Босиком по траве

6. Экспромт

В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО было посещать физкультуру. Все лето перед седьмым классом я провела в страхе, готовясь к тому, что мне придется раздеться при других девочках. Я с ужасом воображала себе открытые душевые, где тощие одноклассницы тут же уставятся на мои формы. Мне снились кошмары о том, как я бегу через раздевалку голышом, пытаясь отыскать полотенце, а все стоят одетые и смотрят на меня. Все это сопровождалось кричащей музыкой Вагнера.
К счастью, ходить в душ было необязательно. Я принесла из дома огромное полотенце, держала его в шкафчике и переодевалась в физкультурную форму исключительно под ним. У меня были длинные ноги, поэтому мне нравилось бегать, но на этом мои атлетические достоинства заканчивались. Командные виды спорта мне не давались. Я была абсолютно бестолковой. Во время урока баскетбола я попыталась попасть в корзину, изо всех сил бросив мяч. Однако он срикошетил прямо мне в лицо, наградив меня разбитым носом и синяком. Вышибалы были еще хуже, прыжки через скакалку – форменное издевательство. Обычно я вызывалась собирать мячи или крутить скакалку для других, чтобы избежать участия в самом процессе. Меня постоянно ставили с двумя девочками, которые отставали в умственном развитии, – но не потому, что я могла их чему-то научить, а потому, что я была доброй. В баскетболе и вышибалах они бы запросто меня уделали, да и через скакалку прыгали лучше.
В тот день на физкультуре мы занимались калистеникой, которая, если по-простому, представляла собой обычную растяжку. Для тех, кто, как ваша покорная слуга, не отличался хорошей координацией, это было сравнительно безопасное занятие. Мисс Свенсон, наш тренер, привела ассистентку, чтобы та помогала нам во время занятия. Это была старшеклассница, чирлидерша по имени Марла Пейнтер. Очень красивая, с отличной растяжкой, разумеется. Она делала такие высокие махи, что, наверное, могла бы ударить себя коленом по голове. Марла как раз демонстрировала нам все три шпагата, когда я встала и подкралась к столу мисс Свенсон, которая проверяла письменные работы. Наверное, они были с уроков здорового образа жизни – на физкультуре я письменных заданий не видела.
– Мисс Свенсон? – смущенно позвала я.
Она меня недолюбливала. Ей не нравились неуклюжие растяпы, среди которых я была истинной королевой.
Мисс Свенсон закончила проверять очередную работу и только тогда подняла на меня исполненный раздражения взгляд.
– Да? – нетерпеливо произнесла она.
– У меня есть друг, которому нужно научиться плавать. М-м, нельзя ли ему сделать это в школе, желательно в учебное время? – торопливо закончила я, надеясь, что от меня не отмахнутся прямо с порога.
– А в каком он классе? – спросила тренер, снова переключая внимание на письменные работы.
– В выпускном. Мы живем по соседству в Леване, так что ему непросто сюда добираться. Он хочет стать морпехом после окончания школы, но ему нужно научиться плавать, – поспешно объяснила я.
У меня появилась надежда, но я пока не давала ей разгореться.
– А почему ты просишь за него? – подозрительно прищурилась мисс Свенсон.
– Он здесь новенький и немного стесняется… поэтому я обещала его бабушке, что все узнаю, – соврала я, краснея.
– М-м. Когда Марла закончит, пойдешь с ней в старшую школу. Я дам тебе записку. У вас ведь обед после этого урока?
Я радостно кивнула. У всех семиклассников был в это время большой перерыв.
– Спроси тренера Джудда или тренера Джесперсена. Может, они что-нибудь придумают. У меня брат морпех. Без плавания там никуда, – закончила она почти доброжелательно.
– Большое спасибо, мисс Свенсон.
Я дождалась, пока тренер напишет мне записку. Она даже поставила подпись, будто врач на справке.
Марла отвела меня в спортзал старшей школы, поймала какого-то парня, который направлялся в раздевалку, и попросила узнать, нет ли в кабинете тренера Джудда или Джесперсена. Потом она ускакала по своим делам и оставила меня одну дожидаться ответа возле мужской раздевалки. Я простояла там очень долго. Может, тренеров не было на месте, а может, тот парень отвлекся на что-нибудь. Я уже совсем отчаялась и готова была бросить свою затею, когда вдруг заметила человека, которого никак не хотела бы сейчас видеть.
– Джози… ты что здесь делаешь? – удивился Сэмюэль, который тоже никак не ожидал встретить меня там.
– Мисс Свенсон отправила меня поговорить с тренером Джуддом или тренером Джесперсеном. Со мной пришла Марла Пейнтер, но она убежала, а я не могу зайти туда!
Я почти проскулила эти слова, стыдясь своего позорного желания расплакаться. Не могла же я сказать Сэмюэлю, что пришла ради него.
– Подожди минутку, – любезно предложил он. – Я посмотрю, есть ли кто-нибудь в кабинете.
В этот момент тренер Джесперсен возник на пороге своего святилища в сопровождении посланника Марлы. Учитель был занят поеданием огромного сэндвича с тунцом и картошкой. Судя по всему, он просто не пожелал тратить время, отведенное для обеда, на разговоры со мной. Я облегченно выдохнула – и тут же содрогнулась от ужаса. Сейчас всем будет очень неловко – и мне, и Сэмюэлю. Я понимала, что он меня, возможно, никогда не простит, но не отказалась от своего плана. Парнишка, которого поймала Марла, отошел в сторону, и я затараторила:
– Тренер Джесперсен, Сэмюэль – мой сосед, – я указала на своего товарища, не смея взглянуть на него. – Он хочет стать морпехом после окончания школы. Только он плавать не умеет. Ему бы походить на занятия по плаванию в школе, чтобы кто-нибудь его научил. – Я говорила так быстро, что тренер Джесперсен прекратил жевать сэндвич и теперь напряженно вслушивался в мою болтовню. – Из-за сложностей с транспортом он не может приезжать заранее и оставаться после уроков, так что было бы здорово, если бы ему помогли в учебное время. – Мой голос звучал бодро, как у заводной куклы.
Я покосилась на Сэмюэля. Его лицо превратилось в холодную каменную маску. Я поняла, что он никогда больше не станет со мной разговаривать. Внутри у меня что-то надломилось.
– Я уверена, Сэмюэль сможет поговорить с куратором и немного изменить свое расписание, чтобы найти время.
Я сделала все, что могла, и затихла, ужасно нервничая.
– Хм, морпехом, говоришь? – Тренер снова принялся жевать. – Ладно, что-нибудь придумаем… Сэмюэль, верно? Ты по-английски-то говоришь?
Я поморщилась. Неудивительно, что тренер Джесперсен в этом усомнился. До сих пор говорила только я.
– Да, говорю, – резко ответил Сэмюэль.
В его голосе слышалась ярость. Он был зол на меня. Оставалось лишь надеяться, что тренер Джесперсен не заметит этого или хотя бы не поймет причину.
– Хорошо, хорошо! – Тот был слишком занят сэндвичем, чтобы заметить, что ониксовые глаза Сэмюэля мечут молнии. – Что ж, мы с тобой сходим к мистеру Уайтингу, куратору, а потом я познакомлю тебя с кем-нибудь из команды по плаванию. Думаю, Джастин МакФерсон сможет поработать с тобой на втором уроке. Он мой ассистент, но работы для него почти никогда нет. Нужно только освободить твое расписание на второй урок, и дело в шляпе.
Мне повезло, что тренер Джесперсен оказался таким услужливым, да еще и многого не замечал. Он приобнял Сэмюэля за плечи и повел с собой, задавая вопросы и слизывая с пальцев остатки тунца. Сэмюэль оглянулся и посмотрел на меня поверх мускулистой тренерской руки. Я закусила губу, чтобы не расплакаться от этого гневного взгляда. Потом Сэмюэль отвернулся, а я побежала прочь из спортзала.
* * *
В тот вечер я специально опоздала на автобус. Чтобы добраться домой, мне пришлось ждать почти до пяти вечера, когда у Джонни закончилась тренировка по борьбе. Я устала, проголодалась и была очень расстроена. Я успела сделать все домашние задания, даже написать отчет о прочитанной книге, который надо было сдавать только через две недели. Попыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Если бы у меня с собой были ноты, я бы сходила в музыкальный зал и позанималась за фортепиано. Я позвонила Соне из школы и предупредила, что не приду на урок. Когда день подошел к концу, я забилась в машину Джонни и провела всю дорогу от Нефи до Левана, зажатая между братцем и другим таким же потным борцом. Я понимала, насколько проще было поехать на автобусе, но пока не готова была встретиться с Сэмюэлем.
На следующий день я притворилась больной. Отец не стал задавать лишних вопросов. Он вообще не усомнился в моей честности. Я никогда не пыталась откосить от школы, так что, когда я сказала, что плохо себя чувствую и не поеду в школу, папа просто пожал плечами, пощупал мой лоб и спросил, не остаться ли ему со мной.
«Нет уж, пожалуйста, не надо!» – подумала я. В таком случае мне пришлось бы притворяться весь день. Я сказала папе, что просто посплю и сидеть со мной не нужно. Уговаривать его не пришлось. В итоге я весь день играла на фортепиано, пока не заболели спина и шея, а пальцы не начали двигаться словно по собственной воле.
В три тридцать (может, в полчетвертого?) в дверь позвонили. Я сидела босиком за инструментом и играла «К Элизе», одетая в любимые старые джинсы и толстовку с гербом университета Биргама Янга, которую Джаред подарил мне на Рождество. Я пригладила волосы руками и пошла открывать дверь, ожидая увидеть Тару.
Но на пороге стоял Сэмюэль, спрятав руки в карманы, без шапки. Его черные шелковистые волосы развевались на январском ветру. Рюкзака не было, так что я сделала вывод, что Сэмюэль сперва зашел домой. Интересно, как он объяснил бабушке, зачем идет ко мне? Мое сердце стучало так гулко, что, наверное, даже Сэмюэль слышал.
– Можно с тобой поговорить?
В его голосе уже не было злобы, но губы были поджаты. Мне это ужасно не понравилось. Я отошла в сторону и открыла дверь, жестом приглашая его войти. Сэмюэль помедлил, но, видимо, решил, что на крыльце в такую погоду долго не просидишь. К тому же, если его дед или кто-нибудь еще проедет мимо, все может закончиться неловкими объяснениями. В маленьком городе все, что попадалось на глаза, становилось поводом для обсуждения. Если кто-нибудь увидит, что Сэмюэль сидит со мной на крыльце, поползут нехорошие слухи.
Он вошел в дом, и я закрыла дверь. Вместо того чтобы сесть, Сэмюэль остался стоять у двери, всем своим видом выдавая напряжение. Я вернулась на скамейку за фортепиано, подогнула одну ногу под себя и в ожидании уставилась на клавиатуру.
– Ты болеешь? – прямо спросил Сэмюэль.
– Нет, – едва слышно шепнула я.
– Почему тебя сегодня не было в школе? И куда ты пропала вчера после уроков? – Его тон ничего не выдавал.
Я попыталась заговорить, но в горле будто встал ком, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем я выдавила:
– Я боялась встретиться с тобой.
Сэмюэль, похоже, удивился, что я так сразу во всем призналась.
– А что бы я тебе сделал? – отрывисто произнес он.
– Дело не в том, что бы ты мне сделал, – печально ответила я. Ком в горле разрастался и душил меня. – А в том, как бы ты себя вел. Это невыносимо… знать, что ты на меня злишься. Ты так на меня посмотрел вчера, будто желал мне смерти, и я просто не могла видеть тебя, зная, что ты меня ненавидишь!
Я обхватила себя руками, пытаясь прогнать боль, переполнившую сердце.
– Я злился… но я бы никогда не стал тебя ненавидеть. – Голос Сэмюэля прозвучал мягко, и я почувствовала, что снова могу дышать. – Мне неприятно, что ты так поступила, но в глубине души я этому рад. Наверное, поэтому и злюсь так сильно. Меня бесит, что я тебе благодарен. Радоваться, что за меня кто-нибудь попросил, – это проявление слабости.
Он помолчал. Я поерзала на скамейке и повернулась лицом к нему. Сэмюэль бросил на меня гневный взгляд, сцепив зубы. Его глаза блестели.
– Больше так не делай, Джози. Я не хочу, чтобы ты со мной нянчилась. Я знаю, ты сделала это из лучших побуждений… но не отнимай у меня гордость.
– Разве гордость важнее дружбы? – печально вздохнула я.
– Да! – Сэмюэль сказал это резко и выразительно.
– Это такая чушь! – воскликнула я, широко взмахнув руками от досады.
– Джози! Ты еще такой ребенок! Ты не понимаешь, каким беспомощным, слабым и тупым я себя почувствовал, когда ты просто взяла и начала устраивать мою жизнь! Мне не нужна благотворительность! – Зарычав, Сэмюэль запустил пальцы в волосы и повернулся к двери.
– Я не ребенок! Уже много лет не ребенок… целую вечность! Я думаю не как ребенок, веду себя не как ребенок. Я даже внешне не похожа на ребенка, верно? Вот и не смей меня так называть! – Я с размаху ударила по клавишам, импровизируя шумную музыкальную фразу в духе Вагнера.
Теперь я понимала, о чем говорила мне Соня, рассуждая о внутреннем звере! Мне хотелось бросить что-нибудь об стену, разбить. Хотелось накричать на Сэмюэля. Какой он невыносимый! Упрямый баран, вот и все! Несколько минут я колотила по клавиатуре, не обращая внимания на Сэмюэля, который в изумлении застыл у двери.
Вдруг он возник рядом, сел на скамейку и накрыл мои руки своими, прекращая весь этот грохот.
– Прости, Джози, – тихо сказал Сэмюэль.
Я плакала. Слезы капали на клавиши, делая их скользкими. Мой зверь никуда не годился, в нем не было ярости. Просто маленький сопливый звереныш. Сэмюэль, похоже, не знал, что делать. Он сидел не двигаясь. Наконец его руки выпустили мои и коснулись лица, ласково утирая слезы.
– Сыграешь что-нибудь другое? – мягко попросил он. В его голосе слышалось раскаяние. – Сыграй для меня, пожалуйста.
Я стерла слезы с клавиатуры краем толстовки. Сэмюэль терпеливо ждал, пока я возьму себя в руки. Я все еще не отошла от обиды и досады и никак не могла его понять. Но долго злиться у меня никогда не получалось. Я тут же простила своего друга и согласилась.
– Ты знаешь, как я люблю оду «К радости», но сейчас мне не хочется ее играть. – Мой голос немного охрип от слез. Я подняла взгляд на Сэмюэля. – Ты когда-нибудь слышал моцартовский Концерт для фортепиано номер двадцать три ля-мажор?
– М-м, если и слышал, то не знал об этом.
Он печально улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, и покачал головой, стирая последнюю слезу с моей щеки.
– Это мое любимое произведение… сегодня. – Я улыбнулась. – Они у меня меняются каждый день. Сегодня день Моцарта.
Сэмюэль сложил руки на коленях, а я начала играть, выводя веселую ритмичную мелодию, перескакивая с трели на трель, порхая от одного аккорда к другому, выжимая из мечтательного концерта всю его сладость до капли. Как я обожала эту музыку! Она исцеляла, наполняла радостью, утешала.
Последние фразы были такие мягкие и нежные, что Сэмюэль наклонился к инструменту, чтобы послушать, как тают эти чистые ноты. Наконец мои пальцы замерли, и я подняла взгляд. Сэмюэль смотрел на мои руки, лежащие на притихших клавишах.
– Сыграй еще, – тихо попросил он. – Ту песню, что ты играла на Рождество… вторую.
Я мгновенно согласилась. Его искренний восторг наполнял мое сердце радостью.
– У нее есть название? – с благоговением спросил Сэмюэль, когда я закончила.
– «Аве Мария», – ответила я с улыбкой. – Такая красивая, правда? Ее написал Франц Шуберт. Он умер всего в тридцать один, в полной нищете, не зная, что его музыкой будут восхищаться столетия спустя.
– А ты это откуда знаешь? – Сэмюэль поднял на меня вопросительный взгляд.
– Моя учительница музыки, миссис Гримальди, рассказывает мне про композиторов, когда я учу их произведения. Она говорит: чтобы стать великим композитором, надо любить великих композиторов, а как можно их полюбить, если ничего про них не знаешь?
– И кто твой любимый?
Я издала короткий смешок.
– Та же история, что с любимым произведением. Мои предпочтения меняются вместе с настроением. Миссис Гримальди говорит, что моя любовь к каждому композитору проявляется спорадически.
– Кажется, мне придется посмотреть это слово в словаре.
– Это значит «эпизодичный, непостоянный, случайный», – рассмеялась я. – Мне тоже пришлось посмотреть его в словаре. Но, думаю, миссис Гримальди имела в виду, что у меня переменчивые вкусы.
– И кто сегодня твой любимый композитор?
– В последнее время – Фредерик Шопен. Он меня просто обворожил!
– «Обворожил» – это значит, что ты в него влюблена?
Я хихикнула:
– Скорее очарована.
– И чем он тебя очаровал?
– Ну, он был очень красивым, – призналась я и тут же почувствовала себя дурочкой, когда Сэмюэль приподнял брови и ухмыльнулся. – Но в основном, конечно, тем, что писал для фортепиано… больше, чем кто-либо в истории. Я пианистка, так что… мне это приятно. Он прожил всего тридцать девять лет. Умер от туберкулеза. Еще у него был бурный роман с известной писательницей. Из-за того, что он на ней не женился, его терзало чувство вины. Шопен был уверен, что попадет в ад. Незадолго до смерти он разорвал отношения с ней, раскаявшись в грехах. Но это так романтично! Поистине трагическая фигура.
– Сыграй мне что-нибудь из Шопена, – потребовал Сэмюэль.
Я знала наизусть первую часть Ноктюрна до-минор, и мне нравились резкие переходы от высокого к низкому регистру, с которых начиналось произведение. Эта пьеса отличалась частыми переменами настроения. Моменты, когда она вдруг становилась сладкой и мелодичной, полной ностальгии и нежности, особенно трогали мою романтичную душу. Я еще не выучила сложный финальный пассаж, подводивший мелодию к триумфальному завершению, поэтому пришлось немного сымпровизировать.
– Могу понять, чем он тебя обворожил, – поддразнил меня Сэмюэль. Он сидел в расслабленной позе, на губах играла улыбка. – А теперь сыграй что-нибудь свое.
Я замерла.
– Я не композитор, Сэмюэль, – выдавила я.
– То есть ты ни разу ничего не сочиняла? Моцарту было… сколько там? Четыре или пять? Когда он начал придумывать эти… как ты их назвала?
– Менуэты, – подсказала я.
– А ты даже не пробовала сочинять? – продолжил выпытывать он.
– Совсем немного, – смущенно призналась я.
– Так сыграй мне что-нибудь.
Я сидела неподвижно, не поднимая рук.
– Джози… все, что мне известно о музыке, я узнал от тебя. Ты могла бы сыграть что-нибудь из Бетховена и выдать за свое – я бы ни о чем не догадался. Что бы ты ни сыграла, мне все покажется шедевром. Ты же это знаешь? – мягко продолжил уговаривать он.
Я кое над чем работала. Несколько месяцев назад одна мелодия прокралась в мое подсознание, и я никак не могла понять, откуда это. Она досаждала мне, пока я не показала ее Соне, подбирая ноты на фортепиано, украшая их на ходу, дополняя аккордами. Моя учительница выслушала молча, потом попросила сыграть снова. С каждым разом я добавляла что-то новое, усложняя мелодию, пока Соня не остановила меня, тронув за плечо. Когда я подняла взгляд, ее лицо светилось восторгом и почти религиозным благоговением.
– Это твое, Джози, – сказала она.
– О чем вы? – не поняла я.
– Я не знаю эту музыку. Ты нигде не могла ее услышать. Ты сама ее создала, – сияя, объявила Соня.
Сейчас, когда Сэмюэль сидел рядом и ждал, пока я поддамся на его уговоры, я подумала об этой мелодии. Эта музыка пришла ко мне после того, как мы поспорили о Хитклиффе и об истинной любви. Это небольшое сочинение неизменно напоминало мне о Сэмюэле.
Я занесла руки над клавиатурой, медленно выдохнула, впуская музыку в себя, и начала играть. В этой мелодии слышались тоскливые нотки, в которых я узнавала отражение собственного одиночества. Здесь не было мощных пассажей, но эта музыка трогала меня своей простотой и чистотой. Я ласково касалась клавиш, выманивая застенчивую мелодию из дальних уголков души. Мое творение было скромным, не сравнимым с гениальными произведениями юного Моцарта, но в этих звуках воплотились искренние чувства. Когда последняя нота растаяла в воздухе, а Сэмюэль все молчал, я с опаской подняла глаза на него.
– Как это называется? – прошептал он, поймав мой взгляд.
– Песня Сэмюэля, – шепотом ответила я в порыве храбрости.
Сэмюэль резко отвернулся, словно не в силах ничего сказать. Он встал и пошел к выходу, но задержался на пороге, опустив голову и коснувшись дверной ручки.
– Мне пора. – С этими словами он взглянул на меня, и выражение его глаз, его лица выдавало какую-то внутреннюю борьбу. – Твоя песня… это самый прекрасный подарок в моей жизни.
Голос Сэмюэля дрожал от переполнявших его эмоций. Сказав это, он открыл дверь и вышел в морозную тишину.
Назад: 5. Виртуоз
Дальше: 7. Диссонанс
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий