Земляничный вор

Глава третья

Пятница, 31 марта
Это не моя дочь, думала я. Она просто очень похожа на Розетт – такие же большие темные глаза и волосы цвета манго, но у нее голос незнакомого человека. А может, и знакомого: у нее голос Морганы Дюбуа, Зози де л’Альба, Хуракана… И мне совершенно ясно, что теперь я не смогу ни обеспечить ей безопасность, ни просто удержать ее при себе. Нет, отныне это уже невозможно.
Я знаю одну историю, сказала она мне и поведала о Рейно и о своем умении гадать с помощью чернил для нанесения татуировки. А я еще удивлялась тому, что меня все это удивляет. Нет, я, разумеется, знала, что моя дочь обладает многими талантами, но до сих пор толком не осознавала, насколько она проницательна и дальновидна. Она всегда очень хорошо рисовала, даже когда была совсем маленькой, и я считала, что этот талант она унаследовала от Ру. Возможно, именно поэтому я так долго попросту упускала его из виду и только теперь поняла: все это время Розетт разговаривала с помощью своих рисунков, рассказывая, что и как видит, но пользуясь при этом не словами, а карандашами и красками.
– Я очень рада, что тебе удалось помочь Рейно, – сказала я ей. – Я тоже пыталась, но не сумела.
– Ему требовалось нечто большее, чем шоколад. – В ее голосе не было ни малейшего упрека, но я все же его почувствовала – в том месте, которое доступно лишь твоему ребенку.
А кто даст мне то, в чем нуждаюсь я? Вслух я этого не сказала, но знала, что Розетт и так меня услышала. Я знала даже, какие слова она произнесет мне в ответ этим своим странным новым голосом, который был также голосом моей матери, Зози, Морганы и всех прочих, кто то и дело возвращается ко мне и напоминает, что жизнь мы берем взаймы, а все то, что мы обретаем на жизненном пути – возлюбленных, детей, счастье, – в итоге должно быть возвращено. Однако Розетт повернулась ко мне и сказала:
– Моргана оставила мне и еще кое-что. Пойдем, мам, посмотрим.
Она встала. А у меня все настолько затекло от сидения на полу, что ей пришлось протянуть мне руку и помочь подняться. Вот так всегда: простой жест – а баланс сил уже сместился от матери к дочери, но обе они этого даже не заметили, хотя на самом деле весь мир неощутимо сдвинулся с прежней оси и занял новое положение. Перемена.
– Это там, в задней комнате. – Розетт потянула меня за руку, а я оглянулась на машинку для набивки тату, которая осталась лежать на полу в последних отблесках вечернего света, просачивавшегося между планками жалюзи. В комнате пахло опилками, ладаном, чернилами и призраками давно умерших цветов, и я поняла, что сейчас произойдет. Мне уже рассказали об этом карты моей матери. Смерть. Башня. Перемена. Шут.
Я пошла следом за Розетт в заднее помещение магазина – я там никогда раньше не бывала, даже когда здесь еще хозяйничал Нарсис. Примерно такое же помещение имелось и у нас в chocolaterie, только здесь поверхности старинных рабочих столов были деревянными, а у меня – гранитными и довольно щербатыми; здесь было очень чисто и удивительно пусто, только в углу возле двери на одном из рабочих столов стояло нечто странное, мрачно поблескивавшее в полумраке. На самом деле там были две вещи – две искусственные ступни, оставленные Морганой. Впрочем, они были похожи даже не на ступни, а на пару безобразных башмаков из какой-то отвратительной волшебной сказки, казалось, их оставили специально для того, кто будет носить их дальше, поскольку прежней хозяйке они оказались больше не нужны, ибо она обрела крылья и улетела прочь…
Некоторое время я тупо смотрела на протезы Морганы, затем спросила:
– Но это же ее ноги, почему же она их оставила?
Розетт только головой покачала:
– Наверное, они перестали быть ей нужны. А может, это некое послание мне. – И она рассказала мне свой сон – тот самый, в котором Моргана велела ей отрезать себе ступни, чтобы иметь возможность летать.
Вот тогда-то я и поняла, что Розетт собирается мне сказать. Смерть. Шут. Башня. Перемена. Карты никогда не лгут. Они просто говорят о таких вещах, которые – и мы глубоко в душе прекрасно это понимаем – являются непреложной истиной. Они снова и снова говорят о том, что все в жизни мы берем взаймы и под конец должны будем вернуть. Ру. Анук. А теперь и Розетт. Ведь она, обретя голос, тоже двинется дальше. И остановить ее не сможет никто и ничто. Она – как те земляничные усы, что расползаются во все стороны от материнского растения, стремясь захватить все новые участки земли и жадно мечтая о переменах. Если их оставить без присмотра, эти крошечные кустики земляники очень быстро вернутся к своему дикому состоянию; их листочки станут мельче, как и ягоды, зато последние станут ароматнее и слаще. Перемена. Башня. Смерть. Шут. Глупо было надеяться, что я смогу ее удержать. Глупо было считать Моргану Дюбуа своим единственным врагом.
Розетт внимательно посмотрела на меня и потянула за руку:
– Мама, пора.
– Да-да, конечно. – Мое дитя, мой маленький подменыш. Какой отважной, милой, любознательной и сильной ты выросла! Мне будет так тебя не хватать, но я понимаю, что ты тоже должна двигаться дальше. Да, я пыталась тебя удержать. И была не права. Ведь дети нам не принадлежат, мы не должны вечно удерживать их при себе; они наши до тех пор, пока мы не отдадим их будущему.
Я закатала рукав до локтя. На внутренней стороне запястья, покрытого светло-коричневым загаром, были отчетливо видны вены, синие, как синяк, и шрам от какого-то давнишнего пореза. На моем теле вообще много всяких отметин: следы растяжек на животе и бедрах; шрамы на коленях и пальцах рук. И лучи весеннего солнца тоже успели отметиться на моем лице и руках, и моя бледноватая кожа становится все более загорелой. И время, конечно, оставило на мне свои следы – морщины на лбу, «лучики» в уголках глаз, – но эти следы у меня гнева и возражений не вызывают, как и щербины на моем рабочем столе в chocolaterie, они свидетельствуют о том, что я жила. Что я прожила хорошую и уже довольно долгую жизнь.
И вот сейчас я получу очередную отметину. Ее подарит мне моя дочь. Она оставит ее вот здесь, на внутренней стороне запястья, между толстой синей веной и старым шрамом. И эта отметина всегда будет напоминать мне, что где-то там, во вселенной, у меня есть дитя. Что же она изобразит? Летящую птицу? Голубой парус, устремляющийся в далекое море? Цветок на ветру? Золотистую обезьянку? Разбитое сердце?
Под кухонным столом Розетт заметила старый табурет – возможно, его туда задвинули еще до появления Морганы, – вытащила его и предложила:
– Садись, мам. Так тебе будет гораздо удобней, чем на полу.
Это правда. Пол все-таки слишком жесткий, и вряд ли я смогла бы высидеть на нем достаточно долго. А Розетт уже сходила в салон и принесла все, что нужно для нанесения татуировки. Затем сменила иглу, а машинку подключила к зарядному устройству, и та слабо зажужжала, точно пчела-листорез.
– Мам, ты готова?
Да. Нет. Всегда. Никогда.
– Не бойся, мамочка. Я быстро.
Шестнадцать лет. Я закрыла глаза. Я даже не спросила, будет ли больно. Я просто сосредоточилась на тихом жужжании пчелы-листореза и стала вспоминать – какими были в шесть лет Анук и Розетт, как выглядели Пантуфль и Бам, как улыбался Ру, когда я впервые увидела его на берегу Танн, каким было лицо моей матери до того, как на нем появились страшные следы, оставленные раком. Моя мать умерла, будучи значительно моложе меня теперешней. Я словно «переросла» ее. Но она по-прежнему со мной, и точно так же мои дочери всегда будут со мной, в какие бы далекие края они ни уехали. Возможно, именно это Розетт имела в виду, когда сказала: я знаю, что тебе нужно.
Проколов на коже я почти не чувствовала. И старый табурет Нарсиса оказался на удивление удобным. Сидя с закрытыми глазами, я начала понимать, до чего же я устала; эта усталость копилась во мне много месяцев, а может, и лет. Слушая жужжание пчелы-листореза, я вспоминала истории, рассказанные мне матерью, они обычно начинались примерно так: Я знаю одну историю, ее рассказали мне пчелы…
И вдруг я поняла, что жужжание прекратилось. Я открыла глаза. Розетт свою работу закончила, и мне, конечно, очень хотелось взглянуть, что там получилось, но тут как раз звякнул дверной колокольчик – тот самый, что вроде бы исчез вместе со своей загадочной хозяйкой, – и кто-то вошел в салон.
Ну, эти-то шаги были мне очень хорошо знакомы. Легкие, как у лисы. И сам он похож на рыжего лиса – особенно при вечернем освещении.
– Я так и думал, что вы здесь, – сказал Ру.
– А я думала, ты уже уехал.
Он только плечами пожал.
– Еще не совсем.
И тут же снаружи до меня донесся голос ветра, доброго северного ветра, танцующего ветра, и этот ветер прошептал голосом моей матери: Видишь, Вианн? Всё возвращается.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий