Мои воспоминания. Часть 2. Скитаясь и странствуя.

Глава 8

 

Разговор с Хайче о женской природе, об их обмороках и судорогах. – Макаровцы. – Русский и польский священники. – Наши беседы. – Чья религия выше? – Окружающие ешувники. – Грозные дни. – Ешувники берут зятька. – Покупка места в шуле.

 

Я рассказал Хайче, как жене моей однажды стало дурно при виде того, как я взял в субботу у христианина монету в сорок грошей голой рукой, а не через тряпочку, как делают все евреи в деревнях и местечках. В больших городах себя при этом ведут по-другому. Во всех ресторанах и пивных имеются железные и медные пластинки с нацарапанным именем хозяина, и все варшавские евреи, не способные обойтись в субботу без пива, покупают в четверг эти пластинки, которыми платят в субботу за пиво и вино. Понятно, что все евреи, торгующие спиртным, работали в субботу, как каторжные. Шутка ли – сколько выпивалось в субботу в Варшаве пива!
Лично я был против таких уступок, которые позволяли себе евреи. Известно, что запрет евреям прикасаться к деньгам – т.наз. «мукце» - существует ради духовности. Ведь без денег – никуда не двинуться, не купить и не продать. А тут – берёт еврей и делает себе из того же металла – меди или даже железа – своего рода кошерные деньги – и уже может всю субботу работать, как лошадь. Выходит – если твое имя нацарапано – то можно, а если царское – то нельзя.
Я об этом рассказал Хайче. Она мне ответила так:
«Милый юноша! Не верьте женщинам с их обмороками. Я расскажу вам, как я сама когда-то регулярно падала в обморок. Чуть что – обморок. Стоит только не получить, чего мне хочется – падаю в обморок».
Глянула с усмешкой и продолжала:
«Выросла я, милый юноша, без отца. К шестнадцати годам была очень красивой девушкой, считалась также и умной. Писала я тогда на древнееврейском и на русском, в то время, как еврейские девушки не способны были нацарапать ни одной буквы. Сидеть в девушках после шестнадцати лет было не принято, и я вышла замуж и приехала в небольшое местечко к свёкру, богатому еврею с пятидесятитысячным капиталом. Его единственный сын стал моим мужем. Свёкор хотел взять для своего сына жену из хорошей семьи, со всеми достоинствами, даже и без денег. И я оказалась подходящей партией. Приданого за мной дали всего триста рублей. Отец мой долго болел, пока не обеднел. Оставалось ещё после отца несколько тысяч рублей и много серебра, но у меня было ещё две сестры и брат, и маме ещё тоже было нужно, и когда заключили шидух, на который не потребовалось денег, я из своего приданого, состоявшего из тысячи рублей, взяла только триста, а остальное отдала сёстрам.
Когда я приехала в местечко на хлеба к свёкру, у меня потемнело в глазах. У свёкра был большой многоквартирный дом, но повсюду стояли простые деревянные белые скамейки и столы, ели из эмалированных мисок, грубых тарелок, железными ложками. Ели как раз хорошо, ни в чём недостатка не было, но всё по-простому. Так было в еде, так и во всём поведении. Чай пили из горшка, а что до самого чая – его в рот нельзя было взять.
Городской раввин был другом свёкра. Посетил нас в субботу во время «семи благословений». Я ему, видно, понравилась, и на следующую субботу он нас с мужем пригласил. Понравившись раввину, а потом и раввинше, я уже понравилась и всему местечку, и стала держаться с достоинством, гордо.
Я дала понять, что мне бы хотелось, чтобы постепенно у нас ели бы серебряными ложками, из красивых фаянсовых тарелок, вместо простых скамей были бы канапе и стулья – так, как у нас дома.
Хоть отец мой и обеднел, но ели у нас серебряными ложками. Я считала, что в доме моего свёкра, богатого еврея, должно быть ещё богаче. Я так любила дорогую мебель, красивые столовые приборы, зеркала на стенах, длинные мягкие дорожки под ногами. Но что поделаешь? Попросить свёкра украсить квартиру – невозможно. Старый уже еврей – кто может его переделать? Только раз я сказала ему, что не могу выдержать жить в такой грубой обстановке.
«Вы ведь богаты, так и живите, как богач. Я не могу есть из таких тарелок, такими ложками, не могу сидеть на жёстких простых скамьях. Я привыкла сидеть на мягких стульях и на канапе, как у моего отца».
Свёкор ответил, что может дать мне в подарок, например, тысячу рублей, но изменить своё поведение – свойственное и его предкам, он не может. Как мы любим мебель моего отца, так и ему нравятся его простые столы и скамьи.
Тут-то я прибегла к своему женскому оружию – упала в обморок. В доме поднялся шум, все смертельно испугались. В таком небольшом местечке все тут же сбежались мне на помощь. После того, как меня привели в чувство, свёкор спросил:
«Ну, скажи же мне, дочка, что ты хочешь, чтобы я тебе купил?»
Я тут же ожила и ответила:
«Дайте мне триста рублей, я поеду в Гродно, куплю мебель, столовые приборы и т.п. домашние вещи».
Но ничего не помогало – он не соглашался.
Так прошли ещё полгода. Свёкор и муж меня любили, но своего добиться у них мне не удавалось. Я снова стала падать в обморок.
И тут свёкор сдался – я своими обмороками добилась всего, чего хотела.
Но тут должна была быть мера, и я в своём торжестве об этом забыла. Помню, однажды мне стало плохо, и муж меня привёл в чувство. И я слышу, как он при этом говорит:
«Хайче, Хайче, придёт момент, что тебе станет плохо, а я тебя не приведу в чувство».
А, а! – тут я действительно испугалась. Если так, но не стоит. Я тут же встала и сказала:
«Я здорова... Больше тебе не придётся меня оживлять».
Теперь Хайче смеялась над мужчинами, которых женщины водят за нос и добиваются у них всего на свете притворными обмороками. Мужчин она называла тряпками.
Мужчины, сидевшие у меня в комнате, смеялись, слушая мои рассказы жене об обмороках Хайче, и судя по её реакции, было похоже, что и она тоже прекратила этим заниматься.
Жилось мне тогда неплохо, зарабатывал я достаточно. Долгими зимними вечерами читал философские книги, к которым всегда имел большое влечение и на которые тратил много времени.
Жена моя желала бы, чтобы я больше крутился возле Розенблюма, от чего имел бы больше пользы. Но мне этого не хотелось. Не в моём характере было льстить. И мало ли что говорит женщина. Женщины бы весь мир проглотили. Одна хорошая книга была мне дороже всех розенблюмов со всеми их деньгами.
Каждый год я откладывал несколько сот рублей, и так себе продолжалась жизнь. Изредка я беседовал со своим соседом, польским ксёндзом, очень учёным и благочестивым христианином. Но много говорить он не любил.
Русский священник наоборот - был слишком прост: мало знал, но при этом имел больше сердца, и мы хорошо с ним ладили.
Он был высокий, толстый, здоровый и добродушный. Заезжал на тройке лошадей и сидел по несколько часов. Благочестия в нём было немного, и до небольших проступков он был большой охотник.
Польский ксёндз, со своей стороны, стращал меня, что не видать мне рая:
«Учти, Хацкель, что евреев в рай не пускают. Евреев там мучают», - показывал он пальцем на небо.
«А ты почему уверен, что тебя в будущем мире любят?» – Спрашивал я его.
Так мы с ним препирались. Помню, как однажды он мне доказывал, что по части чудес Христос выше нашего Моше. Моше такого не мог делать, чтобы, как при посещении города Христом, встали все мертвецы на кладбище, похороненные сотни лет назад, и вышли бы ему навстречу. Этого Моше не мог. Я ему на это ответил то, что учитель наш Саадия-гаон сказал где-то по другому проводу:
Когда, рассказывают, что кто-то выпил бочку воды в десять вёдер, а кто-то – целый колодец воды, третий – выпил целую реку, а четвёртый – море-океан, то спрашивается: кто здесь проявил больше чуда, и ответ должен быть, что все одинаково, потому что, если человек, который не в состоянии выпить больше стакана воды, выпил десять вёдер, это такое же чудо, как и выпить целое море-океан; ибо как невозможно выпить море, так же невозможно выпить и десять вёдер.
А разделить море может человек? А получить воду из скалы может человек? А накормить манной шестьдесят множеств евреев в пустыне может человек? И то и другое никто совершить не может.
Понятно, что мы не могли один другого победить. И как-то он спросил меня:
«Как вы можете говорить в своих молитвах: «Ты нас избрал из всех народов, любил нас и востребовал нас и возвысил нас над всеми языками" и т.п. – и как можете вы приписывать Господу такую мерзкую ложь? Вас убивают, режут, жгут, бесчестят, рвут на части и топчут ногами, а вы потом приходите к Богу с такой грубой ложью? Да это же бесстыдство!"
«Панич, - ответил я ему, - если бы это было не так, то для чего бы вашему Христу было родиться среди евреев? Это же знак, что Господь избрал евреев из всех народов!»
Это ему немножко поубавило куражу.
У соседей моих, ешувников, я считался за благородного. Я, например, мог учиться, на что они в большинстве были неспособны. И когда приходил по субботам к миньяну в Бялу-Козу к мельнику, меня просили стоять у Свитка Торы и раздавать приглашения. Ешувники не знали, что со мной делать, какое дать занятие. И решили собирать миньян к молитве у меня дома. И получилось так, что молящихся с каждой субботой становилось всё больше. И чем дальше, стало приходить отовсюду всё больше и больше ешувников.
Для общества у меня оказалось совсем особое достоинство: я подписался на «Ха-Мелиц» и «Ха-Маггид». Это был источник новостей, в которых общество так нуждалось. Со временем мои ешувники стали большими «политиканами», жадно набрасываясь на газеты и делились друг с другом, как лакомым куском.
Розенблюм, со своей стороны, получал варшавскую ежедневную газету, и я, таким образом, мог им, со слов Розенблюма, дать ещё и устное дополнение к новостям и политике, так, что они могли в политике заткнуть за пояс Бисмарка. А что со мной было в семидесятом году, во время франко-прусской войны! Толклись, как в улье, все страшно озабоченные. Даже и среди недели приходили за новостями. Не шутка - еврейские новости!
За неделю до Рош-ха-Шана я уже стал собираться к отъезду с женой, детьми и со всем добром в Кринки. Благодаря субботе получалось три дня праздника. Роземблюм уезжал на Рош-ха-Шана и Йом-Киппур в Варшаву и распорядился приготовить для меня в поместье два больших фургона с парой лошадей каждый.
На Рош-ха-Шана ешувники приготовились ехать всем обществом в город, со столовыми приборами и с посудой. В деревне не осталось ни одного еврея. Ешувник мог быть болен, жена – на сносях, и всё равно ехали. Ехали с младенцами, с малыми детьми, с больными и слабыми. Собрать в деревне в тот период миньян никогда не удавалось. В Судный день каждый еврей должен был явиться в шуль.
По мере приближения Рош-ха-Шана мужчины ехали с жёнами в город за одеждой для себя и детей. Что касается взрослых, на выданье девушек - тут уж наряды готовились со всем шиком. Богатые ешувники привозили к себе портного с помощником и держали по месяцу. После этого являлись в город на Рош-ха-Шана и разгуливали в новых, шелестящих нарядах.
Горожане приближали к себе ешувников, их жалеля: бедняги живут целый год в деревне среди гоев, без бет-мидраша, без бани и без миквы.
Ешувники держались на Рош-ха-Шана широко, получая особое удовольствие от общения с городскими. Шидухим в большинстве заключались на Рош-ха-Шана. Обедневшие, разорившиеся горожане роднились с состоятельными ешувниками, всегда имевшими свой кусок хлеба. Пусть они жили просто, но хлеба хватало почти у всех; что говорить – жизнь у богатых ешувников очень хорошая.
В те времена ешувники брали обычно своим зятьям учителей. Они просили в городе своих родственников и хороших знакомых найти их дочерям жениха из числа учащихся бет-мидрашей, приезжавших по большей части учиться из других городов, как я уже описывал раньше. Их тогда хватали, как воду после замеса мацового теста. Настоящая ярмарка женихов бывала в период Грозных дней. Перед Рош-ха-Шана каждый ешувник выбирал себе учащегося - в зависимости от своего положения – сколько он может дать приданого – и в большинстве случаев на Рош-ха-Шана заключался договор с молодым человеком, родители которого жили в другом месте. Молодой человек с невестой не смели сказать друг с другом слова. Горящими, тайными взглядами обменивались издалека, и только сердце стучало, стучало, стучало.
После Рош-ха-Шана писал молодой холостяк родителям, что он понравился ешувнику, уважаемому хозяину или богачу, который его берёт в зятья. Тут же приходило от родителей согласие на шидух, и тут же писались «условия». Если родители паренька могли, то приезжали на подпись «условий», а нет – обходились без них.
У таких учащихся случалось, что были они не такими уж знатоками. Один приглянулся своим видом, другой – языком. И, явившись к тестю в посёлок на хлеба, такой "учащийся" получал со своей женой отдельную комнату и «учился», напевая красивые мелодии. Иной раз он совсем не заглядывал в книгу, а пел из Гемары наизусть, и тесть с тёщей получали удовольствие.
Ничто не могло сравниться с их радостью. Они глубоко верили, что благодаря учёному зятю они будут иметь вечный рай. Понятно, что случалось это, в основном, с бедными ешувниками.
Первый год молодчик проводил, не шевельнув пальцем. Кушал самое лучшее и самое вкусное и напевал из Гемары.
Проходило немножко времени, и зятёк заявлял, что ему нужно другую Гемару – эту он уже изучил. Тесть доставал у богатых ешувников Гемару - богатые ешувники почти все имели комплекты Талмуда – и тесть радовался. Вскорости зять опять говорил тестю, что он выучил и этот трактат и желает следующий. Тесть доставал с большой радостью новый трактат и, довольный больше прежнего, приносил зятю.
Молодые люди ходили по дому, гордо глядя на всех, - и надо признаться, что даже крестьяне, заходившие в корчму выпить водки, также имели почтение к этим молодым хозяйчикам.
«Учёные люди!...», - почтительно бормотали они.
Ешувники также охотно роднились с другими ешувниками, своими соседями, когда девочка и мальчик друг друга знали. Для мальчика они даже держали меламедов. Девочку не учили совсем. Иной раз несколько ешувников брали вместе меламеда для мальчиков; учились у одного из ешувников. Этот ешувник меламеда кормил, а за остальных мальчиков меламед брал плату. Платили меламеду обычно тридцать, сорок рублей за срок. Пятьдесят рублей за срок – было уже огромной суммой.
Деревенские меламеды, однако, в большинстве учить не умели, и мальчики-ешувники выходили невеждами.
Богатые ешувники брали для своих зятьёв, действительно, больших знатоков. Деньгами всё можно доказать. В николаевские времена вообще было мало ешувников, и приличные евреи, уж конечно, не хотели ими становиться. Они это считали чем-то недостойным. Евреи признавали только аренду постоялых дворов или усадеб.
После польского восстания, однако, когда многие евреи поселились в польских имениях и лесах, благородные, родовитые евреи стали арендовать постоялые дворы и усадьбы у помещиков-евреев. Тогда вся еврейская аристократия ринулась в деревни, и дочки ешувников разоделись с большим шиком. И сразу же исчезло или сильно уменьшилось дурное мнение о ешувниках как о невеждах, что осталось до нашего времени. Ешувники шестидесятых годов учили уже своих девочек, как мальчиков и держали выдающихся меламедов.
И как раз в это время я держал Макаровцы. Это уже был седьмой, восьмой год после польского восстания. Почти самые достойные, утончённые и богатые евреи селились в деревнях. В моё время ешувники уже были в большом почёте. Ездили в город на Рош-ха-Шана с большой помпой, а места их в шулях и бет-мидрашах были из самых лучших.
Перед Рош-ха-Шана я поехал покупать места. В кринковском шуле было весьма замечательное место - у самого арон-кодеш, где всегда и везде стоит раввин.
Я приобрёл место и почувствовал себя среди благородных, возвысился. Но большинство ешувников, как сказано, имели «достойные» места, и я не знаю, наслаждался ли я больше, чем они.
Соперничество из-за почёта было очень сильным.

 

Назад: Глава 7
Дальше: Глава 9
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий