Мои воспоминания. Часть 2. Скитаясь и странствуя.

Глава 20

 

Русско-турецкая война. – Патриотические настроения среди евреев. – "Мы победим!" – Александр Второй. – Надежды на лучшее. – Плохо без заработка.– Пустеют полки. – Сторицкий. - Дело с пекарней.– Воровство.- Слишком честный.– Победа России. – Евреи радуются. – Что делать? – Опять сожаления. – Снова в путь. – Харьков.

 

Началась русско-турецкая война. Власти искали подрядчиков, не делая никаких различий между евреями и неевреями. Для евреев забрезжила надежда на заработок. Десяток евреев в Киеве получили подряды, как большие, так и малые.
Подрядчики отправлялись вместе с армией всюду, куда она двигалась. В Кишинёве стоял главный штаб. Там же находился и царь.
Интересно, как тогдашние евреи относились к войне. Они были настроены в высшей степени патриотично. И не будет преувеличением сказать, что почти все евреи были готовы идти в огонь и воду ради победы родины, как если бы это была еврейская война с еврейскими генералами и министрами, а евреи бы имели в стране все свободы. Эти настроения, конечно, родились оттого, что во времена Александра Второго отношение правительства к евреям немного смягчилось, улучшилось, стало благожелательней.
Казалось, что тяжкое бремя галута, с облавами, с "чертой", со всеми бедствиями - исчезло, и евреям стало легче дышать. Еврей мечтал о победе России, прямо дрожал из-за каждого клочка земли, который могли захватить турки.
Много еврейских девушек записалось в милосердные сёстры, а интеллигентные молодые люди добровольно и с воодушевлением пошли на войну.
И помню, что когда русская армия легко, без кровопролития, пересекла реку Дунай, многие евреи так радовались, что люди танцевали на улицах, где царили радость и веселье. Между собой людиговорили:
"Мы захватим, мы победим!"
На Крещатике, на еврейской бирже, на тротуарах оживлённых улиц, бегали озабоченные евреи - купцы, маклеры и фабриканты, мелкие торговцы, рабочие и нищие, и говорили в большом волнении о войне. При этом гордились царём, вне себя от его доброты, его нежного сердца, восхваляли его и с восторгом спорили обо всех реформах, которые он провёл и ещё проведёт.
И с особым удовольствием перечисляли все те хорошие вещи, которые царь провёл за время своего пребывания на троне: сократил военную службу с двадцати пяти лет до пятнадцати, запретил телесные наказания солдат, освободил крестьян из крепостного состояния, реформировал суды, сделал некоторые уступки евреям и другим народам и т.п. Это было такое время, которое тот, кто его пережил, уже не забудет.
До тех пор я о заработке ещё не беспокоился о заработке, но тут стал искать способа, как в этом отношении устроиться.
Выручка в магазине становилась всё слабее и слабее. А у меня ведь имелись обширные и влиятельные знакомства - среди богатых людей, готовых мне помочь с выручкой, но для этого я должен был иметь больше товара, просторнее магазин - и на это мне не хватало денег.
Я уже говорил, что не умел жульничать, крутиться, хватать, комбинировать, как все деловые люди. По этой же причине я не смог стать настоящим арендатором, как все в моей семье, кто получил усадьбы дороже стоимости их капитала, а потом крутился и жил себе с миром.
Крутиться я не умел. Я также не хотел надрываться. Жить спокойно - вот всё, что я хотел. Спокойно, скромно, без лишнего богатства, - чтобы позволить себе почитать книгу, сделать что-то на пользу общества, заниматься духовными вопросами. Более того: я всегда ненавидел людей, погружённых душой и сердцем в дела, - кто копит, тянет, рвёт деньги и ни о чём не беспокоится, кроме своего гешефта, кроме своей выгоды.
И втайне признаюсь (чтобы не слышала моя жена), что в глубине сердца я смеюсь над большим миллионером реб Израилем Бродским с его сахарным заводом, с его большими делами, с его неслыханным шумом и суетой. Для чего богатство и шум вокруг богатства? Разве не лучше - скромная жизнь, хорошая и нужная работа на пользу обществу, тихий дом и душевная компания милых и добрых друзей? Для чего нужны деньги? Для чего весь этот убивающий душу и сердце тарарам? Но жить-то надо - и всё, чего я желал, как сказано, это иметь какой-то надёжный доход.
Но этого-то и не было. Полки всё больше пустели, стало не хватать денег - не на что было купить товар, и с квартплатой - беда.
Случилось так, что один русский по фамилии Сторицкий взял подряд на доставку полу- миллиона пудов сухарей для армии. Требовалась мука, пекарня, и человек, который будет печь из муки, доставленной из Белой Церкви. Меня для этого порекомендовали, и я был взят.
Прибыл первый транспорт с двумя тысячами пудов муки. Я взвесил муку в пекарне, оказалось - две тысячи двадцать пудов. Получив квитанцию от того, кто доставил муку в пекарню, я обнаружил, что в квитанции записано не две тысячи двадцать пудов, а две тысячи двести двадцать.
Я ему сказал тому, что тут ошибка, что имеется не более двух тысяч двадцати пудов. Он ответил, что ошибся я, и стал тут же меня упрекать в том, что я не гожусь для этой работы, если допускаю с первым же транспортом такую большую ошибку. Я заявил:
"Нет, вес именно такой. Взвесьте сами".
Но тот не хотел со мной больше разговаривать.
"Какое ваше дело?" - закричал он наконец сердито, увидев, что ничего не может со мной поделать. - Не вмешивайтесь в это. Пусть хозяин беспокоится".
Через два дня прибыл мучной подрядчик, христианин, я сделал вид, что ничего не понимаю, и рассказал ему историю с "ошибкой", то есть, что в полученной мною квитанции вес завышен на двести пудов. Я спорил, рассказал я, но мне сказали, что не моя забота - то, что записано больше.
Мучной подрядчик выслушал меня и уволил с должности как не умеющего считать.
Я рассказал историю тому, кто меня рекомендовал подрядчику. Тот мне сразу на это заметил, что мучной подрядчик таки сильно ему сетовал, что еврей, Котик, поступил как-то не по-человечески, и что он этого себе заранее не представлял. Он-то считал, что с евреями можно делать настоящие дела. Оказался уж слишком кошерный еврей, наивный и - когда ему пишут в квитанции больший мучной вес - выступает против и не берёт квитанцию. Хочет, чтобы был указан настоящий вес фу!
Так я и остался без должности, мучной подрядчик взял на моё место немца, тоже "по рекомендации", и пошла работа. Переслали массу муки, и воровство было страшное. Квитанции шли на очень большие суммы, почти вдвое большие, чем было муки.
Через несколько недель подрядчик Сторицкий спохватился, какое большое воровство устроил хозяин над всем, мучной подрядчик. Никакого процесса Сторицкий не затеял, но мучного подрядчика с должности уволил.
Этот Сторицкий как следует изучил дело и заодно выяснил, что первым человеком, поставившим муку, был еврей, который очень честно себя проявил - не захотел взять первую квитанцию, в которой уже была фальсификация. И его за это уволили.
Сторицкий меня тут же разыскал и, передав всё дело под моё наблюдение, назначил мне приличное жалованье. Сторицкий, кроме того, сильно меня обнадёжил - что потом, когда кончится война, он возьмёт меня к себе в дело, что я, одним словом, заживу.
Но недели через четыре Сторицкий обанкротился - как видно, из-за большого воровства мучного подрядчика. Ещё до банкротства сгорела пекарня. Очевидно, это была прелюдия к банкротству и конец должности.
Сторицкий получил страховых денег шестьдесят тысяч рублей и уехал насовсем из Киева. А я остался опять бедным торговцем с пустыми полками.
Война, как известно, закончилась победой России. Плевна пала, и новость так всех обрадовала, что евреи пили "ле-хаим", как на очень весёлом, с участием уважаемых семейств, обряде обрезания.
На бирже, где восторг был особенно сильный, говорили об отправке царю приветственной телеграммы, в которой он будет назван, кроме как "царь милостивый", ещё и Александр Великий.
Слово "Великий" очень понравилось киевским евреям и тут же распространилось по всем еврейским домам и домишкам.
По ряду причин депеша была послана не от имени киевской еврейской общины, а от упомянутых в ней кругов, и осталась без ответа. Настроение было повышенным, будто в жилы влили свежую кровь, и долго, долго, даже уже после войны, люди не могли успокоиться.
Пока общество волновалось, я забыл думать, на каком я свете. Но когда стало спокойнее, я увидел, что остался совсем без хлеба. Что делать?
В Харькове жил мой родич, реб Хилель Фрид. Его отец и моя бабка, Ривка-Хеня, гродненская раввинша, - были братом и сестрой. Родич этот, как мне стало известно, - очень богатый подрядчик по железным дорогам и мостам, и держит он, может, сорок приказчиков.
И при наличии такого дяди, такой, как я, шлимазл - должен к нему ехать.
А что ещё было делать? Другого выхода не было.
Уехать из Киева, однако, оказалось так трудно, так трудно, было так много душевных друзей, хороших, близких людей, с которыми я сжился. А тут - возьми и брось всё и езжай на поиски заработка к незнакомому богатому родичу.
Кто знает, как он меня примет? Кто знает, найдётся ли для меня занятие?
Ехать мне, однако, приходится: оставаться - просто пахнет голодом. И я сажусь на пароход, идущий через Днепр, и - марш в Харьков.
Всю дорогу я был мрачен и задумчив. Сердце болело по Киеву. На пароходе было тесно. Здесь еврей, там еврей. Говорят, смеются, шутят. Но я молчал.
Я часто думал о том, что родители мои жили лучше. Сидели на одном месте, воспитывали детей, жили спокойно, не мотались, не скитались, не знали тяжёлых переживаний, переполнявших моё сердце на пароходе.
Я себя так измучил мыслями, что не различал все эти сутки, еду ли я на пароходе или сижу где-то дома. Я, к тому же, не ел.
В Харьков я, однако, прибыл. Это было в теша-бе-ав днём. Поехал сразу к Фриду и сразу попал на похороны: умер бухгалтер - хороша встреча! Все были целый день озабочены и только к вечеру удалось с кем-то поговорить. У меня по спине бегали мурашки.

 

Назад: Глава 19
Дальше: Глава 21
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий