Дюна

Книга: Дюна
Назад: 10
Дальше: ПРИЛОЖЕНИЯ

11

Был он воин и мистик, чудовище и святой, лис и сама воплощенная невинность, меньше, чем бог, но больше, чем человек. Нельзя мерить Муад'Диба обычной меркой. В миг своей славы он увидел уготованную ему смерть, однако принял опасность и лицом встретил измену. Вы скажете, он сделал это из чувства справедливости. Хорошо. Но – чьей справедливости? Не забывайте: мы говорим сейчас о Муад'Дибе, о том самом Муад'Дибе, который приказывал обтягивать боевые барабаны кожей врага. О Муад'Дибе, который простым мановением руки отмахнулся от всего, что было связано с его герцогским прошлым, от всех обычаев, законов и условностей, говоря лишь: «Я – Квисатц Хадерах, и этой причины довольно».
Принцесса Ирулан. «Арракис Пробуждающийся»
В вечер победы они с триумфом ввели Пауля Муад'Диба во дворец губернатора Арракина – тот самый дворец, который заняли Атрейдесы, придя на Дюну. Раббан недавно отремонтировал здание, и сражение его почти не затронуло, хотя горожане успели уже кое-что разграбить. Мебель в главном зале была перевернута и частью разбита.
Пауль быстрыми шагами вошел в зал через парадные двери, Гурни Халлек и Стилгар шли на шаг позади него. Их эскорт рассыпался по Большому залу и принялся приводить его в порядок, приготовляя место для Муад'Диба. Один взвод проверял дворец на предмет ловушек.
– Я помню, как мы с твоим отцом впервые вошли в этот зал, – проговорил Гурни. Он обвел взглядом потолочные балки и высокие узкие окна. – И тогда мне тут не понравилось, а уж теперь и подавно. Во всяком случае, в одной из наших пещер было бы намного безопаснее.
– Вот слова настоящего фримена, – заметил Стилгар, и холодная улыбка Муад'Диба не ускользнула от его внимания. – Может, все же передумаешь?
– Это место – символ, – строго сказал Пауль. – Тут жил Раббан. Заняв дворец, я всем показываю, что победил окончательно… Отправь людей осмотреть все здание, но пусть они ни к чему не прикасаются. Пусть только убедятся, что Харконнены не оставили тут своих людей или свои игрушки.
– Как прикажешь, – ответил Стилгар, но в его голосе прозвучало отчетливое недовольство; однако он, разумеется, подчинился.
Появившиеся связисты тут же принялись разворачивать свое оборудование у гигантского камина. Фримены, пополнившие поредевшие в битве ряды федайкинов, встали на часах вдоль стен зала. Слышалось бормотание, часовые подозрительно оглядывали диковинное для них помещение. Вдобавок это место слишком долго было логовом врага, чтобы можно было вот так просто прийти сюда и чувствовать его своим.
– Гурни, отправь эскорт за Чани и моей матерью, – распорядился Пауль. – Чани уже знает… о нашем сыне?
– Мы послали сообщение… милорд.
– Подателей из котловины уже вывели?
– Да. Буря уже почти прошла.
– Какой она нанесла ущерб?
– По оси – на посадочном поле и в складах на равнине – ущерб причинен весьма значительный, – ответил Гурни. – Как бурей, так и сражением.
– Надо полагать, все же не настолько значительный, чтобы нельзя было поправить за деньги.
– Если не считать жизни погибших… милорд, – поклонился Гурни, и в его голосе прозвучал упрек, словно Гурни спрашивал: Когда это было, чтобы Атрейдес думал прежде об имуществе, чем о людях?
Но Пауль был целиком сосредоточен на своем внутреннем зрении и разрывах в стене времени, которая все еще лежала на его пути. И сквозь каждый разрыв катился в его будущее ревущий джихад…
Он вздохнул, пересек зал, приметив кресло у противоположной стены. Это было кресло из столовой – может быть, когда-то в нем сидел отец. Впрочем, сейчас это было всего лишь кресло, предмет, на который можно было сесть, чтобы справиться с усталостью и скрыть ее от людей. Он уселся, оправил полы бурки, укрыв ноги, распустил дистикомб у горла.
– Император все еще сидит в своем разбитом корабле, – сказал Гурни.
– Ну и пусть пока сидит – подержите его там немного, – отмахнулся Пауль. – А Харконненов нашли?
– Еще не всех убитых осмотрели, милорд.
– Что ответили с кораблей? – Пауль дернул головой, указывая вверх.
– Пока ничего, милорд.
Пауль вздохнул, устало откинулся на спинку кресла и наконец сказал:
– Приведите мне какого-нибудь сардаукара из пленных. Надо отправить Императору послание – пора обсудить условия.
– Да, милорд.
Гурни повернулся, жестом подал сигнал одному из федайкинов, который тут же занял пост возле Пауля.
– Гурни, – прошептал Пауль, – с тех самых пор, как мы с тобой опять вместе, я не слышал еще от тебя ни одной цитаты, подходящей к случаю… – Он увидел, что Гурни напряженно сглотнул и его лицо закаменело.
– Если угодно, милорд… – проговорил Гурни, прочистил горло и произнес: – «И победа в день тот стала скорбью для всего народа; ибо услышали люди, как скорбит царь о сыне своем».
Пауль прикрыл глаза, вытесняя скорбь из сознания: ей придется подождать своего часа, как некогда ждала скорбь об отце. Сейчас же он был поглощен открытиями этого дня. О вероятностях будущего, о том, что в них теперь соединятся и его будущее, и будущее Алии. О скрытом в глубинах его сознания присутствии Алии…
И это было самое странное из всех проявлений его видения во времени. «Я встала на пути твоего будущего, – говорила Алия внутри, – чтобы лишь ты один мог слышать мои слова. Даже ты так не можешь, брат мой. Это хорошая игра, по-моему! И… да, знаешь, я убила нашего деда – выжившего из ума старого барона. Он почти и не почувствовал боли».
Затем – молчание. Внутренним зрением он ощутил ее уход из своего сознания.
– Муад'Диб!
Пауль открыл глаза, увидел черную бороду Стилгара, темные глаза, еще горевшие огнем битвы.
– Вы нашли тело старого барона, – сказал Пауль.
Стилгар опешил.
– Откуда ты знаешь? – прошептал он. – Мы только что нашли его труп в той огромной металлической штуке, которую соорудил Император!
Пауль оставил вопрос без ответа – он увидел, как возвращается Гурни, а с ним – два фримена, поддерживающих пленного сардаукара.
– Вот один из них, милорд, – сказал Гурни, знаком останавливая конвойных и сардаукара шагах в пяти от Пауля.
Пауль заметил, что глаза пленника словно остекленели – в них застыло пережитое потрясение. Через все лицо, от переносья до угла рта, тянулся синий кровоподтек. Это был блондин с классическими, точно высеченными из мрамора чертами лица, из тех, которые обычно занимали офицерские должности в Корпусе Сардаукаров. Впрочем, на его рваном мундире не было никаких знаков отличия, если не считать золотых мундирных пуговиц с императорской короной да полуоторванного галуна на лампасах.
– Это, по-моему, офицер, милорд, – сказал Халлек. Пауль кивнул:
– Я – герцог Пауль Атрейдес. Ты понимаешь это?
Сардаукар молча и неподвижно смотрел на него.
– Отвечай, – велел Пауль, – не то твой Император может умереть.
Сардаукар мигнул, судорожно сглотнул.
– Так кто я? – спросил Пауль.
– Вы – герцог Пауль Атрейдес, – хрипло ответил сардаукар.
Паулю он показался слишком уж покорным – но, с другой стороны, сардаукаров никогда не готовили к таким передрягам. Они не знали поражений – а привычка к одним лишь победам сама по себе может стать слабостью. Эту мысль он отложил – ее следовало обдумать как следует и внести соответствующие изменения в программу подготовки своих войск.
– Я хочу, чтобы ты передал Императору мое послание, – сказал Пауль. И заговорил, согласно древним формулам: – Я, Герцог из Великого Дома, правитель императорской крови, даю слово и клянусь, согласно Великой Конвенции: коль скоро Император и его люди сложат оружие и явятся ко мне сюда, то я стану сохранять их жизни, хотя бы ценой собственной жизни. – Пауль поднял левую руку с герцогским перстнем на пальце. – Клянусь этим знаком.
Сардаукар облизнул губы, взглянул на Гурни.
– Да, – сказал Пауль. – Кто, кроме Атрейдеса, мог бы требовать верности от Гурни Халлека и приказывать ему?
– Я доставлю ваше сообщение, – сказал сардаукар.
– Отведите его на наш передовой командный пункт и отправьте на корабль, – распорядился Пауль.
– Да, милорд. – Гурни сделал знак конвоирам, и все четверо вышли.
Пауль повернулся к Стилгару.
– Прибыли Чани и твоя мать, – сообщил тот. – Чани попросила некоторое время не беспокоить ее – она хочет побыть наедине со своим горем. Преподобная же Мать уединилась в «колдовской комнате»; причины тому я не знаю.
– Моя мать тоскует о планете, которую скорее всего больше не увидит, – сказал Пауль. – О мире, где вода падает с неба, а растения столь густы, что меж ними трудно пройти.
– Вода с неба… – шепотом повторил Стилгар.
В этот миг Пауль увидел, как Стилгар из гордого фрименского наиба на глазах превращается в создание Лисан аль-Гаиба, воплощающее преклонение и покорность. Этот могучий человек уменьшился в один миг – и на Пауля снова повеяло призрачным ветром джихада.
Я увидел, как друг становится почитателем…
Пауль вдруг ощутил резкий приступ одиночества… Он оглядел зал и впервые заметил, как замирают и тянутся к нему часовые, едва только он появляется среди них. Он почувствовал невидимое соперничество – каждый федайкин втайне надеялся, что Муад'Диб заметит и отличит его.
Муад'Диб, от которого исходит благословение, сказал он про себя, и это была самая горькая мысль в его жизни. Они чувствуют, что я должен взять трон, – подумал он. – Но они не могут понять, что я делаю это, единственно чтобы предотвратить джихад…
Стилгар кашлянул:
– Раббан тоже мертв…
Пауль только кивнул.
Часовые-федайкины справа от него расступились и стали «смирно», открыв проход для Джессики.
Она была в своей черной абе и шла той особой фрименской походкой, которая вызывала в памяти скольжение фримена по песку; но Пауль заметил, что сам дворец вернул ей что-то из ее прошлого, из времени, когда она была официальной наложницей правящего герцога. В ней вновь видна была прежняя властность, во всяком случае часть ее.
Джессика встала перед сидящим в кресле Паулем, взглянула на него сверху вниз. Она видела, как он устал и как старается скрыть свою усталость, – но не чувствовала сострадания. Она, казалось, была сейчас вообще не способна на какие-либо эмоции по отношению к сыну.
Войдя в Большой зал, Джессика удивленно подумала, почему он кажется ей каким-то не таким, каким она его запомнила. Он был чужим, словно она никогда не была здесь, никогда не проходила по нему со своим возлюбленным Лето, никогда не встречала здесь пьяного Дункана Айдахо – никогда, никогда, никогда…
Должно было бы существовать слово, антонимичное слову «адаб» – «воспоминание, приходящее само и требующее действий, самодостаточное и сильное», нужно слово, означающее воспоминания, отрицающие сами себя…
– Где Алия? – спросила она.
– На улице, конечно, – ответил Пауль. – Делает то же, что и все порядочные фрименские дети: добивает раненых врагов и отмечает их трупы для команд водосборщиков.
– Пауль!!!
– Но ты должна понять, что она это делает по доброте души, – объяснил он. – Не правда ли, странно, как мы порой не можем осознать скрытое единство доброты и жестокости?
Джессика свела брови, пораженная переменой в сыне. Неужели это сделала с ним смерть его ребенка? – подумала она, а вслух сказала:
– Люди рассказывают о тебе странные вещи, Пауль. Они говорят, что ты обладаешь всеми теми особыми способностями, о которых говорит легенда: от тебя-де ничего не скроешь, ты можешь видеть то, что не дано видеть другим…
– И гессеритка еще говорит о легендах? – усмехнулся он.
– Да, я порядком приложила к тебе руку, – признала Джессика. – Но ты не должен ожидать от меня, что…
– Как бы тебе понравилось прожить миллиарды миллиардов жизней? – спросил Пауль. – Вот тебе и материал для легенд! Подумай только обо всем этом опыте, о мудрости, которую опыт дает. Но мудрость закаляет любовь – и умеряет ее; и она придает новую форму ненависти. Как можно говорить о жестокости, не изведав всей глубины жестокости и доброты?.. Ты должна бы меня бояться, мама. Я – Квисатц Хадерах.
Джессика попыталась сглотнуть, но у нее пересохло в горле. Наконец она выговорила:
– Ты как-то отрицал, что ты Квисатц Хадерах…
Пауль покачал головой.
– Я больше ничего не могу отрицать. – Он посмотрел ей в глаза. – Сейчас придут Император и его люди. Я жду объявления с минуты на минуту. Будь возле меня. Я хочу, чтобы мы с тобой хорошенько их разглядели: с ними – моя будущая невеста.
– Пауль! – воскликнула Джессика. – Не совершай ошибку, которую сделал когда-то твой отец!
– Она принцесса, – объяснил Пауль. – И она – мой ключ к трону, и не более того. И никогда она не станет ничем большим. Ты говоришь – ошибка? Ты думаешь, из-за того, что я есть то, чем ты меня сделала, я не могу желать мести?
– Ты желаешь отомстить даже невинным? – спросила Джессика и подумала: «Он по крайней мере не должен повторить мои ошибки».
– Невинных нет больше, – отрезал Пауль.
– Скажи это Чани, – посоветовала Джессика и повела рукой в сторону прохода, ведущего во внутренние покои дворца.
Чани вошла в зал; по бокам от нее выступали два фрименских телохранителя, но она, казалось, не замечала их. Капюшон и шапочка дистикомба были отброшены назад, фильтр-маска отстегнут. Она неуверенной походкой подошла к Джессике и встала рядом.
Пауль увидел слезы на ее щеках: она отдает воду мертвому. Он почувствовал острый укол скорби – но это было так, словно он мог ощущать эту скорбь лишь через присутствие Чани.
– Он мертв, любимый, – проговорила Чани. – Наш сын мертв…
Пауль поднялся, стараясь ничем не показать свое отчаяние, коснулся щеки Чани, ощутив влагу на ней.
– Его не заменить, – сказал он, – но у нас еще будут сыновья. Это обещает тебе Усул!
Он мягко отстранил ее и жестом подозвал Стилгара.
– Слушаю, Муад'Диб, – сказал Стилгар.
– Они идут сюда с корабля – Император и его люди, – сказал Пауль. – Собери пленных в центре зала. Держать их в десяти метрах от меня, если я не прикажу иначе.
– Слушаюсь, Муад'Диб.
Стилгар повернулся. Пауль услыхал возбужденный шепот фрименов: «Видите? Он знал! Никто не говорил ему – а он знал!»
Теперь в самом деле можно было услышать шаги императорской свиты и один из маршей Корпуса Сардаукаров, который сопровождавшая своего повелителя дворцовая гвардия тихонько напевала себе под нос для поддержания духа. Гурни Халлек, сказав что-то Стилгару, подошел к Паулю со странным выражением в глазах.
Неужели я потеряю и его? – подумал Пауль. Потеряю, как потерял Стилгара, и друг станет поклонником, верующим?
– У них нет метательного оружия, – доложил Гурни. – Я лично проверил.
Он оглядел зал, заметил сделанные приготовления.
– Фейд-Раута Харконнен тоже с ними, – добавил он. – Не впускать?
– Пусть входит.
– Там еще люди Гильдии. Они требуют каких-то особых привилегий. Угрожают введением эмбарго против Арракиса. Я им сказал, что передам Муад'Дибу их требования.
– Пусть угрожают…
– Пауль! – прошептала сзади Джессика. – Это же Гильдия!
– Вот я сейчас у нее клыки и выдерну, – пообещал Пауль.
И он подумал о Гильдии. О силе, которая так долго специализировалась в одном деле, что стала в конце концов паразитом, не способным существовать самостоятельно. Они никогда не осмеливались поднять меч… а теперь были уже и не в состоянии сделать это. Они могли бы захватить Арракис, когда осознали опасность использования «просветляющего» меланжевого наркотика Гильд-навигаторами. Да, они могли пойти на это, пережить день своей славы – и погибнуть. Вместо этого они предпочли жить моментом – плавать в своих безбрежных межзвездных морях в надежде, что по смерти старого хозяина появится новый и они по-прежнему будут жить его соками… Гильд-навигаторы с их ограниченным даром предвидения совершили фатальную ошибку: они решили всегда держаться спокойного и безопасного курса. А такой курс неизменно ведет в болото застоя.
Что ж, пусть посмотрят на своего нового хозяина и прикинут, смогут ли паразитировать на нем.
– И еще там с ними старая Преподобная Мать Бене Гессерит которая утверждает, что она – старый друг твоей… вашей матери.
– У моей матери нет друзей в Бене Гессерит.
Гурни вновь оглядел Зал и склонился к самому уху Пауля:
– С ними Суфир Хават, милорд. Я не сумел переговорить с ним наедине, но он с помощью наших старых знаков передал мне, что работал на Харконненов, думая, что вы погибли. И он дал знать, что должен остаться пока с ними.
– И ты оставил Хавата с этими…
– Он сам так хотел… И я решил, что так будет лучше всего. Если… что-то не так, он все равно в пределах нашей досягаемости. Если же он по-прежнему верен нам – у нас есть пара ушей во вражеском лагере.
Пауль вспомнил о вероятностных линиях будущего, увиденных им в пророческих видениях. Среди них была и такая, где Суфир Хават нес на встречу с ним отравленную иглу – Император велел ему пустить это оружие в ход против «этого самозваного герцога»…
Стражи у входа разошлись, образовав короткий живой коридор, сверкающий копьями и клинками. В наступившей тишине был хорошо слышен посвист широких одежд и шорох песка, нанесенного с улицы в залы дворца.
Падишах-Император Шаддам IV шел первым. Его шлем бурсега где-то потерялся, и рыжие волосы торчали вовсе стороны точно перья – монарх не успел привести себя в порядок. Левый рукав мундира лопнул по внутреннему шву; на Императоре не было ни пояса, ни оружия – но величие по-прежнему окружало его, словно невидимый кокон силового поля, заставлявший всякого держаться на почтительном расстоянии.
Но копья фрименов опустились крест-накрест перед ним, остановив повелителя Галактики там, где приказал Пауль. Свита и спутники Императора столпились позади – мозаика ярких цветов и лиц с застывшим на них потрясением, озвученная лишь неуверенным шарканьем ног.
Пауль обежал взглядом эту группу – заметил женщин, пытавшихся скрыть следы слез, холуев и прихлебателей, явившихся на Арракис насладиться победой сардаукаров и празднествами – и онемевших теперь от поражения. Увидел птичьи глаза Преподобной Матери Гайи-Елены Мохийям, яростно сверкающие из-под черного капюшона, а подле старухи – худого, угрюмого Фейд-Рауту Харконнена.
Время выдало мне его лицо, подумал Пауль.
Затем он перевел взгляд дальше – там, позади Фейд-Рауты, его внимание привлекло подвижное лицо, напоминающее о ловкой, изящной, но хищной ласке. Лицо, которое он раньше ни разу не видел ни в пророческих снах, ни наяву. Но лицо, которое, казалось ему, он должен бы знать; лицо, в котором было что-то пугающее.
Почему я чувствую страх перед этим человеком?
Пауль склонился к матери и шепотом спросил:
– Кто это там, левее Преподобной Матери, – вон тот, опасный с виду?..
Джессика взглянула и вспомнила лицо, украшавшее досье из тех, что в архивах Дома Атрейдес относились почти к настольным книгам.
– Граф Фенринг, – тихо ответила она. – Тот самый, который занимал этот дворец перед нами. Генетический евнух… и убийца.
«Мальчик на побегушках у Императора», – вспомнил Пауль. И эта мысль была почти потрясением: самого Императора он не раз видел на бесчисленных ветвящихся путях, ведущих в будущее, но граф Фенринг ни разу не промелькнул в его пророческих видениях.
Тут же Паулю пришло в голову, что он множество раз видел в паутине вероятностных линий свое мертвое тело, но сам момент своей смерти – ни единого раза. Может быть, я не мог увидеть этого человека как раз потому, что это он убьет меня? – пришло ему в голову. И эта мысль пробудила самые дурные предчувствия.
Он заставил себя оторваться от Фенринга и перевел взгляд на оставшихся в живых сардаукаров, офицеров и рядовых; на лицах прославленных воинов Дома Гинац застыли горечь и отчаяние. Некоторые на миг задерживали его внимание: кое-кто из офицеров тайком озирался, пытаясь разобраться в том, какие меры безопасности приняты хозяином и нельзя ли, как-нибудь исхитрившись, превратить поражение в победу.
Наконец взгляд Пауля остановился на зеленоглазой блондинке с чеканными чертами высокородной патрицианки, излучающими поистине классическую надменность. Никаких признаков слез, никаких следов перенесенного поражения. Тут и спрашивать было нечего, Пауль сразу опознал ее – принцесса самых высоких королевских кровей, дочь Правящего Дома, Бене Гессерит, все всякого сомнения, получившая великолепную подготовку. Лицо, которое многое множество раз глядело на него из будущего: Ирулан.
Вот он – мой ключ.
По сбившейся толпе гостей-пленников прошло движение. Показалась знакомая фигура: Суфир Хават – знакомый шрам на пол-лица, испятнанные губы, морщины, сутулые плечи – знаки подошедшей старости, ослабившей тело бойца…
– Ага, вот и Хават, – негромко сказал Пауль. – Не держите его, Гурни.
– Милорд?.. – переспросил Гурни.
– Не держите его, – повторил Пауль. Гурни кивнул.
Копье фримена поднялось и опустилось за спиной неловко шагнувшего вперед Хавата. Покрытые сеткой склеротических жилок слезящиеся глаза изучали Пауля, оценивали его.
Пауль тоже сделал шаг навстречу – и сразу почувствовал напряженное ожидание среди людей Императора.
Хават посмотрел на Джессику.
– Леди Джессика, – проговорил он, – лишь сегодня узнал я, как был неправ и несправедлив к вам. Вам не нужно прощать меня…
Пауль ждал – но его мать молчала.
– Суфир, дружище, – сказал он, – сам видишь, я не поворачиваюсь спиной к двери!
– Во Вселенной слишком много дверей, – серьезно ответил Хават.
– Разве я не сын своего отца? – спросил Пауль.
– Скорее уж ты похож на отпрыска своего деда, – хриплым, стариковским голосом ответил Хават. – Что вся манера, что взгляд…
– Но я – сын своего отца, – возразил Пауль. – И вот я говорю тебе: ты можешь потребовать в уплату за долгие годы верной службы нашему Дому все, что ты только можешь пожелать. Все. Абсолютно все, Суфир. Тебе нужна моя жизнь, Суфир?.. Она твоя, бери. – Пауль шагнул вперед, не поднимая рук. Он видел, как понимание загорается в глазах Хавата.
Он понял, что я знаю об измене, подумал Пауль. И он понизил голос так, чтобы его слышал один лишь Хават:
– Суфир, я говорю правду. Если ты хочешь убить меня – рази…
– Все, чего я желал, мой герцог, – это лишь хоть раз вновь встать подле тебя, – промолвил Хават. И лишь в этот миг Пауль почувствовал, какое усилие требовалось старику, чтобы не упасть. Пауль подхватил Суфира под плечи, поддержал его, чувствуя, как дрожат мышцы под его ладонями.
– Тебе очень больно, друг мой? – спросил Пауль.
– Больно, мой герцог, – признался Хават. – Но мне теперь хорошо… – Он полуобернулся в объятиях Пауля, протянул руку в сторону Императора – ладонью вверх, показывая крохотную иглу, зажатую меж пальцев. – Видите, Ваше Величество? – воскликнул он. – Видите эту предательскую иглу? Да неужто вы хоть на миг подумали, что я, который отдал всю свою жизнь служению Дому Атрейдес, теперь дал бы ему меньше?!
Пауль пошатнулся – старик обмяк в его руках. Пауль узнал тяжесть смерти: в том нельзя было ошибиться, чувствуя, как обвисает безвольное, быстро тяжелеющее тело. Пауль бережно опустил Хавата на пол, выпрямился и жестом велел своей охране унести тело.
Пока его приказ выполнялся, мертвая тишина навалилась на зал.
Теперь на лице Императора появилось выражение страха. Он ждал смерти; ужас наполнил его глаза, никогда прежде не знавшие этой эмоции.
– Ваше Величество… – проговорил Пауль и заметил, как напряглось в изумленном внимании лицо принцессы. Его слова были произнесены так, как умели лишь знающие Путь Бене Гессерит, со сложными атоналями, наполнившие титулование бесконечным презрением. Действительно – настоящее гессеритское воспитание.
Император откашлялся и произнес:
– Быть может, мой уважаемый родич полагает, что держит теперь все в своих руках?.. Но большего заблуждения, право, быть не может. Вы же нарушили Конвенцию, применив ядерное оружие против…
– Против естественных деталей рельефа, – любезно объяснил Пауль. – Скалы преграждали мне путь – а я спешил на встречу с вами, Ваше Величество, – дабы получить от вас объяснения относительно некоторых ваших действий.
– В эту минуту, – холодно сказал Император, – на орбите Арракиса находится мощная армада – объединенная армада Великих Домов. И стоит мне сказать одно лишь слово, как…
– Ах да, – вспомнил Пауль, – чуть было не забыл о них… – Он поискал глазами в императорской свите, нашел двоих гильдиеров и негромко сказал в сторону, обращаясь к Гурни: – Это вот и есть агенты Гильдии – два жирных типа в сером?
– Да, милорд.
– Ага. Ну вы, оба, – палец Пауля уперся в гильдиеров, – быстро убирайтесь отсюда и передайте, чтобы этот ваш флот летел восвояси. Засим будете ждать моего разрешения, прежде чем…
– Гильдия не подчиняется твоим приказам! – рявкнул более высокий гильдиер. Он и его товарищ протолкались к барьеру из копий – по кивку Пауля эти копья поднялись. Двое в сером выступили за кольцо охраны, высокий поднял руку и объявил: – Я полагаю, вы заработали эмбарго своим…
– Если я услышу от любого из вас еще хоть одну глупость, – ледяным голосом сказал Пауль, – я отдам приказ, который остановит добычу Пряности на Арракисе… навсегда.
– Вы с ума сошли?! – проговорил, отступая, потрясенный гильдиер.
– Стало быть, вы понимаете, что я в состоянии осуществить эту угрозу? – спросил Пауль.
Гильдиер несколько мгновений смотрел в пространство, наконец он встряхнулся и ответил:
– Да, вы в состоянии это сделать… но вы не должны.
– А-а-ахх… – протянул Пауль и кивнул: – Вы ведь оба – Гильд-навигаторы, не так ли?
– Да!
Низенький гильдиер проговорил:
– Вы тогда ослепите и себя самого – а нас всех обречете на медленную смерть. Да вы представляете себе, что это такое – лишиться Пряности, когда привычка приобретена?
– Око, взирающее в будущее и выбирающее верный курс, закроется навеки, – задумчиво произнес Пауль. – Гильдия погибнет. Человечество превратится в крохотные изолированные общины – островки в океане пустоты… Знаете, а ведь я мог бы сделать это реальностью из простой прихоти… или, скажем, от скуки.
– Может быть, обсудим этот вопрос наедине, – поспешно предложил высокий гильдиер. – Я уверен, что мы в состоянии найти компромисс, который…
– Передайте своим людям на орбите, – перебил Пауль, – пусть убираются. Мне надоели эти бессмысленные препирательства. Так вот: если флот немедленно не покинет орбиту Арракиса, нам просто не о чем будет говорить… – Он кивнул на своих связистов у стены. – Можете воспользоваться нашей аппаратурой.
– Но сначала мы должны обсудить это! – запротестовал высокий. – Не можем же мы просто…
– Выполняйте! – рявкнул Пауль. – Власть уничтожить нечто есть подлинный и абсолютный контроль над ним… Ты же признал, что я обладаю такой властью. Поэтому мы не станем ничего обсуждать, и я не собираюсь идти на какие-либо компромиссы. Вы будете исполнять то, что я велю, – или испытаете немедленные последствия неповиновения.
– Он сделает это!.. – пробормотал низенький гильдиер. И Пауль увидел, как ужас объял обоих.
Агенты Гильдии медленно пошли к аппаратуре связи.
– Они подчинятся? – негромко спросил Гурни.
– Они способны видеть будущее, хотя и очень ограниченно – только прямо перед собой, – ответил Пауль. – И глядя вперед, видят лишь глухую стену, которая встанет перед ними в случае – неповиновения. И каждый Гильд-навигатор в каждом из кораблей над нами видит ту же стену… Они подчинятся.
Пауль обернулся к Императору:
– Когда вам позволили занять трон вашего отца, единственным условием было, чтобы поток Пряности не иссякал. Вы обманули их ожидания, Ваше Величество. Вы догадываетесь о последствиях?..
– Мне никто не позволял занять…
– Хватит валять дурака! – рявкнул Пауль. – Гильдия – та же деревня на реке: им нужна вода, но они могут лишь взять из реки столько, сколько в состоянии потребить, и не больше; перегородить реку и полностью контролировать ее они не могут – тогда все заметят, что они берут у реки, и рано или поздно это приведет к катастрофе. Поток Пряности – вот река Гильдии, а плотину на ней возвел я. Но такую плотину, какую нельзя разрушить, не уничтожив реку.
Император растерянно провел рукой по рыжим волосам, посмотрел на спины гильдиеров.
– Даже ваша Правдовидица, ваша гессеритка – и та трепещет, – сказал Пауль. – Есть множество других ядов, пригодных для дел Преподобных Матерей, но – после того, как в игру включаются Пряность и меланжевый ликер, – все они теряют силу.
Старуха плотнее запахнула свои бесформенные черные одежды и выбралась из толпы к самому частоколу федайкинских копий.
– Приветствую Преподобную Мать Гайю-Елену Мохийям, – проговорил Пауль. – Давно же мы не встречались – помните Каладан?
Та посмотрела мимо него на его мать:
– Да, Джессика, я вижу, что твой сын – это и вправду Он. За это тебе простится даже твоя мерзостная дочь.
Пауль подавил приступ холодной ярости и внешне спокойно одернул старуху:
– У тебя нет и никогда не было права прощать что-либо моей матери!
Старуха вперила в него глаза, встретив жесткий взгляд.
– Что ж, попробуй на мне свои трюки, старая ведьма! – сказал Пауль. – Ну, где твой гом джаббар? Попытайся взглянуть туда, куда ты не осмеливаешься смотреть, – и ты увидишь там меня! Я буду смотреть на тебя оттуда.
Старуха опустила глаза.
– Или тебе нечего мне сказать? – сурово спросил Пауль.
– Я ведь первой засвидетельствовала, что ты человек, – пробормотала она. – Не забудь этого… не запачкай память об этом…
Пауль возвысил голос:
– Посмотрите на нее, друзья! Вот перед вами Преподобная Мать Бене Гессерит, терпеливая в долгом деле. Она и ее сестры ждали – ждали девяносто поколений, чтобы гены сложились в должную комбинацию, которая в сочетании с определенными условиями породила бы того единственного человека, вокруг которого строились их планы… Смотрите, смотрите! Теперь она знает – девяносто соитий породили этого человека. И вот он – я… однако… я… никогда… не стану… делать… того, что нужно ей!
– Джессика! – завопила старуха. – Вели ему замолчать!
– Сама вели, попробуй, – ответила Джессика. Пауль бросил на старую Преподобную Мать яростный взгляд.
– За ту роль, которую ты сыграла во всем этом, – сказал он, – я бы охотно велел тебя удавить… И ты никак мне не помешала бы! – добавил он резко, видя, как она закаменела от ярости. – Но, по-моему, куда лучшим наказанием будет, если я оставлю тебя доживать твои годы без возможности коснуться меня или хоть в чем-то склонить на выполнение ваших планов!..
– Джессика, что ты наделала?! – простонала старая Правдовидица.
– В одном вам не откажешь, – продолжал Пауль. – Вы увидели часть того, что необходимо расе… но как плохо увидели вы это! Вы думаете контролировать генетику расы скрещиванием и отбором немногих «лучших», согласно вашему «основному плану»! Как же мало вы понимаете…
– Ты не смеешь говорить о подобных вещах! – прошипела старуха.
– Молчать! – рявкнул Пауль, и это короткое слово, казалось, материализовалось в нечто плотное, метнувшееся в воздухе от него к Преподобной Матери, и это «нечто» было послушно воле Пауля.
Старуха отшатнулась, почти упав на руки стоявших позади. Ее лицо потеряло всякое выражение и побелело от силы полученного психического удара.
– Джессика, – прошипела она. – Джессика…
– Я запомнил твой гом джаббар, – сказал Пауль. – Помни и ты: одним лишь словом я могу убить тебя!
Фримены в зале понимающе переглянулись. Разве не говорила легенда: «И слово его будет нести смерть и гибель вечную всякому, кто пойдет против дела праведных»?
Теперь Пауль повернулся к высокой принцессе, стоящей подле своего венценосного отца. Не сводя с нее взгляда, он обратился к Императору:
– Ваше Величество, мы с вами оба знаем выход из создавшейся ситуации…
Император метнул взгляд на дочь и воззрился на Пауля.
– И ты смеешь?.. Ты! Авантюрист без рода и племени, никто, выскочка из дикой…
– Вы уже признали меня своим «уважаемым родичем»… Так что довольно вздора.
– Я твой государь, – напомнил Император.
Пауль взглянул на гильдиеров – те стояли теперь у передатчика лицом к нему. Один из них кивнул Паулю.
– Я ведь могу и заставить, – заметил Пауль.
– Но ты… вы… не осмелитесь! – как-то скрежещуще сказал Император.
Пауль только молча смотрел на него.
Принцесса коснулась руки отца.
– Отец, – проговорила она шелковисто-мягким, успокаивающим голосом.
– Не пробуй на мне свои штучки, – буркнул Император и посмотрел на нее. – Тебе не нужно делать это, дочь. У нас есть еще ресурсы, которые…
– Но этот человек достоин быть твоим сыном, – сказала принцесса.
Старая Преподобная Мать, к которой вернулось самообладание, низко склонилась к Императору и зашептала на ухо.
– Она просит за тебя, – заметила Джессика. Пауль все смотрел на золотоволосую принцессу. Тихо он спросил у матери:
– Это ведь Ирулан, старшая, да?
– Да.
Чани приблизилась к Паулю с другой стороны, спросила:
– Ты хочешь, чтобы я ушла, Муад'Диб?
Он взглянул на нее:
– Ушла? Я больше никогда не отпущу тебя от себя.
– Но… нас ничто не связывает… больше.
Несколько долгих мгновений он смотрел на нее… наконец сказал:
– Всегда говори мне только правду, моя Сихайя. – Она хотела ответить, но он приложил палец к ее губам. – То, что нас связывает, никогда и никому не порвать, – прошептал он. – А теперь, прошу, смотри внимательно – я хочу после увидеть все твоими глазами.
Все это время Император и его Правдовидица тихо, но горячо спорили о чем-то. Пауль обратился к матери:
– Она напоминает ему, что в их соглашение входило посадить на трон дочь Бене Гессерит и они готовили к этому именно Ирулан.
– Они так планировали? – удивилась Джессика.
– А разве это не очевидно? – пожал плечами Пауль.
– Я-то вижу это, – фыркнула Джессика. – И мой вопрос должен был только напомнить тебе, что не тебе учить меня тому что ты узнал от меня же!
Пауль искоса глянул на нее, заметил холодную улыбку на ее губах и отвернулся.
Гурни Халлек склонился между ними:
– Позвольте напомнить, милорд… в этой компании есть один из Харконненов. – Он кивнул на темноволосого Фейд-Рауту, прижатого к барьеру из копий. – Вон, видите, тот косоглазый, слева. В жизни не видел более злодейской рожи! А ведь вы обещали мне как-то…
– Спасибо, Гурни, – кивнул Пауль.
– Это на-барон… то есть теперь, когда старый Харконнен умер, уже барон, – добавил Гурни. – И он вполне сойдет для меня…
– А ты с ним справишься, Гурни?
– Милорд шутить изволит!..
– Пожалуй, Император уже достаточно долго спорит со старой ведьмой – как думаешь, мать?
– Вполне, – кивнула та.
Пауль громко обратился к Императору:
– Ваше Величество, мне кажется, среди ваших людей есть Харконнен?
Император повернулся к нему с поистине королевским высокомерием.
– Я полагал, что мое окружение находится под защитой вашего слова, герцог, – произнес он.
– Я хотел лишь уточнить, – ответил Пауль. – Мне интересно, входит ли Харконнен официально в вашу свиту или же из трусости прячется за ее спины?
Император улыбнулся, словно прикидывая что-то.
– Всякий, допущенный к моей особе, становится членом моей свиты.
– Итак, у вас есть герцогское слово, – подтвердил Пауль, – но Муад'Диб – это дело совсем другое. Он может и не согласиться с вашим определением свиты… Дело в том, что мой друг Гурни Халлек хотел бы убить одного их Харконненов. И если он…
– Канли! – крикнул Фейд-Раута, наваливаясь на охрану. – Это твой отец объявил эту вендетту, Атрейдес! Ты называешь меня трусом, а сам прячешься за своих женщин и хочешь выставить против меня своего слугу!
Старая Правдовидица начала было шептать что-то на ухо Императору, но тот оттолкнул ее:
– Канли, вот как? У канли есть свои, и весьма строгие, правила!
– Пауль, прекрати это! – сказала Джессика.
– Милорд, – взмолился Гурни, – вы же обещали мне, что придет день и я отомщу Харконненам!
– Ты уже отомстил им сегодня, – возразил Пауль, чувствуя охватывающую его отрешенность. Он откинул капюшон, сбросил бурнус и передал его матери вместе с поясом и крисом; принялся расстегивать дистикомб. Вся Вселенная сошлась в фокусе на этой точке и этой минуте.
– Это излишне, Пауль, – сказал Джессика. – Есть и более простые способы…
Пауль стянул дистикомб, вытянул крис из ножен в руках матери.
– Знаю, – спокойно ответил он. – Яд, асассин… любое из добрых старых средств.
– Но вы обещали мне Харконнена! – прошипел Гурни, и Пауль увидел бешенство в глазах старика и то, как набух и натянулся шрам от чернильника. – Вы должны мне его, милорд.
– Разве ты пострадал от них больше, чем я? – спросил Пауль.
– Моя сестра, – прохрипел Гурни. – Годы, которые я провел в рабстве…
– Мой отец, – ответил Пауль. – Мои добрые друзья и соратники. Суфир Хават и Дункан Айдахо, годы в изгнании – без титула, без помощи… и еще: теперь это уже канли, и ты не хуже меня знаешь законы вендетты.
Плечи Халлека поникли.
– Милорд, если эта свинья… он же не более чем скотина, которую вы бы просто пнули ногой, прогоняя с дороги, и затем сменили бы оскверненную обувь… Считайте меня палачом, если иначе нельзя, позвольте мне сделать это – но только сами не…
– Муад'Дибу не нужно делать этого, – согласилась Чани.
Он взглянул на нее и увидел страх в ее глазах.
– Но герцог Пауль Атрейдес должен сделать это, – сказал он.
– Это же харконненская скотина! – прохрипел Гурни. Пауль мгновение колебался – не открыть ли ему, что и он тоже имеет Харконненов среди своих предков. Но наткнулся на жесткий взгляд матери и сказал только:
– Однако это существо, кем бы оно ни было, имеет внешность человека и, следовательно, достойно какого-то человеческого отношения.
Гурни скрипнул зубами:
– Если он хотя бы пальцем…
– Прошу тебя, держись в стороне, – сказал Пауль, взвесил крис на ладони и осторожно отодвинул Гурни с дороги.
– Гурни! – Джессика коснулась руки Халлека. – В таком настроении он похож на своего деда. Не мешай ему – это единственное, чем ты можешь ему помочь. (И подумала: Великая Мать! Какая ирония судьбы!)
Император изучал Фейд-Рауту: массивные плечи, крепкие мышцы… Повернулся к Паулю – по-юношески стройный, худощавый, гибкий, тело не такое – иссушенное, как у жителей Арракиса, но ребра хоть пересчитывай, бедра узкие, под кожей – ни капли жира, так что видно каждое движение мышц.
Джессика склонилась к Паулю и сказала – так, чтобы слышал он один:
– Одно слово, сын… Иногда Бене Гессерит особым образом обрабатывают опасных людей, внедряя в их подсознание кодовое слово при помощи обычных методов стимулирования-наказания. Чаще всего это слово – «урошнор». Если и этого готовили так же – а я почти уверена в этом, – то, стоит ему услышать это слово и его мускулатура расслабится, тогда…
– Не желаю никаких особых преимуществ над этим, – отрезал Пауль. – Дай мне пройти.
Гурни обратился к Джессике:
– Не пойму, зачем ему это? Уж не хочет ли, чтобы его убили и так сделаться мучеником и жертвой? Может, эти фрименские предрассудки вконец затуманили его разум?..
Джессика спрягала лицо в ладонях: она и сама не могла понять, почему Пауль так повел себя. Она чуяла витающую в воздухе смерть и догадывалась, что преображенный Пауль вполне способен и на такое… Все в ней поднялось на защиту сына, но сделать она ничего не могла.
– Так что, предрассудки все-таки? – настаивал Гурни.
– Молчи, – одернула его Джессика. – Молчи и молись.
Лица Императора коснулась мимолетная улыбка.
– Если Фейд-Раута… член моей свиты… согласен, – промолвил он, – я освобождаю его от всех и всяких ограничений и предоставляю ему самому решать, как поступать. – Он повел рукой в сторону федайкинов. – У кого-то из вашего сброда сейчас мой пояс и короткий меч. Если Фейд-Раута желает, он может сразиться с вами моим клинком…
– Желаю, – отозвался Фейд-Раута, и Пауль увидел на его лице нескрываемую злобную радость.
Он чересчур самоуверен. Это преимущество я могу принять…
– Подать меч Императора! – скомандовал Пауль. – Положите его на пол вон там… – Он показал ногой. – Отодвиньте весь этот императоров сброд к стене – дайте место Харконнену…
Замелькали одежды, зашуршали шаги, зазвучали негромкие команды и протестующие возгласы – федайкины бросились исполнять приказ. Гильдиеры остались стоять у аппаратуры связи – они хмурились в явной нерешительности.
Они привыкли смотреть в будущее, подумал Пауль. А в этом месте ив этом времени они слепы… как и я.
И он взглянул туда, где дули ветры времени, взглянул и увидел вихрь; и око этой бури, центр ее, было именно здесь и теперь. Все, даже самые крошечные возможности обхода были закрыты; здесь лежал, готовый родиться, джихад; здесь таилось сознание расы, которое некогда он ощущал как собственное ужасное предназначение. Здесь было довольно причин, чтобы призвать Квисатц Хадераха или Лисан аль-Гаиба или даже обратиться к половинчатым, колченогим планам Бене Гессерит… Человеческая раса осознала, что впала в спячку, увидела, что застой затянул ее, и стремилась теперь навстречу буре, зная, что она перетрясет и перемешает застоявшиеся гены и позволит выжить лишь сильным, родившимся от удачных комбинаций… В этот миг все человечество было словно единым организмом, охваченным почти сексуальным жаром – жаром, перед которым не могли бы устоять никакие преграды.
И Пауль увидел, как жалки и беспомощны были любые его потуги изменить хоть что-то. Он-то надеялся побороть джихад внутри себя – но джихад неминуем. Даже и без него ринутся с Арракиса его легионы. Все, что им требуется, – легенда, а он уже стал легендой. Он указал им путь, он дал им оружие, которое сделало их сильнее даже самой Гильдии – Гильдия не могла существовать без Пряности…
Его охватила горечь поражения. И сквозь отчаяние он увидел, что Фейд-Раута уже освобождается от рваного мундира, оставшись в фехтовальных шортах с широким кольчужным поясом.
Вот он, кульминационный пункт. Здесь, сейчас, после этой битвы разойдутся тучи, закрывающие будущее. Разойдутся, озаренные лучами славы… Если я погибну здесь – они скажут, что я принес себя в жертву, чтобы мой дух повел их. Если же я уцелею – скажут, что никто и ничто, не может противостоять Муад'Дибу.
– Готов ли Атрейдес? – вопросил Фейд-Раута, согласно древнему ритуалу канли.
Но Пауль предпочел ответить ему по-фрименски:
– Да треснет и расщепится твой клинок! – и ткнул в меч Императора на полу, жестом предлагая противнику подойти и взять его.
Не отводя глаз от Пауля, Фейд-Раута подобрал меч – вернее, большой нож, – взвесил его в руке, чтобы примериться к весу и балансировке. В нем бурлило волнение. Вот схватка, о которой он мечтал: мужчина против мужчины, умение против умения, и никаких щитов! Он уже видел перед собой дорогу к власти. Император наверняка вознаградит того, кто прикончит беспокойного смутьяна герцога! Может быть, наградой станет эта его гордячка-дочь и какая-то доля власти. А герцог, деревенщина, авантюрист с задворок Галактики, уж конечно, не соперник Харконнену, обученному тысячам уловок и приемов в тысячах же боев на гладиаторской арене. А этот мужлан, разумеется, и не догадывается, что в бою его встретит не только нож.
Ну-ка, посмотрим, спасешься ли ты от яда! – весело подумал Фейд-Раута. Он отсалютовал Паулю императорским клинком и произнес:
– Готовься к смерти, глупец!
– Начнем, кузен? – спросил Пауль и мягко, по-кошачьи, двинулся вперед, не отводя взгляда от клинка противника. Он шел, пригнувшись в низкой стойке, и молочно-белый крис казался продолжением его руки.
Они кружили подле друг друга, и под босыми ногами шуршал песок на каменном полу.
– Ах, как ты чудно танцуешь, – издевательски произнес Фейд-Раута.
Он болтлив, подумал Пауль. Еще одна слабость. Перед молчащим противником он начинает нервничать.
– Надеюсь, ты получил отпущение грехов? – усмехнулся Фейд-Раута.
Но Пауль по-прежнему кружил в полном молчании.
А старая Преподобная Мать, наблюдавшая, за поединком от стены, куда согнали императорскую свиту, чувствовала, как ее трясет. Юный Атрейдес назвал Харконнена «кузен» – это могло значить лишь одно: он знал об их родстве. Это как раз понять несложно, он же Квисатц Хадерах… Но эти слова приковали ее внимание к тому единственному обстоятельству, которое имело сейчас для нее значение.
Могла погибнуть вся генетическая программа Бене Гессерит!
Она увидела часть того, что видел Пауль: Фейд-Раута может убить, но не победить. Но была и вторая мысль, которая едва не свалила ее с ног. В смертельном поединке – возможно, в поединке, который закончится гибелью обоих, – сошлись двое, бывшие конечными звеньями в долгой и дорогой программе. И если погибнут оба – останется лишь бастард, незаконнорожденная дочь Фейд-Рауты, еще совсем младенец, и эта мерзостная Алия, ребенок-монстр…
– А то, может, у вас тут есть только дикие языческие обряды? – язвительно спросил Фейд-Раута. – Хочешь, Правдовидица Императора приготовит твой дух к дальнему пути?
Пауль только улыбнулся. Он был полностью наготове, вытеснив все посторонние мысли, и крадучись шел вправо.
Фейд-Раута прыгнул, сделав выпад правой рукой, – но в момент прыжка клинок, сверкнув в воздухе, мгновенно перелетел в левую руку.
Пауль легко ушел от удара, заметив небольшое замедление, характерное для привычки сражаться с силовым щитом. Правда, привычка к щиту сказывалась не так сильно, как со многими другими бойцами: видимо, Фейд-Рауте уже приходилось иметь дело с лишенными щита противниками.
– Атрейдес так и будет бегать или наконец начнет драться? – спросил Фейд-Раута.
Пауль, не отвечая, возобновил кружение по залу. Он вспомнил слова, сказанные когда-то Дунканом Айдахо в фехтовальном зале на Каладане: Первые моменты боя изучай противника. Так ты, конечно, можешь потерять возможность быстрой победы – но изучение противника есть залог успеха. Поэтому не жалей времени на изучение противника – будешь увереннее.
– Думаешь, эти танцы продлят тебе жизнь? – ухмыльнулся Фейд-Раута. – Ну-ну!
Он остановился и выпрямился.
Пауль увидел уже достаточно для предварительной оценки противника. Фейд-Раута шагнул влево, открыв правое бедро, словно обшитые кольчугой короткие фехтовальные брюки могли закрыть его бок целиком. Это было движение человека, привыкшего к щиту и к клинку в каждой руке.
Или же… – Пауль на мгновение заколебался, – эти брюки-были не тем, чем казались.
Слишком уж уверенным выглядел Харконнен – а ведь его противник еще сегодня возглавлял войска, наголову разгромившие легионы сардаукаров…
Фейд-Раута заметил это колебание и осклабился:
– К чему оттягивать неизбежное? Ты только немного задержишь меня, но не помешаешь вступить в законное владение этим комком грязи, Арракисом!
Если это действительно пружинная игла, – то хитро запрятана, думал Пауль. Брюки кажутся совершенно целыми…
– Почему ты молчишь? – спросил Фейд-Раута. Пауль продолжил движение по кругу. Он позволил себе холодно улыбнуться, услышав нотки неуверенности в голосе противника, – молчание начинало действовать Фейд-Рауте на нервы.
– Улыбаешься, да? – проговорил Фейд-Раута и, не договорив, снова прыгнул.
Пауль, ожидавший небольшой задержки удара, едва не пропустил его. Клинок обрушился на него сверху вниз и оцарапал его левую руку. Усилием воли он подавил боль – значит, понял он, предыдущая задержка была лишь трюком. Да, соперник оказался сильнее, чем он ожидал.
Предстоит столкнуться с хитростями внутри хитростей, скрытых хитростями…
– Это твой же Суфир Хават меня кое-чему научил, – похвастался Фейд-Раута. – Ему я обязан тем, что первым пустил тебе кровь… Жаль, что старый дурак не дожил до этого мига, верно?
А Пауль вспомнил слова Айдахо: «Ожидай лишь того, что можно встретить в бою. Тогда ничто не захватит тебя врасплох».
И оба вновь закружили в низкой стойке, настороженно следя друг за другом.
Пауль заметил, что его противник вновь оживился. С чего бы это? Неужели эта царапина так много значит для Фейд-Рауты? Разве что на ней яд, но откуда? Ведь его люди тщательно осмотрели и проверили ядоискателем клинок. Они слишком хорошо знали свое дело, чтобы упустить настолько очевидную вещь…
– Слушай-ка, – вновь заговорил Фейд-Раута. – Кто тебе та женщина, с которой ты говорил? Ну, та малышка? Твоя цыпочка, а? Как ты думаешь, а моего внимания она заслуживает?
Пауль молчал – внутренним зрением он исследовал рану и кровь, коснувшуюся лезвия. Он сразу обнаружил следы снотворного – наркотик был, конечно, занесен клинком Императора. Приказал телу изменить метаболизм и перестроить молекулы наркотика, но… Они приготовили клинок со снотворным… Снотворное! Ядоискатель на него не реагирует, но такой штуки достаточно, чтобы замедлить мышечную реакцию. Да, поистине у его врагов были наготове планы внутри планов и внутри других планов – сплошь коварство!
Фейд-Раута опять прыгнул, ударил с лета.
Пауль с застывшей улыбкой сделал чуть замедленный выпад, словно наркотик начал действовать, но в последний миг он сделал резкий нырок и встретил руку Фейд-Рауты острием криса.
Фейд-Раута ушел в сторону, перебросил оружие в левую руку. Но побледневшая на скулах кожа выдала его боль.
Пусть теперь и он поволнуется, подумал Пауль. Пусть подумает о яде..
– Предательство! – крикнул Фейд-Раута. – Он отравил меня! Я чувствую яд в руке!
Пауль впервые за время поединка ответил ему:
– Всего лишь капелька кислоты. Плата за наркотик на императорском клинке.
Фейд-Раута овладел собой и ответил такой же холодной улыбкой, левой рукой взмахнул клинком в шутовском салюте. Но его глаза сверкали яростью.
Пауль перебросил крис в левую руку, чтобы правильно повернуться к противнику. И они вновь закружили по залу.
Фейд-Раута начал понемногу приближаться к Паулю. Он высоко держал свой нож; в раскосых глазах и в том, как он стиснул челюсти, читалось озлобление. Он ударил вправо-вниз, и оба соперника сошлись в ближнем бою, клинок к клинку.
Пауль, остерегаясь правого бедра Фейд-Рауты, где, как он подозревал, была скрыта отравленная пружинная игла, заставил Фейд-Рауту развернуться левым боком. И почти пропустил иглу, которая выскочила из-под пояса. Только движение корпуса Фейд-Рауты предупредило его, и острие не достало до тела всего какой-нибудь миллиметр.
На левом бедре!
Да, коварство в коварстве внутри коварства, напомнил себе Пауль. Используя навыки, развитые подготовкой Бене Гессерит, он прогнулся пытаясь обмануть Фейд-Рауту, но из-за необходимости все время уклоняться от иглы на бедре противника потерял равновесие, оступился и в следующий миг оказался на полу, а Фейд-Раута навалился на него.
– Видел, что на моем бедре? – шепнул ему Фейд-Раута. – Это твоя смерть… глупец!
И он стал поворачиваться, подводя иглу.
– Эта штука парализует твои мышцы, а мой нож докончит дело! – объяснил он. – И никто ничего не обнаружит!
Пауль напрягся. Он слышал, как в глубинах его мозга бесчисленные предки кричат, приказывая ему произнести кодовое слово – остановить Фейд-Рауту и спасти себя.
– Я не сделаю этого! – выдохнул он.
Фейд-Раута удивленно замер – на какую-то долю секунды. Но ее было довольно, чтобы Пауль заметил плохо уравновешенное напряжение в мышцах ног противника, – и в следующий миг они поменялись местами. Теперь Фейд-Раута оказался под ним, задрав только правую ногу, и не мог повернуться, потому что игла на левом бедре засела в полу.
Пауль высвободил левую руку – собственная кровь помогла ему, сделав руку скользкой. Нанес удар крисом снизу под челюсть Фейд-Рауте. Клинок вошел в мозг – Фейд-Раута дернулся и обмяк, но лег не навзничь, а вполоборота – игла, застрявшая в полу, все еще удерживала его.
Глубоко дыша, чтобы успокоиться, Пауль оттолкнулся от трупа и поднялся на ноги. Он встал над мертвым телом с крисом в руке и нарочито медленно перевел взгляд на Императора, стоявшего у противоположной стены.
– Ну вот, Ваше Величество, – произнес Пауль. – Еще одним человеком меньше в вашем войске. Хотите еще поиграть словами, притворяться и высокомерничать? Или обсудим то, чему должно случиться? Короче говоря: ваша дочь выходит за меня и Дому Атрейдес тем самым открывается дорога к трону.
Император повернулся, посмотрел на графа Фенринга. Серые глаза встретились с зелеными. Эти двое так давно и хорошо знали друг друга, что одного взгляда им было достаточно.
Убей этого выскочку, хотел сказать Император. Да, этот Атрейдес молод и находчив, но он также устал и в любом случае не соперник тебе. Вызови его… ты знаешь, как это делается. Убей его.
Фенринг медленно перевел взгляд на Пауля.
– Сделай это, – прошипел Император.
Граф смотрел на Пауля и видел его так, как учила его пользоваться зрением его леди Марго, – по-гессеритски. Он видел тайну и скрытое пока величие юного Атрейдеса.
«Да, я мог бы убить его», – сказал себе граф. И он знал, что это было правдой.
Но что-то остановило графа, и он только мельком подумал о своих преимуществах – скрытности, хитрости – и о том, что его побуждения были не ведомы никому.
Пауль воспринял часть всего этого через бурлящие вихри времени и понял наконец, почему никогда не видел Фенринга на вероятностных линиях будущего. Фенринг был одним из тех, кто мог бы стать, но так и не стал Квисатц Хадерахом. Почти Квисатц Хадерах, искалеченный ошибкой в генетической структуре. Евнух, чей талант целиком ушел на скрытность и хитрость… Пауль ощутил глубокое сострадание к графу. Это было первое братское чувство за всю его жизнь…
Фенринг, уловивший чувства Пауля, произнес:
– Я вынужден отказаться, Ваше Величество.
Шаддама IV охватила ярость. Он, раздвинув свиту, подошел к Фенрингу и с размаху ударил его в челюсть. Лицо графа потемнело от прилившей крови. Он посмотрел прямо в глаза Императору и нарочито невыразительным голосом проговорил:
– Мы были друзьями, Ваше Величество. И только ради этой дружбы я забуду о том, что вы ударили меня.
Пауль кашлянул.
– Так мы говорили о троне, Ваше Величество, – напомнил он.
Император обернулся.
– Трон мой! – рявкнул он.
– Я предоставлю вам трон на Салусе Секундус, – сказал Пауль.
– Я сложил оружие и пришел сюда, доверившись вашему слову! – закричал Император – А вы осмеливаетесь угрожать.
– Вы в безопасности рядом со мной, – сказал Пауль. – Атрейдес обещал это вам. Но Муад'Диб приговаривает вас к изгнанию на вашу тюремную планету… впрочем, не страшитесь, Ваше Величество: я приложу все имеющиеся в моем распоряжении силы, чтобы сделать Салусу Секундус удобнее. Поверьте, она станет планетой-садом, мягкой и уютной.
Поняв скрытое значение слов Пауля, Император вперил в Пауля яростный взор.
– Ну вот, теперь мы видим истинные мотивы…
– Видим, – согласился Пауль.
– А что Арракис? – поинтересовался, раздувая ноздри, Император. – Еще одна планета-сад, мягкая и уютная?
– Муад'Диб дал слово фрименам, – ответил Пауль. – Здесь потекут под открытым небом воды и зазеленеют оазисы, обильно дарящие плодами. Но, конечно, мы не забудем и о Пряности… Поэтому на Арракисе всегда будет существовать Пустыня… и яростные бури, и тяготы, закаляющие человека, мужа и воина. У нас, фрименов, есть пословица: «Бог создал Арракис для укрепления верных». Нельзя же идти против воли Божьей!
Старая Правдовидица, Преподобная Мать Гайя-Елена Мохийям, по-своему прочла скрытый смысл слов Пауля. Она увидела джихад и воскликнула:
– Ты не можешь напустить этих людей на Галактику!..
– Вспомни-ка лучше сардаукаров, – ответил Пауль. – Те, конечно, были просто миротворцы…
– Но ты не можешь… – прошептала она.
– Ты же Правдовидица, – усмехнулся Пауль. – Так обрати взор на собственные слова…
Он посмотрел на принцессу и снова на Императора.
– Так что лучше вам не тянуть, Ваше Величество. Император потрясенно взглянул на дочь. Та коснулась руки отца и мягко сказала:
– К этому ведь меня и готовили, отец.
Тот только глубоко вздохнул.
– Делать нечего… – пробормотала старая Правдовидица.
Император, вспомнив про свое достоинство, выпрямился.
– Кто будет вести переговоры за тебя, родич? – спросил он.
Пауль обернулся. Увидел мать – та, опустив глаза, стояла подле Чани, окруженная фрименской охраной. Он подошел к ним, ласково взглянул на Чани.
– Я… понимаю, – прошептала она. – Если так надо… Усул…
Пауль, слыша в ее голосе скрываемые слезы, погладил ее по щеке.
– Ничего не бойся, моя Сихайя, – прошептал он. Потом опустил руку и повернулся к матери: – Ты будешь говорить от моего имени, мама, и Чани с тобой. У нее есть мудрость и зоркие глаза… Кроме того, истинно сказано, что никто не торгуется лучше фримена. Она будет смотреть на меня глазами своей любви, она будет думать о своих будущих сыновьях и о том, что им будет нужно. Ты уж прислушивайся к ней…
Джессика услышала в голосе сына трезвый, жесткий расчет и подавила дрожь.
– Каковы твои инструкции? – деловито спросила она.
– Все акции Императора в компании КООАМ в качестве приданого, – просто ответил он.
– Все?! – Джессика была так потрясена, что едва могла говорить.
– Его надо раздеть до нитки, – объяснил Пауль. – Затем я требую титул графа и директорское кресло в КООАМ для Гурни Халлека плюс в качестве ленного владения Каладан. Вообще все уцелевшие люди Дома Атрейдес получат титулы и соответствующую власть. Все до последнего солдата.
– А фримены? – спросила Джессика.
– Фримены – мои, – ответили Пауль. – И все, что они получат, – они получат из рук Муад'Диба. Начну со Стилгара – пусть будет губернатором Арракиса… но это может подождать.
– А я? – снова спросила Джессика.
– А ты чего хочешь?
– Каладан, наверно… – Она помедлила, глядя на Гурни. – Не знаю. Нет, я стала почти совсем фрименкой… и Преподобной Матерью. Мне нужна возможность подумать в покое…
– Ну, что-что, а это-то я тебе могу обещать, – усмехнулся Пауль. – И вообще все, что ты можешь получить от меня или от Гурни…
Джессика кивком поблагодарила его, почувствовав вдруг себя старой и утомленной. Она посмотрела на Чани.
– А что ты дашь наложнице государя?
– Мне титулов не нужно, – быстро ответила Чани. – Умоляю тебя – ничего мне не давай.
Пауль посмотрел ей в глаза и вдруг вспомнил, как она стояла с маленьким Лето на руках – с их сыном, погибшим в этой бойне.
– Клянусь, – прошептал он, – что тебе и не понадобится никакой титул. Та женщина будет моей женой, а ты только наложницей – это все политика, и мы должны сейчас подумать об установлении мира и о том, чтобы войти в число Великих Домов Ландсраада. Придется соблюдать их правила. Но эта принцесса никогда не получит от меня ничего, кроме моего имени. Ни ребенка, ни прикосновения, ни единого мига желания.
– Это ты сейчас так говоришь, – прошептала в ответ Чани. Она посмотрела на высокую принцессу.
– Ты что, до сих пор так плохо знаешь моего сына? – шепнула Джессика. – Посмотри на эту гордую, высокомерную принцессу. Говорят, у нее писательские амбиции. Будем надеяться, она найдет утешение в литературе, потому что ей не приходится рассчитывать на большее. – Джессика горько усмехнулась. – Подумай об этом, Чани: у принцессы будет имя и титул, но на деле она будет менее чем наложницей – ни единого мига нежности не будет она знать от того, с кем свяжут ее брачные узы. Но мы, Чани, – мы, которые называемся наложницами, – войдем в историю как истинные жены!
Назад: 10
Дальше: ПРИЛОЖЕНИЯ
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий