Дюна

Книга: Дюна
Назад: 11
Дальше: 13

12

«Господь сотворил Арракис для укрепления верных».
Принцесса Ирулан. «Мудрость Муад'Диба»
В царящем в пещере молчании Джессика слышала, как скрипит песок на каменном полу под ногами фрименов. Издали доносились птичьи крики – Стилгар уже объяснил, что это перекликаются его часовые.
Со входов в пещеру уже сняли пластиковые клапаны-герметизаторы. Джессике было видно, как ползут по карнизу у входа и по котловине внизу вечерние тени. Чувствовалось, как уходит день, унося сухую жару. Она знала, что скоро ее тренированное восприятие даст ей чувство, которое, несомненно, есть у фрименов, – умение ощущать малейшие колебания влажности воздуха.
Как поспешно они застегнули дистикомбы, едва открыли вход!
В глубине пещеры кто-то затянул ритуальный распев:
Йдхар ракх хэ,
Аур йдхар хи джарэн хэ!..

(Джессика перевела про себя: «Вот пепел, и вот корни!»)
Начался погребальный обряд.
Она смотрела на арракийский закат, разложивший в небе свой многокрасочный пасьянс. А ночь меж тем уже принялась потихоньку выпускать из-под дальних скал и дюн темные щупальца теней.
Жара, впрочем, все еще обволакивала пустыню.
Эта жара заставила ее вновь подумать о воде – и о том, что, как она увидела, эти люди научились чувствовать жажду лишь тогда, когда они могли себе это позволить.
Жажда.
Она вспомнила озаренные луной волны каладанского прибоя, сбрасывающие на скалы свои пенные одежды… вспомнила о напоенном влагой ветре. А сейчас ветерок, теребивший складки ее одежд, опалял открытую кожу лба и щек. Новые носовые фильтры мешали – она еще не привыкла к ним; а трубка, сбегающая по щеке в дистикомб, унося собранную фильтрами влагу дыхания, не давала забыть себя – раздражала.
А сам дистикомб! Просто парилка, ванна из пота…
«Ты будешь чувствовать себя в дистикомбе лучше, когда организм приспособится к меньшему уровню влаги в нем», – обещал Стилгар.
Он, конечно, был прав – только сейчас костюм не становился удобнее от его правоты. Неосознанно она могла думать только о воде… о влаге, о влаге вообще – поправила она себя.
Влага – понятие более тонкое и вместе с тем более общее.
Она услышала шаги, обернулась. Из глубины пещеры подошел Пауль, за которым по пятам следовала Чани, девочка с лицом эльфа.
«Вот еще что, – сказала себе Джессика. – Надо будет предупредить Пауля относительно их женщин. Ни одна из этих женщин Пустыни не может стать женой герцога. Наложницей – возможно. Но не женой».
Потом она обратила мысли на себя. Насколько же въелось в нее воспитание! «Я могу думать о брачных нуждах правителя, забывая о том, что сама была наложницей, не женой! И все же я была гораздо больше, чем наложницей».
– Мама…
Пауль остановился перед ней, Чани – пообок с ним.
– Мама, ты знаешь, что они там делают?
Джессика посмотрела ему в глаза – темные пуговицы под капюшоном.
– Думаю, что знаю.
– Чани мне показала… потому что я, говорят, должен все видеть и дать согласие… чтобы взвесили воду.
Джессика посмотрели на Чани.
– Они взяли воду из тела Джамиса, – объяснила Чани. Ее тонкий голос звучал слегка в нос – из-за носовых фильтров. – Таков закон. Плоть принадлежит человеку. Но вода его тела – собственность всего племени… кроме тех случаев, когда человек погиб в поединке.
– Они говорят, что эта вода – моя, – мрачно сказал Пауль.
Отчего-то это вдруг насторожило Джессику.
– Вода поединка принадлежит победителю, – объяснила Чани. – Это потому, что приходится биться без дистикомбов и полагается возместить победителю потерю воды.
– Не нужна мне его вода, – пробормотал Пауль. Ему казалось, что он – часть множества картин, одновременно мерцающих перед его внутренним взором… даже голова кружилась от их мелькания. Он не знал еще точно, что будет делать, но в одном был уверен: он не хочет воды, выпаренной из тела Джамиса!
– Но это же… вода, – растерянно проговорила Чани.
Джессика поразилась тому, как она произнесла это слово – вода. Как много смысла вкладывала она в него! Вспомнилась одна из аксиом Бене Гессерит: «Способность к выживанию есть умение выплыть в незнакомой воде». И она подумала: «Пауль и я – мы обязаны научиться находить в этих незнакомых водах глубины и течения… если мы, конечно, намерены выжить».
– Ты примешь эту воду, – сказала Джессика.
Она уже говорила как-то таким тоном: был случай, она вот так же велела Лето принять крупную сумму, которую ему предложили за помощь в довольно сомнительном предприятии. Потому что деньги должны были послужить укреплению власти Атрейдесов.
На Арракисе деньгами была вода; она была здесь дороже любых сокровищ. Это-то она поняла!
Пауль промолчал. Он понял, что сделает так, как велит мать. И не потому, что она приказала; нет, сам ее тон заставил его передумать. Отказаться от этой воды значило бы нарушить обычаи фрименов.
Паулю вспомнились слова из Четыреста семьдесят шестой Калимы Экуменической Библии, подаренной Юйэ.
– «Из вод положено начало всякой жизни», – процитировал он.
Джессика изумленно взглянула на сына. «Откуда ему известна эта цитата? – спросила она себя. – Он же не изучал таинства…»
– Да, так сказано, – кивнула Чани. – Джудихар мантене: написано в Шах-нама, что вода была первым из сотворенного.
Отчего-то (она не могла понять, отчего именно, и это беспокоило ее сильнее, чем само ощущение) Джессика вздрогнула.
Она отвернулась, чтобы скрыть смятение – как раз вовремя, чтобы увидеть момент заката. Уходящее за горизонт солнце расплескало по небу буйные краски.
– Время настало!
Это раскатился по пещере могучий голос Стилгара.
– Сражено оружие Джамиса; и Джамиса призвал Он, Шаи-Хулуд, Который установил фазы для лун, что день ото дня худеют и становятся наконец подобны поникшим и иссохшим побегам. – Голос Стилгара стал тише. – Так было и с Джамисом.
В пещере воцарилось молчание.
В темной глубине ее Джессика видела Стилгара, двигавшегося там серой призрачной тенью. Она снова посмотрела наружу – на котловину опускалась ночная прохлада.
– Пусть подойдут друзья Джамиса.
За спиной Джессики прошло движение – фримены закрыли вход занавесью. В глубине пещеры загорелся под сводом одинокий плавающий светильник. Его тускло-желтое сияние высветило движущиеся фигуры; слышался шелест длинных одежд.
Чани шагнула к свету, словно он притягивал ее.
Джессика склонилась к уху Пауля и прошептала, пользуясь семейным кодовым языком:
– Следи за ними и делай все, как они. Похоже, это будет простая церемония умиротворения тени Джамиса.
Это будет нечто гораздо большее, подумал Пауль. В глубине сознания он ощутил какое-то тягостное, щемящее чувство… – словно он пытался ухватить, остановить что-то ускользающее от него.
Чани скользящим движением вернулась к Джессике, взяла ее за руку:
– Пойдем, сайядина: нам должно сидеть отдельно.
Пауль проводил их взглядом и остался один. Он чувствовал себя брошенным.
Тут к нему подошел фримен, вешавший занавесь.
– Идем, Усул.
Пауль безропотно пошел за ним. Сейчас же его втолкнули в собравшийся вокруг Стилгара круг. Стилгар стоял под светильником подле покрытой плащом угловатой груды, лежащей на каменном полу.
По знаку Стилгара фримены опустились на пол, шурша одеяниями. Пауль тоже присел, разглядывая Стилгара: плавающая лампа над головой превращала глаза вождя в пару черных провалов и ярко высвечивала зеленый платок на его шее. Затем внимание Пауля переключилось на груду покрытых плащом предметов у ног Стилгара. Среди прочего там угадывался гриф балисета.
– Дух покидает воды тела, когда встает Первая луна, – нараспев начал Стилгар. – Ибо так сказано. Когда этой ночью увидим мы Первую луну – кого призовет она?
– Джамиса, – ответил хор голосов.
Стилгар повернулся кругом, оглядел лица собравшихся.
– Я был другом Джамису, – объявил он. – Когда у Дыры-в-Скале на нас коршуном падал топтер, Джамис успел втянуть меня в укрытие.
Он склонился над грудой вещей и поднял плащ:
– Беру этот плащ как друг Джамиса и по праву вождя.
Он набросил плащ на плечи и выпрямился. Теперь Пауль видел, что было сложено под плащом: лоснящийся серый дистикомб, помятая фляга-литрак, платок, на котором лежала небольшая книжечка, рукоять криса без клинка, пустые ножны, сложенный рюкзак, паракомпас, дистранс, манок, груда металлических крючьев с кулак величиной, кучка чего-то, напоминавшего камешки, завернутые в кусок ткани, пучок перьев… и балисет, пристроенный возле рюкзака.
Значит, Джамис играл на балисете, мелькнуло в голове у Пауля. Инструмент напомнил ему о Гурни Халлеке… и обо всем, что ушло, погибло, исчезло навсегда. Пауль вспомнил свои видения и понял, что на некоторых вероятностных линиях он мог еще встретиться с Халлеком, но таких было мало, и они лежали как бы в тени. Это смутило его и озадачило: фактор неопределенности делал сам факт пророчества чрезвычайно странным. Как это следует понимать? Может быть, нечто, что я сделаю… нечто, что, возможно, сделаю, погубит Халлека?.. Или, наоборот, вернет его к жизни?.. Или…
У Пауля перехватило дыхание, он потряс головой, приходя в себя.
Стилгар вновь склонился над грудой.
– Это – женщине Джамиса и часовым, – объявил он. Камешки и книга исчезли в складках его бурнуса.
– Право вождя, – нараспев откликнулись фримены.
– Знак, представляющий кофейный прибор Джамиса, – сказал Стилгар, демонстрируя тонкий диск зеленого металла. – В ознаменование того, что по возвращении в сиетч этот прибор с соблюдением должных церемоний перейдет к Усулу.
– Право вождя, – отозвался хор.
Наконец, Стилгар взял рукоять криса и, выпрямившись, поднял ее над головой.
– Для Погребальной равнины, – произнес он.
– Для Погребальной равнины, – повторил хор. Джессика, сидевшая напротив Пауля, кивнула: она узнала древний источник, из которого брал начало обряд, и подумала: «Граница между невежеством и знанием, дикостью и культурой – воистину она начинается с того, насколько достойно мы обращаемся со своими мертвыми… – Она взглянула на Пауля. – Поймет ли он это? Сообразит ли, что делать?..»
– Мы все здесь друзья Джамиса, – сказал Стилгар. – И мы не воем над нашими мертвыми, как стая гарваргов.
Встал седобородый фримен, сидевший по левую руку от Пауля.
– Я был другом Джамиса, – сказал он. Затем подошел к груде вещей и взял дистранс. – Когда в осаде при Двух Птицах у нас вышла почти вся вода, Джамис разделил со мной свою воду. – Сказав это, седобородый вернулся на свое место в круге.
«Неужели и я должен буду объявить себя другом Джамиса и взять что-то из его вещей? – подумал Пауль. Он увидел, как лица окружающих повернулись на миг к нему – и снова обратились к центру круга. – Да, они именно этого и ждут!..» Встал другой фримен – этот сидел напротив Пауля, – подошел к груде вещей, взял паракомпас.
– Я был другом Джамису, – сказал он. – Когда у Излучины Обрыва нас настиг патруль и меня ранили, Джамис сумел отвлечь врага, и раненым удалось спастись. – Он вернулся на свое место.
И вновь лица повернулись к Паулю. Он увидел в них ожидание – и опустил глаза. В этот момент кто-то толкнул его локтем и прошипел:
– Ты что, хочешь навлечь на всех нас гибель?!
Да как же мне назвать его своим другом?!
И еще одна фигура поднялась по ту сторону круга; и когда свет упал на лицо, затененное капюшоном, он узнал мать. Она взяла себе платок Джамиса.
– Я была другом Джамису, – сказала она. – Когда дух его увидел, чего требует Истина, он покинул тело, дабы сохранить моего сына. – Она села.
В этот момент Пауль вспомнил презрение, каким обдала его мать после поединка: «И как тебе нравится быть убийцей!..» Он увидел, что все вновь смотрят на него – с гневом и страхом. Ему вспомнился отрывок из фильмокниги «Культы мертвых», показанный матерью на одном из занятий. Теперь он знал, что делать.
Он медленно поднялся.
По кольцу фрименов прокатился вздох.
Выйдя в центр круга, Пауль почувствовал, что его «я» словно уменьшилось. Словно он потерял часть себя самого… и искал теперь ее здесь. Он склонился к груде вещей и взял балисет. Тихо загудела струна, задев за что-то.
– Я был другом Джамису, – прошептал Пауль.
Он ощутил, как слезы жгут его глаза. Усилием воли повысил голос:
– Джамис… научил меня, что… когда… убиваешь… за это приходится платить. Я жалею, что не успел лучше узнать Джамиса.
Как слепой, он добрался до своего места в круге, подавленно опустился на каменный пол. Кто-то прошептал потрясенно:
– Он пролил слезы!..
И по кругу прокатилось:
– Усул отдает свою влагу мертвому!..
Чьи-то пальцы недоверчиво коснулись его щеки. И вновь – потрясенный, благоговейный шепот.
Слыша этот шепот, Джессика осознала, насколько невероятными должны были быть для фрименов слезы. Она прочувствовала эти слова: «Он отдает влагу мертвому». Да, слезы воистину были даром миру теней. И, без сомнения, они были священны.
Ничто еще на этой планете не утверждало для нее с такой очевидностью, какой невероятной ценностью была здесь вода. Ни продавцы воды, ни иссушенная кожа аборигенов, ни дистикомбы, ни правила водной дисциплины. Вода была веществом куда более ценным, чем любое другое: вода была самой жизнью, и потому ее окружала масса обрядов, ритуалов и символов.
Вода.
– Я касался его щеки! – прошептал кто-то. – Я ощутил Дар!..
В первый миг Пауля напугали пальцы, касавшиеся его лица. Он стиснул холодный гриф балисета – струны врезались в ладонь. Но затем он увидел лица – широко раскрытые, потрясенные глаза.
Но вот руки оставили его: погребальный обряд возобновился. Только теперь Пауля окружало небольшое пространство: фримены почтительно расступились, вокруг него.
Обряд завершился негромким распевом:
Полной луны лик зовет с высоты  –
Шаи-Хулуда пред собой узришь ты.
Ночь красна, и в небе мрак, застит мгла  –
Лег в крови ты, смерть в бою тебя взяла.
Мы взываем ко луне; она кругла  –
Счастье и удачу нам луна дала.
Что мы ищем, то найдем при луне
На сухой, на каменистой земле.

У ног Стилгара оставался раздутый мешок. Стилгар присел, опустил ладони на этот мешок, кто-то подошел и присел подле него. Пауль разглядел лицо в тени капюшона – это была Чани.
– У Джамиса было тридцать три литра, семь драхм и три тридцать вторых драхмы воды племени, – произнесла Чани. – Вот, я благословляю эту воду в присутствии сайядины. Эккери-акаири, – се вода, филлисин-фоласи – вода Паулю Муад'Дибу! Киви акари, и не более, накалас! На-келас! да будет измерено и сочтено, укаир-ан! биением сердца, джан-джан-джан, нашего друга… Джамиса.
Во внезапно наступившей гробовой тишине Чани обернулась, глядя на Пауля. Выдержав паузу, она продекламировала:
– Где буду я пламенем, да будешь ты углем; где буду я росой, да будешь ты водою.
– Би-ла кайфа, – нараспев откликнулся хор.
– Отходит эта вода Паулю Муад'Дибу, – сказала Чани. – Да хранит он ее для племени, да бережет от небрежения и утраты. Да будет он щедр в час нужды. Да оставит он ее племени ради его блага, когда придет срок!
– Би-ла кайфа, – отозвался хор.
«Я должен принять эту воду», – подумал Пауль. Он медленно поднялся, подошел и встал возле Чани. Стилгар отступил на шаг, уступая ему место, осторожно принял у него балисет.
– На колени, – сказала Чани. Пауль опустился на колени.
Чани подвела его руки к бурдюку, приложила их к его гладкой упругой поверхности.
– Племя доверяет тебе эту воду, – сказала она. – Джамис покинул ее. Прими же ее с миром!
Она встала, помогла подняться Паулю. Стилгар вернул балисет и протянул на раскрытой ладони горсточку металлических колец. Пауль рассмотрел их: все разного размера, насколько можно судить в тусклом свете плавающей лампы.
Чани поддела самое большое на палец, объявила:
– Тридцать литров.
Затем она так же одно за другим показала Паулю все кольца, называя их значение:
– Два литра, литр; семь мерок по одной драхме каждая; одна мерка в три тридцать вторых драхмы. Всего тридцать три литра, семь и три тридцать вторых драхмы.
Нанизав на палец, она показала их все Паулю.
– Принимаешь ли ты их? – спросил Стилгар.
Пауль сглотнул, кивнул:
– Да.
– Позже, – сказала Чани, – я покажу тебе, как завязывать их в платок так, чтобы они не звенели и не выдали тебя, когда необходима тишина. – Она протянула руку.
– Может быть, ты… подержишь их пока у себя? – спросил Пауль.
Чани изумленно взглянула на Стилгара. Тот улыбнулся:
– Пауль Муад'Диб, чье имя Усул, не знает пока наших обычаев, Чани. Возьми их – без всякого обязательства, кроме лишь обязательства хранить мерки, пока не научишь его, как следует носить их.
Она кивнула, вытянула из-под бурнуса полоску ткани и навязала на нее кольца, хитро оплетая их узлами, и наконец спрятала в кошель под бурнусом.
«Что-то я ляпнул не то», – подумал Пауль. Он почувствовал, что фримены втихую развеселились: его поступок явно их позабавил. Внезапно память о виденном в пророчествах подсказала: предложение женщине водяных колец-мерок входит в ритуал ухаживания, это почти что брачное предложение.
– Хранители Воды, – позвал Стилгар.
Шурша одеяниями, фримены поднялись с пола. Вперед выступили двое, приняли бурдюк. Стилгар подхватил плавающую лампу и, освещая ею путь, повел всех куда-то в темную глубину пещеры.
Пауль, шедший следом за Чани, смотрел на маслянисто-желтые блики на каменных стенах, на мечущиеся тени и ощущал подъем вокруг себя – подъем и молчаливо-торжественное ожидание, предвкушение чего-то необыкновенного.
Джессика, которую кто-то возбужденно потянул за собой, шла в конце процессии, стиснутая со всех сторон фрименами. Усилием воли она подавила минутную панику. Она-то узнала кое-что в этом ритуале, узнала искаженные слова чакобса и бхотани-джиб – и она знала, какая безудержная ярость может вспыхнуть в такие вот безобидные как будто моменты…
«Джан-джан-джан, – повторила она про себя. – Иди-иди-иди…»
Словно детская игра, в которую взялись играть взрослые… позабывшие правила.
Стилгар остановился возле желтой каменной стены. Нажал на какой-то выступ – и стена беззвучно повернулась, как дверь, уйдя вглубь; открылся неправильной формы проем. Стилгар шагнул в него, за ним последовали остальные. Проходя мимо сотовидной решетки, он ощутил дуновение прохладного воздуха, струившегося от нее.
Пауль вопросительно посмотрел на Чани, потянул ее за рукав.
– Там был влажный воздух! – сказал он.
– Ш-ш-ш, – одернула она его.
Но фримен, шедший следом, негромко объяснил:
– Сегодня ночью ветровая ловушка собрала много влаги. Это Джамис посылает нам знак, что удовлетворен!
Джессика миновала потайную дверь, услышала, как та захлопнулась за ней. Она видела, что фримены замедляли шаг около решетки, – а приблизившись к ней сама, ощутила влажное дуновение.
Ветровая ловушка, подумала она. Где-то на поверхности укрыта ловушка, направляющая воздух сюда, в прохладу пещер. И влага, которая в нем содержится, выпадает росой…
Они прошли сквозь еще одну дверь – над ней тоже была решетка-соты. Пауль и Джессика отчетливо почувствовали влагу в ветерке, подувшем в спину.
Лампа, которую нес шедший во главе процессии Стилгар, вдруг опустилась ниже уровня голов, маячивших перед Паулем. Через несколько шагов он почувствовал под ногами ступени, уходившие налево и вниз. Свет отражался от стен, пробивался между голов, скрытых капюшонами. Процессия уходила вниз по спиральной лестнице.
Джессика ощущала, как нарастает в окружающих напряжение, как все более полной становится тишина, охватывающая фрименов в присутствии воды. Это было как вход в храм…
«Я видел это место во сне», – вспомнил Пауль.
Мысль эта и ободряла, и несла в себе отчаяние. Где-то вдали на этом пути прорубали себе кровавую дорогу по Вселенной орды фанатиков – во имя его. Черно-зеленый стяг Атрейдесов станет символом кровавого ужаса. А дикие, воющие легионы будут кидаться в бой с боевым кличем: «Муад'Диб!»
«Это не должно случиться, – думал он, – я не могу допустить этого».
Но он по-прежнему чувствовал свое ужасное предназначение – и знал, как непросто остановить колесницу Джаггернаута, набирающую скорость. И если даже он умрет вот сейчас – все совершится точно так же, но уже через мать и не рожденную пока сестру. Разве что смерть всего отряда, включая его самого и его мать, могла бы остановить движение к кровавому безумию.
Пауль огляделся. Отряд растянулся в шеренгу. Его прижали к невысокому барьеру, высеченному из самой скалы. А за ним в свете лампы в руках Стилгара блестела совершенно гладкая, темная поверхность воды. Она простиралась куда-то вдаль, в густые черные тени. Метрах в ста с трудом можно было различить дальнюю стену пещеры.
Джессика ощутила, как стянувшаяся от высыхания кожа на лбу и щеках вновь становится упругой во влажном воздухе. Бассейн, лежавший перед ней, был глубок – она чувствовала его глубину и лишь с большим трудом удерживалась от того, чтобы окунуть туда руки.
Слева от нее раздался плеск. Она посмотрела вдоль полускрытой тенями цепочки фрименов, увидела стоящих рядом Стилгара и Пауля, Хранителей Воды, опустошающих свою ношу в бассейн через водомер, походивший на круглый серый глаз, выглядывающий над кромкой бассейна. Она видела, как движется светящаяся стрелка, отсчитывая литры, драхмы и доли драхм, вылитые в водоем; даже отсюда было ясно видно, что, когда стрелка замерла, она показывала тридцать три литра, семь и три тридцать вторых драхмы.
«Какая точность!» – восхитилась Джессика. Кроме того, она заметила, что вода не смачивает соприкасающиеся с ней части счетчика. И в этом она увидела ключ к основному принципу фрименской технологии: стремление во всем добиться совершенства.
Джессика протиснулась вдоль парапета к Стилгару. Ей уступали дорогу с какой-то непринужденной учтивостью. Она заметила, что взгляд Пауля обращен внутрь себя, однако тайна этого гигантского подземного водоема занимала все ее мысли.
Стилгар посмотрел на нее.
– Некоторые из нас остро нуждались в воде, – сказал он. – Но, войдя сюда, они бы и не подумали коснуться этой воды. Ты это знаешь?
– Охотно верю, – ответила она. Он перевел взгляд на бассейн.
– Тут у нас больше тридцати восьми миллионов декалитров, – сообщил он. – Вода надежно укрыта от Маленьких Подателей; мы прячем и храним ее.
– Сокровищница, – пробормотала Джессика. Стилгар поднял лампу, заглянул Джессике в глаза.
– Больше, чем сокровищница. У нас есть тысячи таких тайников. И лишь очень немногие из нас знают их все. – Он склонил голову набок, лампа высветила желтым пол-лица и бороду. – Слышишь?
Они затихли, прислушиваясь.
Зал был наполнен гулкими щелчками падающих капель водяного конденсата из ветровой ловушки. Весь отряд, заметила Джессика, зачарованно слушал этот звук. И только Пауль думал о чем-то своем и казался отстраненным от всех остальных.
Паулю звук падающих капель казался тиканьем убегающих мгновений. Он ощущал, как проходит сквозь него время, мгновения, безвозвратно исчезающие в прошлом. Настал миг для какого-то решения, он знал это – но не мог даже шевельнуться.
– Исчислено, сколько воды нам необходимо. Когда мы ее накопим – мы изменим облик Арракиса.
И по отряду прокатился приглушенный отклик:
– Би-ла кайфа.
– Мы свяжем дюны зеленой травой, – говорил Стилгар, и его голос постепенно усиливался. – Деревьями и подлеском привяжем воду к земле.
– Би-ла кайфа, – отозвались фримены.
– Год за годом будут уменьшаться шапки полярных льдов, – продолжал Стилгар.
– Би-ла кайфа, – повторили фримены нараспев.
– И мы сотворим из Арракиса мир, который по-настоящему будет нашим домом: растают полярные льды, в умеренном поясе разольются озера, и лишь глубокая Пустыня останется для Подателя и его Пряности.
– Би-ла кайфа.
– И ни один человек не будет более нуждаться в воде; и всякий сможет свободно черпать из колодца или пруда, из озера или канала. Вода побежит по арыкам и напоит поля; и всякий будет брать ее невозбранно, достаточно будет лишь протянуть руку.
– Би-ла кайфа.
Джессика почувствовала, что это не просто слова, а какой-то религиозный обряд, и не могла не отметить собственное инстинктивное благоговение. «Они заключили союз со своим будущим, – думала она. – У них есть вершина, на которую надо взойти. Это – мечта ученого… и эти простые люди, крестьяне, так вдохновились ею!..»
Она вспомнила Лиета-Кинеса, имперского планетарного эколога, человека, слившегося с аборигенами, – и вновь подивилась на него. Да, это была мечта, способная увлечь за собой, захватить души; и за этой мечтой она чуяла руку эколога. Мечта, за которую люди с готовностью пойдут на смерть. И это давало ее сыну еще один необходимый компонент успеха – народ, у которого есть цель. Такой народ легко можно воодушевить, зажечь единым порывом… и фанатизмом. Из него можно отковать меч, которым Пауль отвоюет свое законное место.
– Теперь мы покинем это место, – сказал Стилгар, – и дождемся восхода Первой луны. Когда Джамис выйдет на эту свою последнюю дорогу, и мы пойдем к дому.
Тихо перешептываясь, люди неохотно последовали за своим вождем – вдоль каменного парапета водоема и вверх по лестнице.
А Пауль, следовавший за Чани, почувствовал, что миг жизненно важного решения миновал – он упустил возможность сделать решительный шаг, и теперь собственный миф поглотит его. Он знал, что уже видел это место – в пророческом сне на далеком Каладане; но теперь он заметил и некоторые новые детали, не увиденные во сне. Он вновь задумался о пределах своего дара. Словно бы он мчался с волной времени, то у подножия ее, то на гребне, а вокруг вздымались и падали другие волны, открывая и вновь пряча все то, что несли на своей поверхности.
И через все эти картины он по-прежнему видел пылающий вдали джихад – точно утес, возвышающийся над прибоем.
Отряд вышел в первую пещеру; миновали последнюю дверь и наглухо ее задраили. Затем погасили свет, сняли пластиковые герметизаторы с выходов из пещеры. Открылись сияющие над ночной пустыней звезды.
Джессика вышла на сухой, горячий карниз у входа в пещеру, взглянула на звезды. Они, казалось, сияли над самой головой – огромные, яркие. Затем вокруг нее зашевелились. Позади кто-то настраивал балисет. Послышался голос Пауля – он тихонько напевал без слов, задавая тон и подкручивая колки. В голосе сына звучала насторожившая ее грусть.
Из темной глубины пещеры послышался негромкий голос Чани:
– Расскажи мне о водах своего родного мира, Пауль Муад'Диб.
И ответ Пауля:
– В другой раз, Чани. Я обещаю тебе.
Какая грусть!
– Это хороший балисет, – заметила Чани.
– Очень хороший, – вздохнул Пауль. – Как ты думаешь, Джамис не будет против, если я им попользуюсь?
«Он говорит о мертвом в настоящем времени», – изумленно, подумала Джессика – и ее встревожило скрытое значение этого.
Вмешался мужской голос:
– Он сам любил порой сыграть, Джамис-то.
– Тогда сыграй нам какую-нибудь из ваших песен, – попросила Чани.
«Сколько женского очарования в этом детском голосе, – подумала Джессика. – Я должна предостеречь Пауля относительно их женщин… и не откладывая».
– Вот песня, сложенная моим другом, – сказал Пауль. – Я думаю, его уже нет в живых… его звали Гурни. Он называл ее своей вечерней песней.
Фримены притихли, слушая звучный мальчишеский тенор Пауля, поднявшийся над звоном струн балисета.
Это ясное время мерцающих углей  –
Золотое сияние солнца, тонущего в сумерках.
Смятенные чувства, отчаянья мрак  –
Вот спутники воспоминаний…

Джессика почувствовала, как музыка отдается в ее душе – языческая, гудящая звуками, пробуждающая желание в ее теле. Она слушала песню, напряженно замерев.
Ночь – покой, жемчугами усеянный…
Ночь – для нас!
И радость сверкает, ею навеяна,
В глуби твоих глаз.
Любовь, цветами увенчана,
В наших сердцах…
Любовь, цветами увенчана,
Переполнила нас.

Отзвучал последний аккорд, и несколько мгновений в воздухе воспоминанием о нем звенела тишина. «Почему он спел песню любви этой девочке? Ребенку?» – спросила она себя, чувствуя вдруг безотчетный страх: она ощутила, как жизнь течет вокруг нее и она потеряла контроль за ее течением. «Но почему, почему он выбрал именно эту песню? – думала она. – Порой интуиция подсказывает верное решение. Так почему он это сделал?»
Пауль молча сидел во мраке. Единственная холодная мысль владела им: «Моя мать – враг мне. Это она влечет меня к джихаду. Она родила и воспитала меня. И она – враг мне».
Назад: 11
Дальше: 13
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий