а когда она уйдет, запрешься в туалете и ждешь там всю ночь».

«Там же воняет!» – возмутился было Сатти.

«Потерпишь, не умрешь!» – отрезал Ахтти.

С вокзала Ахтти шел пешком, и тут – о чудо! – как раз по той самой канаве, что вырыли от его дома до вокзала, плыл рыбак Вялле. Канава шла параллельно трамвайным путям.

«Вялле, дружище! – Ахтти замахал руками. – Постой, постой! Ты куда плывешь?»

«Не кричи, рыбу спугнешь», – зашипел Вялле. – Или не видишь, что у меня удочки. Надо же разведать новый водоем.

«Не в сторону ли Мещеры идет твоя разведка?»

«Если эта канава выведет туда, то, значит, и я туда. Черт возьми этот город: каждый день то новое озеро, то новый канал. Никакого нет покоя честному рыбаку».

«Захвати меня с собой, Вялле, – попросил тогда Ахтти. – А то у меня нет денег даже на трамвай».

«Ладно, только не вздумай шуметь».

Довольный Ахтти прыгнул в лодку к Вялле. Плыли медленно: Вялле то и дело менял снасти, закидывая удочки то слева, то справа.

«Хорошая сегодня ночь, звездная, – попытался завести разговор Ахтти. – Только вот тоскливо что-то на душе».

«Тс-с-с…» – Вялле прижал палец к губам.

Какое-то время плыли молча.

«Слушай, Ахтти, – заговорил вдруг Вялле, – ты не знаешь, что за животные идут за нами следом?»

«Какие животные?» – Ахтти огляделся по сторонам.

«Вон там, в темноте… Я их давно приметил. Идут, зверюги, не отстают».

«Какие зверюги?» – Ахтти присмотрелся. А потом опустил руку в канаву, чтобы зачерпнуть воды и протереть глаза.

«Смотри, Вялле, я что-то поймал. Кажется, это детский сапожок».

«А какого он цвета?»

«Зеленый!» – испуганно воскликнул Ахтти и бросил сапожок в воду.

19

– Ух – х… – Ахтти проснулся от паровозного гудка. – Приснится же такое!

Он сел, свесил ноги с полки. Когда до него дошел перестук колес и покачивание поезда, он замер от напряжения.

– Вот это кошмар! Аж во рту пересохло… и взмок весь…

– И правда, очень душно, – сказала женщина, лежавшая, поджав колени, на соседней полке головой к проходу. Это, как догадался Ахтти, была Хяйме, объявившая целибат.

– А вы-то куда едете? – спросил он. – Вы же только недавно квартиру в «Доме» купили. Еще и обжиться-то толком не успели.

– А-а, неудачная покупка была, – отмахнулась Хяйме. – Сыро там очень. То и дело то протеки, то подтеки. И главное, невозможно выяснить, кто заливает. А тут на днях дождь прошел, так соседи с первого этажа чуть не утонули: за какую-то минуту вода поднялась выше окон. А там были дети маленькие, а на окнах – решетки. Если б соседи не подоспели, беда бы была. Каакко нырял и тянул за прутья снаружи, а Исскри выбивал решетку изнутри. К тому же электричество и газ не были отключены. А это дополнительная угроза.

– А высоко вода осталась стоять? – спросила девушка, свесившая голову сверху.

– Высоко! – ответила Хяйме.

– Будет еще хуже, – уверенно сказала девушка. Она, похоже, специально выбрала верхнюю полку, чтобы оказаться подальше от воды и от греха. – Скоро пойдут дожди, река будет только прибывать, а потом хлынет и размоет фундаменты многих и многих домов. Подточит стены. Многие захлебнутся или задохнутся, как Ванни и Кайса. Подвалы тюрьмы, в которой сейчас Антти, тоже уйдут под воду. Ратуша с башней, где заседает мэр Мерве, обвалится. А мой розовый домик смоет со склона в овраг.

Ахтти не видел ее лица, но по голосу понял, что это Ювенале. Она убегала из города с единственным цветком в горшке и одним чемоданом.

– Неужели никто не спасется? – Ахтти в ужасе схватился за голову. – Ведь в Нижнем Хуторе так много прекрасных людей!

– Мало кто спасется из пошлых, чудовищных и прекрасных жителей Нижнего Хутора! – печально проговорила Ювенале. – Мне вот удалось спасти лишь цветок из «Спасательной шлюпки». Пошлый фикус, который несчастный Рокси, напившись, поливал слезами… с которым он так любил разговаривать.

– Но почему? – потерянно спросил Ахтти. – Почему на наш город свалились такие беды?

– Это все потому, что я объявила целибат, – вдруг сказала Хяйме. – Ведь если где-то что-то прибывает, то где-то что-то и убывает. Я решила никого больше не любить, а от этого и все беды.

– Многие решили жить только для себя… – вздохнул Ахтти. Еще минуту назад он провожал своего братца Сатти, а теперь сам как-то оказался на полке поезда.

И только тогда проклюнулась смутная догадка: время в Нижнем Хуторе начало стремительно схлопываться. Так, кажется, было написано в пророчествах древних поволжских финнов о гибели Нижнего Ху то – ра, который в конце времен целиком уйдет под воду. Спрячется, как Китеж.

20

В вагоне было жарко, кто-то на верхней полке храпел, в соседнем купе распивали дорогой французский коньяк толстяки Хаппонены. А в прокуренном тамбуре, матерясь и подкалывая друг друга, резались в подкидного Урко и Упсо.

– «С одесского кичмана рванули два уркана…» – загнусавил Упсо блатную песенку.

И тогда Ахтти вспомнил, о чем просила перед арестом его возлюбленная Тертту. Она умоляла его, Ахтти, довершить начатое «Зелеными санитарами» и убить прекрасную Ювенале. Ведь вот она, Ювенале, здесь, едет с ним в одном поезде. И ему стоит только дождаться, когда она слезет со своей верхней полки и пойдет в туалет. Он увяжется за ней и…

Но убить человека восторженный Ахтти просто не мог. Не хватало ни сил, ни смелости. Зато были любовь и нежность к людям. К ужасным и прекрасным жителям Нижнего Хутора.

«И кто только мог такое придумать, чтобы я родного слабоумного брата отправил без билета на сборы? – Ахтти вытер со лба испарину. – Ясно, я оставил его на вокзале. А сам спрятался в переполненном вагоне».

Ахтти взял стакан с остывшим чаем, отхлебнул. На вкус чай показался ему похожим на канализационную воду, что, конечно, совсем не порадовало. А когда Ахтти взял стакан, его мама Матти в темноте нащупала на тумбочке портрет старшего сына, кормильца и защитника.

«Ничего, – подумал Ахтти. – Если мама узнает, какая опасность мне грозила, она поймет, почему я убежал по билету Сатти».

Так он думал, пока поезд уносил его все дальше от Нижнего Хутора со всеми его обитателями. А еще Ахтти подумал, что у этой истории нет разумного продолжения, как нет ни начала, ни конца. И что он вовремя успел спастись, успел свалить из проклятого места. Уехать от своих арестованных боевых товарищей, от друзей и любимой девушки, от дорогой мамы и ненаглядного братишки Сатти… Словом, прочь из тонущего Нижнего Хутора. Города, который наверняка уже накрылся медным тазом тусклого финского солнца.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий