Печать луны

Глава тридцать вторая
Преемник
(23 февраля, четверг, позднее утро)

Преемник – пожилой мужчина с седой бородой, одетый в белый халат (его вызвали к царю прямо из рабочего кабинета, где тот ставил фарфоровый зуб князю Слоновскому), выслушал новость с каменным лицом. Государь понадеялся было, что все пройдет гладко, как вдруг углы рта преемника плаксиво опустились, щеки затряслись, из глаз брызнули слезы. Зашатавшись, словно подрубленный, он упал на колени, обнимая ноги императора, облаченные в парадные брюки, – тот собирался выйти в народ.
– Ослобони, царь-батюшка! Христом-Богом прошу – ослобони! – взывал с новенького дубового паркета преемник, тягостно обливаясь слезами.
«Господи, опять двадцать пять… Во народ, а… – вздохнул государь. – В генах заложено – стоит кому-либо надеть корону, и все – для них это сам Майкл Джексон. Ни малейшей примеси европейской культуры, mein Gott. Хорошо хоть пива с недавних пор стали пить больше, чем водки».
– Встань, братец, – мягко попросил государь. – Неудобно как-то.
– Не встану, – голосил преемник, содрогаясь всем телом. – Смилостивись, кормилец. У меня все поджилки затряслись, в глазах темно стало.
– Ничего не поделаешь, – развел руками государь. – Ты думаешь, мне тогда хотелось? Но меня никто и не спрашивал. Сначала в премьеры, потом на Кавказскую войну, а после езжай, милый, на белой тройке с бубенцами в Софийский собор короноваться. Митрополит мне корону на голову надел, я себя в ней как дурак чувствую – в висках жмет, в затылке узко. Пришлось потом особого дизайнера из Дрездена звать, чтобы подогнал как надо.
– Страшно мне, – глотал слезы преемник. – Ну как газетеры европейские вопрос на пресс-конференции неудобный зададут? А я и ответить чего, не знаю. Мне бы, батюшка, в кабинетик мой обратно, к бормашиночке…
– Про кабинетик забудь, – строго приказал государь. – Ты теперь там больше не появишься. Газетеры не тебя, а меня сейчас терзать начнут, аки львы христиан: совсем русский царь обалдел, своего лейб-дантиста на трон хочет посадить. А мне пофиг. Люб ты мне шибко, от всего сердца скажу – люб.
Император наклонился и погладил коленопреклоненного преемника.
– Никому другому эту должность не доверю, а тебе – всегда пожалуйста, – продолжал он. – Потому как знаю еще по Дрездену: ты мне все до одного зубы во рту сделал как новенькие – никогда не подведешь. А кого еще? Шкуро, скажешь, в цари продвигать надо? Ну-ну. Да графа только на трон пусти – скоро и сам не заметишь, как в эмиграции начнешь воблу глодать. В газетерах же ничего страшного нет. Спросят тебя: царем будешь? А ты не тушуйся, смотри в глаза и твердо отвечай им, собакам: да, буду.
– Да как я смогу-то? – взвыл преемник. – Дупло там запломбировать, ватные тампоны за щечки вложить, укол вколоть обезболивающий – это завсегда пожалуйста… Но чтобы всей Расеей-матушкой управлять…
– Управлять от тебя никто и не требует, – заметил государь, ласково потрепав преемника по холке. – Управлять я буду, а ты давай указы подписывай, которые я тебе буду из деревни присылать. Сиди да щеки надувай, чего ж сложного? С какой стороны за печеного омара на обедах с королями браться, тоже обучат: я сначала к этому омару и подойти боялся. Бывало, зазеваюсь, ткну вилкой по привычке, будто в телячью сосиску, а из него как брызнет – и весь соседний король в соусе тартар сидит.
Преемник поднялся, трясясь всем телом. На него было жалко смотреть. Отряхнув пыль с колен, он зачем-то поправил пиджак под халатом.
– А Запад что скажет? – промямлил он. – Там и так уже намекают, что мы в абсолютную монархию превращаемся, а вы – в Короля-Солнце…
Государь усмехнулся, повертев в руках кружку с пивом.
– А Западу изначально все не слава Богу, – ответил император, любуясь в зеркале своим отражением в полковничьем мундире. – Они иначе не могут, бедненькие. Мы их размерами пугаем, как солдат целочку. Сидим с бородищами в теремах, жуем пироги с вязигой – они брюзжат: варвары гиперборейские. Перенимаем европейский опыт – ох, зачем вы лезете, страшно нам вас в Европе видеть, дикари в париках и камзолах. Садимся снова за пироги с вязигой – ууууу, куда вам со свиным рылом да в калашный ряд. Ничего, привыкнут. Сами еще начнут лаптем щи хлебать, введем моду.
Преемник всхлипнул.
– А ежели, царь-батюшка, какой дворцовый заговор вдруг супротив меня возникнет, – дрожащим голосом сказал он. – Придут генералы ночью и придушат беленьким шарфиком, как императора Павлушку Первого…
– Кто? – засмеялся государь. – Эти бароны из правительства, что ль, придушат? Да я тебя умоляю. Мятеж супротив Павлушки возглавлял Платоша Зубов, любовник Екатерины Великой, а у меня любовницы нету. Не собака же моя тебя ночью душить придет. Расслабься. Я правительство по такому принципу подбирал – главное, чтобы слушались. Зачем поваренка премьером назначил? Да пущай уж лучше поваренок, он, в случае чего, шашлык на пикнике сделает, все-таки польза. Самостоятельный премьер – это ужасно вредно. Вон Николай Второй назначил Столыпина, так потом пришлось его в театр приглашать, дабы тот пулю в печень словил.
– И что творить первым делом, царь-батюшка? – успокоившийся преемник утер глаза салфеткой и вынул ручку из нагрудного кармана пиджака.
– Главные насущные вещи, – охотно начал объяснения государь. – Возьми в штат хорошего массажиста головы, своего не отдам – достал по знакомству. Корона тяжелая, сволочь, – кровь в висках застаивается. Если аллергия на мех, запасись таблетками: с горностаевой мантией на плечах придется зимой и летом ходить. С троном держи ухо востро – он из чистого золота, аккурат две тонны, а золото – чертовски скользкий металл. Первые приемы послов проводи без телекамер и прямого эфира: не ровен час на сиденье поскользнешься и при всех грохнешься. На дворцовой охоте поначалу выбирай кабанов – в них попасть легче, а то я замучился – на рябчиков шестнадцать раз ездил. Больницы как открывать – прибыл, подержал на руках девочку, пофотографировался, перерезал ленточку, свалил. Но это не все – самое сложное впереди. Полвека назад мы у британцев модную монархическую фенечку переняли – церемонию посвящения в обер-камергеры. Мужик встает перед троном на колени, а ты саблей торжественно касаешься его правого и левого плеча. Так вот, осторожнее с лезвием: я пока научился – десятку обер-камергеров уши отрезал. Что там еще? Ну, человек пять министров надо через неделю уволить обязательно – чтоб их сбросили с кремлевского крыльца, а народ православный увидел: ты крут и суров.
– Кого именно увольнять? – с готовностью поинтересовался преемник.
– Я тебе позже скажу, – ответил император, сжимая кружку. – Главное, запомни – плохие министры в правительстве должны быть всегда. Без них это не правительство, а полнейшее шайзе. Любые представители народа обязаны зарубить на носу: вредные реформы и законы – их проводит не государь лично. А злобные бояре, которые царя-батюшку, радеющего о народе сердцем, ничуть не слушаются. И когда милостивый государь их с крыльца пинками скинет, то потекут реки молочные с медовыми берегами…
– И все? – повеселел преемник. – Да это любой дурак справится…
– Чего? – с любопытством переспросил государь.
Преемник тут же стал ровно в два раза ниже ростом.
– Прости, батюшка, – запричитал он с колен. – Бес попутал, не иначе.
– Ты еще не устал? – поморщился государь. – Как говорится в классике: кинулся раз, раскинулся два – хватит. Надоели ваши «не вели казнить».
Преемник, робея и трепеща, поднялся.
– Но смотри… – сладко пропел император, перейдя на шепот. – Ежели ты, милый мой, однажды сочтешь, что все эти «ваше величество», «повелитель всея Руси» и прочая, прочая, прочая относятся только к тебе одному… знаешь, что я с тобой сделаю? На чукотскую каторгу враз поедешь, как купец Абрамович… будешь там за свое бабло супермаркеты пачками строить…
Преемник не то что пал ниц – растекся по полу.
– Батюшка! – скулил он с паркета. – Да как ты подумать-то мог, милостивец… да я ж тебе зубной мост делал… да я ж – верой и правдой…
«Опять на коленях, – мысленно вздохнул государь. – Ну прямо беда. Пол, что ли, во дворце под электрическим током сделать? Так ведь не поможет».
– Подымайся, братец, – сказал он, взирая сверху вниз на распростертого преемника. – Люб ты мне, верю тебе. Это я так… на всякий случай.
Сняв с себя голубую андреевскую ленту, он нацепил ее на дантиста.
– Не волнуйся, – сказал царь, поймав недоумевающий взгляд. – Премьер-министру я в утешение другую ленту дам: всегда их по три штуки на себе ношу. Ты кто у нас, коллежский советник? Жалую тебе чин обер-шенка.
Дрогнув, преемник обрушился на колени, ловя для поцелуя монаршую длань.
– Да ты заколебал уже! – заорал ему в побледневшее лицо император. – Сколько можно, твою мать? У меня в глазах уже начинает рябить – то ты вверху, то внизу. Ты у нас кто – лейб-дантист, или ванька-встанька?
Преемнику стоило больших трудов закрепиться на ногах, но он это сделал, шатаясь, как пьяный. Под тяжестью андреевской ленты он сгорбился, будто та весила полцентнера. На лице постепенно расцветали красные пятна.
– Ну, другое дело, – молодцевато произнес государь. – Платок дать?
В этот момент в дверь постучали. Величаво войдя внутрь тронного зала, лакей в расшитой орлами сине-красной ливрее ударил об пол посохом.
– Его сиятельство, граф Шкуро… к государю!
– Проси… – с неохотой произнес император, отрываясь от беседы. Скользнувшему в зал Шкуро вспышкой бросилась в глаза голубая лента на согнутом плече лейб-дантиста – он моментально все понял. Отвесив поклон государю, Шкуро, сейчас же повернувшись, поклонился и преемнику – но чуточку послабее, не опуская голову столь низко. Тот ответил графу растерянным кивком, дрожа выбритыми щеками, и Шкуро окончательно убедился – его зыбкие подозрения превратились в кирпичную реальность.
«Надо же, опять обскакал, – подумал он, сдавив в кулаки пальцы рук. – У него, дьявола, хрен угадаешь, кого захочет царем назначить. Зато как другие кандидаты-то обломились. Посмеемся вечером за карточным столиком».
О том, что в числе обломившихся кандидатов был и он сам, граф Шкуро благоразумно предпочел не вспоминать, дабы не портить себе настроение.
– Ваше величество, – сахарно сказал он, оставаясь в полупоклоне. – Не стал будить вас с утра, чтобы не опечалить… Мне тяжело, подобно сказочному гонцу, приносить вам плохие вести, но… к моему тяжелейшему и величайшему горю, наша полиция и жандармы опять оказались не на высоте.
– Снова убили и выпотрошили кого-то? – удивился император. – Господи, ну и полиция у нас, действительно. За что ж они от меня деньги-то получают?
– Увы, ваше величество, – грустно поддакнул ему Шкуро. – Убита известная женщина – прямо у себя на охраняемой даче, на Трехрублевке. Это писательница Смелкова собственной персоной. Страшно сказать, что с ней сделал убийца. Даже мясо забрал, фактически одну кожу с костями оставил.
– Какой ужас, – приподнял бровь его величество. – С этим надо что-то делать. Четвертый труп уже – газеты просто надрываются. Однако даже из трагедий требуется извлекать пользу. Наш новый глава кабинета министрушек…
Шкуро трогательно воззрился на преемника, изображая радость.
– …так вот, наш премьерушка, – постучал пальцами по кружке государь, – вскоре объявит по ТВ: Антипов и Муравьев будут сброшены с крыльца как не справившиеся с обязанностями по поимке преступника. А после этого маньяка обязательно нужно будет поймать, – он глянул в лицо Шкуро.
С возрастающей дрожью тот уловил в зрачках императора ледяной блеск.
– Иначе, – дополнил царь, – с того же крыльца улетите уже вы, милый граф. Сами понимаете, на должность министра двора у нас большая очередь…
Шкуро щелкнул каблуками, отдавая честь. Государь повернулся к нему спиной, давая понять, чтобы тот больше не задерживался в тронном зале…
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий