Прекрасное зло

Книга: Прекрасное зло
Назад: Мэдди
Дальше: День убийства

Мэдди

За восемь дней до этого



Я сложила ее чистую постель, вложив в нее ароматизированную салфетку. Свернула, развернула и вновь свернула ее полотенца. Поставила на подоконник маленький букет свежих цветов в изящной вазе, а на тумбочку – бутылку дистиллированной воды и красивую стеклянную чашку, рядом с которыми положила упаковку бумажных носовых платков и телевизионный пульт. Испытывая ностальгию, я поставила у ее кровати поднос с бутылкой хорошего мерло, штопором, двумя бокалами и огромный шоколадный батончик «Тоблерон». Ее приезд изменит все.

Я убирала, готовила комнату для Джоанны, пыталась как-то развлечь Чарли (в основном включая ему телевизор), однако мне все же удалось выкроить время для того, чтобы сделать задание для Кэми Джей. Чарли как раз задремал, так что у меня, вероятно, будет не меньше часа. Я взяла ручку.

Домашнее задание для доктора Камиллы Джонс

Неприятное происшествие

Мадлен Уилсон



Мы с мамой, папой и моей сестрой Джулией гостили у дедушки Карла и его новой жены Викки в ее домике на берегу озера Тапавинго в Миссури. Джулия была на девять лет старше меня. Она приехала на лето из Брауновского университета, который постепенно преображал ее, превращая мою замкнутую, милую старшую сестру в очень худого, серьезного, бегающего марафоны врача-инфекциониста.

Викки коллекционировала керамических собачек. Пока я надевала свой розовый цельный купальник с оборками на уровне моей еще не существовавшей в десятилетнем возрасте груди, на меня смотрели неподвижные глаза ши-тцу, пуделей и йоркширских терьеров. В спальне Викки пахло розами и ментолом. На тумбочке лежала всеми забытая открытая коробка побелевшей от времени вишни в шоколаде. За окном ветер яростно трепал музыкальную подвеску. Я первой босиком побежала вниз по склону холма навстречу пахнувшему рыбой липкому теплу, исходившему от зловонного озера.

Остальные все еще были в доме, переодеваясь для купания. Стоя на причале, я смотрела, как мой дедушка, бросая вызов своему возрасту, дерзко вел быстроходный катер, выглядевший его ровесником. Катер принадлежал первому мужу Викки, и я сомневалась, что им хоть раз пользовались с момента его смерти пять лет назад. Отплыв на достаточное расстояние от берега, дедушка вдруг стал изучать процесс управления старым судном; он то и дело бросал через плечо сердитые взгляды на его корму, пока его узловатые пятнистые руки бегали по переключателям.

– Спускайтесь, вода отличная! – крикнул он моим родителям и Джулии, которые осторожно шли по гравию, тщательно обходя колючую траву.

Сгнившие деревянные пляжные кабинки давно рухнули, съехав к воде и утащив за собой ловцов снов, декоративные фигурки уток, стулья из ивовых прутьев, кормушки для колибри и терракотовых черепах. Среди водорослей и ряски плавали смятые пивные банки.

Джулия начала кататься на водных лыжах первой. Грациозно присев на своих сильных ногах, она скользила по водной глади, а ее волосы неистово развевались на ветру в вихре брызг. Затем пришла моя очередь. Я была неплохой водной лыжницей, однако мне удалось встать на воду лишь со второй попытки, потому что дедушка не слишком-то хорошо управлял катером. Я ждала, когда он приплывет за мной, глядя, как лопасти древнего мотора вздымают воду подобно жутковатой шутихе. Они были похожи на зазубренные лепестки, кроваво-красные от ржавчины.

Сидя в катере и глядя на меня, мама улыбалась, а папа подбадривающе кивал. Джулия, запрокинув голову, глядела на солнце. Дедушка жестом показал мне, что все отлично, как вдруг катер, направленный в мою сторону, ускорился.

Дедушка страдал слабоумием. По правде говоря, я даже не была уверена, что он помнил мое имя. Понятия не имею, почему мама позволила ему управлять катером. Возможно, именно это – основная причина того, что ее до сих пор терзает чувство вины.

Он врезался в меня и прошел мимо. Удар в плечо был ощутимым, но не слишком сильным. Отпустив веревку, я с облегчением вынырнула. Именно тогда я увидела, что на меня несется винт подвесного мотора. Наматывая веревку, как макаронину, он казался мне клыкастой пастью какого-то монстра.

– Останови лодку! – услышала я крик.

Должно быть, это была моя мама, но ее голос был неузнаваем.

– Остановил! – рявкнул дедушка.

Но он ошибся, на самом деле он включил задний ход. Именно поэтому винт приближался ко мне.

Папа выкрикнул мое имя. Я увидела, как его лицо перекосило от ужаса, прежде чем он прыгнул с кормы лодки в воду между винтом и моим телом, пытаясь спасти мою жизнь ценой своей. Но он был слишком тяжелым, а я – слишком легкой. Я увидела папино тело под собой, и в то же мгновение меня притянуло к винту, начав дергать в разные стороны, пока веревка полностью не опутала мою талию. Когда папа вынырнул, было уже слишком поздно. Винт меня не задел, однако веревка несколько раз обмоталась вокруг моего тела, прижав меня к винту и катеру.

Моя голова была в шести дюймах под водой. Перегнувшись через корму катера, мама смотрела в воду. Я видела ее лицо перевернутым. Она кричала и указывала на меня пальцем. Я до сих пор не уверена, действительно ли у нее на лице было такое выражение, или же в этом искажении была виновата вода, сквозь которую я смотрела, однако со своим распахнутым подобно букве «о» ртом она напоминала несчастного, изображенного на картине Эдварда Мунка «Крик».

К тому моменту папа уже добрался до меня. Выплевывая воду, которой успел наглотаться, он вцепился в мой спасательный жилет. Моя сестра тоже была рядом. Ее распахнутые под водой глаза встретились с моими. В пробивавшихся сквозь мутную воду солнечных лучах ее размытый силуэт казался золотым.

Я ждала, что меня спасут. Мне было десять. Со мной были мои сообразительные и любящие мама, папа и сестра. Само собой, я надеялась, что меня спасут.

Насколько все плохо, я поняла лишь тогда, когда моя отчаявшаяся мама едва не оторвала мне руки, пытаясь вытащить меня из воды.

Спустя двенадцать лет, в день дедушкиных похорон, они с сестрой вспомнили об этом происшествии. Вытащив свой слуховой аппарат, папа пробормотал что-то о койотах и сломанной изгороди. Взяв пояс для инструментов в одну руку и молоток – в другую, он, ссутулившись, ушел то ли чинить что-то, то ли подальше от неприятного разговора.

Джулия сидела на кухне с диетической колой. Мне уже исполнилось двадцать два, и я пила днем вино в кругу своей семьи, потому что в тот момент это было уместно. Умер дедушка.

Джулия рассказывала мне по-деловому, бесстрастно, как именно ей удалось меня спасти:

– У папы никак не получалось тебя вытащить. Я предполагала, что он в итоге сможет тебя спасти. Но я каталась на водных лыжах первой, так что мое преимущество состояло в том, что на мне был спасательный жилет. Поэтому именно я сумела тебя освободить.

Джулия говорила официальным, врачебным тоном, но я знала, что она меня любит. Моя сестра не была безразличной, она просто привыкла быть отстраненной. Ей каждый день доводилось копаться в человеческих органах. Она сталкивалась со смертью постоянно.

– Когда мы тебя вытащили, я увидела, что тебя не разрубило винтом. – Сделав паузу, Джулия отхлебнула своей диетической колы. – Ну… это уже было хорошо. Я надеялась, что мозг твой тоже не поврежден.

– Он так никогда и не извинился, – тихо и напряженно сказала мама.

Готовясь к приходу приглашенных на похороны, она ползала по полу на четвереньках, собирая то, что не удалось вычистить пылесосом.

– Он так никогда и не извинился, – повторила она громче, явно желая получить ответ. – И никогда не предложил помочь с оплатой лечения.

– Да ладно тебе, мама, – сказала я. – Я прощаю дедушку. И тебе нужно поступить так же. Все в порядке.

– Вот, значит, что ты думаешь? – спросила мама. Она глядела на меня округлившимися глазами, сжав в пальцах клок рыжеватой собачьей шерсти. – Все в порядке, Мэдди? Правда? Но с тех пор ты уже никогда не была прежней!

Полагаю, она права. Я провела две минуты под водой, дрыгая ногами и колотя руками по воде, а затем еще четыре минуты без воздуха, болтаясь у кормы лодки, пока моей сестре не удалось наконец распутать намотавшуюся на винт веревку. Лишь тогда она сумела расстегнуть спасательный жилет и вытащить меня.

Там, внизу, что-то изменилось. Перед тем как я потеряла сознание, со мной произошла какая-то глубокая трансформация. В ту самую секунду, когда я утратила всякую надежду выжить, мой разум охватила безумная экстатическая необузданная эйфория, радость такой силы, что я была немедленно ею пленена; это чувство было настолько полным и пламенным, что я открыла рот и втянула в себя воду. То, что мне нечего бояться, стало для меня столь же очевидным, как два плюс два или что небо синее.

А затем меня спасли. Когда я очнулась на причале, мой розовый купальник с оборками был разодран в клочья. Я видела мучительные выражения на лицах своих родных и раскрытые рты полудюжины седовласых зевак в гавайских рубашках. Папа прекратил колотить меня в грудь. На его лице читалась смесь удивления и неверия. Завывали сирены. Я была голая и в шоке. Помню, что, пока меня тошнило целым озером воды, в моей голове вертелась странная мысль: я была свободна. Я ощущала на языке отвратительный вкус ила и мокрого песка и все равно могла думать лишь о том, что свободна.

Затем была больница с шептавшимися врачами и капельницами седативных препаратов, наполнявших меня до ужаса знакомым чувством блаженства, испытанным мною под водой. А затем пришел долгий сон под мерный шум медицинского оборудования. Я провела в реанимации шесть дней, пока из моих легких через трубку откачивали грязную воду озера Тапавинго.

Разумеется, моя мама была права. Я изменилась. Именно тогда моя эксцентричная бабушка стала проявлять ко мне такой интерес. Когда я поправилась, меня охватило желание вдохнуть в себя весь мир. Это желание было таким же отчаянным, как и то, что заставило меня сдаться и вдохнуть воду этого жалкого, вонючего озерца. Я хотела жить. Жить так, словно я сама изобрела этот мир и в нем было в десять раз больше смыслов, чем на самом деле. Я хотела ЖИТЬ с большой буквы.

Справедливости ради нужно признать, что после этого происшествия я действительно чувствовала себя непобедимой. Словно меня вычеркнули из какого-то космического гроссбуха, отпустив на свободу. Свобода. Свобода прыгать, летать сквозь огонь, рисковать, делать ошибки и безрассудно мчаться туда, откуда другие не возвращались.

Как же я хотела жить! Должна была! Жить и бегать в темноте. Именно это я и делала в кемпинге. Убегала под покровом ночи. Я должна была умчаться прочь. Если бы я этого не сделала, что бы случилось с Чарли?

Вот такие дела, Кэми Джей. Да, кстати. За мной гнались. И, возможно, я не упала.

Закончив, я глубоко вздохнула. Меня передернуло. В следующую секунду я поняла, что Чарли проснулся и, хватаясь за перила и протирая свои заспанные глаза, добрался уже до середины лестницы.

– Мамочка? Мамочка?

– Я здесь, Чарли.

Я глубоко дышала, пытаясь заставить свое сердце биться в нормальном ритме. «Я сделала это, – подумала я. – Сделала. Написала самое важное».

– Можно мне перекусить?

Трясущимися руками я приготовила Чарли его любимую еду – макароны с сыром, украсив их глазами и ртом из кусочков сосиски. Еще я нарезала ему яблоко и положила стручковой фасоли, зная, впрочем, что он их, скорее всего, не съест. Затем я включила для Чарли «Большое музыкальное шоу Джека». Пришло время позвонить Уэйну насчет насоса.

Но не успела я набрать его номер, как раздался звонок в дверь.

Я открыла дверь, натянув маску деревенской мамочки – сияющие глаза и простодушная улыбка.

– Ура! – воскликнула я, хлопая в ладоши. – Уэйн спешит на помощь.

– Я знал, что ты дома. Видел, как ты подъехала. – Вежливо сняв обувь у входа, Уэйн помахал Чарли: – Всех благ, молодой человек!

Чарли помахал ему в ответ, однако ответил:

– До свидания!

После чего сунул себе в рот кусок сосиски.

– Тебе нужно заглянуть ко мне и посмотреть, что я строю в гараже!

Чарли кивнул ему с набитым ртом.

Уэйн повернулся ко мне с выражением преувеличенного восторга, хлопая в свои шершавые ладоши. Смешной, потешный старикан.

– Держу пари, он хотел бы помочь мне сделать скворечник. Разве это не весело? – продолжал улыбаться он.

– Это было бы очень весело, – думая о своем, говорю я. – Отличная идея. Я ценю это, правда. Спасибо тебе, Уэйн.

– О, не за что, Мэдди. Сейчас сделаем твой насос в подвале.

– Чарли! – позвала я. – Когда закончишь ужинать – просто продолжай смотреть свое шоу. Не открывай никому дверь, ладно? Мы с Уэйном ненадолго спустимся вниз.

Чарли заволновался. Уэйн был в восторге.

Сойдя по лестнице, мы оказались в отремонтированной части подвала – с компьютерами Иэна, бильярдным столом и баром. Я подвела Уэйна к двери в дальнем углу.

– С уверенностью сказать не могу, но, по-моему, насос здесь.

– Точняк здесь, – ответил Уэйн. – Больше ему быть просто негде.

Он начал открывать дверь.

Заперто.

– Странно, – сказала я. – Я думала, что она открыта. Я редко сюда спускаюсь.

– Хм-м, – протянул Уэйн, уперев руки в бока.

Некоторое время он, выпятив губу, смотрел на новое препятствие, а затем встал на цыпочки и, пошарив за дверным косяком, извлек оттуда ключ. Он был явно доволен собой.

– Мы, парни, частенько так делаем.

– Ну, слава богу, что он есть.

Сунув ключ в замок, Уэйн повернул его и открыл дверь. В этой части подвала было темно. Уэйн нашел выключатель, и помещение залил свет.

Насос стоял на бетонном полу у противоположной стены. Пол действительно слегка затопило, но проблема была не в этом. В двух футах слева от насоса стояла тяжелая на вид черная сумка, из которой торчала дюжина пол-литровых бутылок из-под «Столичной». Уэйн взглянул на меня, силясь понять, видела ли я их раньше; понять, осознаю ли я, что это значит. Я тоже посмотрела на него. Мои глаза были распахнуты так широко, что я почувствовала, как мой шрам натянулся.

– П-п-прямо перед своим отъездом, – сказал Уэйн, заикаясь и брызжа слюной, – он пришел ко мне помочь срубить то бобовое дерево и сказал мне… – Уэйн закашлялся. – Он сказал мне, что перестал пить водку год назад. Что хочет быть хорошим папой.

Еще раз взглянув на бутылки, я от стыда закрыла лицо руками.

– Мэдди, – в ужасе произнес Уэйн.

– Мне он говорил то же самое, Уэйн.

Я подняла умоляющий взгляд, но он избегал смотреть мне в глаза. Опасливо обойдя меня боком, Уэйн направился к дальней стене, которая чем-то привлекла его внимание. Его челюсть отвисла, и он указал на нее пальцем.

Посмотрев в ту сторону, я увидела стену воды и бочки с едой, припасенные Иэном на случай Судного дня. За полками со вкусом было развешано оружие Иэна: ножи, мечи со всего мира, топор и кирка. Еще там были три противогаза, один из которых, судя по его размеру, явно был рассчитан на ребенка. Напротив стоял массивный двустворчатый оружейный шкаф. На рабочем столе Иэна лежали три лука и сотня стрел. Воистину зловещее зрелище.

Уэйн резко развернулся ко мне. Он был потрясен до глубины души.

– Мэдди! – воскликнул он вновь, и в этот раз его интонация была не только вопросительной, но и обвиняющей. – Бога ради, скажи, что все это значит! Мы должны с этим что-то сделать! Он полностью утратил контроль над собой! Тебе здесь небезопасно! И Чарли! Как же Чарли?

– Я в ужасе, – сумела произнести я, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. – Скажи мне! Что мне делать? Помоги мне! Прошу!

Прошу, Уэйн. Прошу.

Положив худую руку мне на плечи, он притянул меня к себе. Я почувствовала запах удобрения для газона, аромат жевательного табака и тот ни на что не похожий дух, который, кажется, всегда исходит от стариков. Дуновение смерти. Едва уловимый запах затхлого дыхания и приближающегося конца.

Назад: Мэдди
Дальше: День убийства
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий