Земляничный вор

Глава шестая

Понедельник, 20 марта
Итак, несмотря на безмолвное презрение тетушки Анны, Мими оставалась счастливым ребенком. Я научился прятать ее в те дни, когда у тетушки бывали гости; гостей она принимала каждую неделю по средам, сразу после церкви, то есть примерно в полдень, и угощала их чаем с птифурами и пирожными, а иногда и тортом, купленным в кондитерской. По средам приятельницы тетушки Анны, все как одна в черных перчатках, обсуждали свою работу «с бедными», словно мы с Мими не ходили в обносках, сто раз надставленных, и в таких изношенных башмаках, что подметки у них были тоньше церковных облаток. Впрочем, по средам нас обоих старались убрать с глаз долой, и мы – поскольку тетушка Анна была занята с гостями и не имела возможности проверять, чем мы занимаемся, – частенько этим пользовались, чтобы удрать подальше от дома и обследовать ближние леса и поля или поиграть у реки.
Одно место Мими особенно любила: там был старинный колодец и рядом с ним огромный старый дуб. Возле колодца даже насос стоял, только им больше никто не пользовался. Все ходили к тому колодцу, что на площади за церковью, – из него теперь только растения на кладбище поливают. У того старого колодца Мими могла сидеть часами, глядя, как вода тонкой струйкой течет по неглубокому каменному желобу, когда я нажимаю на ржавую ручку насоса. А еще она любила дрызгаться в грязноватой луже, вечно стоявшей возле колодца, и смеялась при этом как сумасшедшая. Колодец был накрыт деревянной крышкой, которую еще и болтами привинтили во избежание несчастных случаев. Мими знала, что карабкаться на этот прогнивший деревянный круг ни в коем случае нельзя, потому что он может проломиться, и тогда она упадет в колодец. Я знаю, Рейно, вы мне не поверите, но я, несмотря на все недостатки в ее развитии, всегда был с ней терпелив и никогда не поддразнивал, как мог бы делать любой другой мальчишка. Подозреваю, что такая добродетель, как терпение, кажется вам совершенно мне не свойственной. Не исключено, что меня уже память подводит, но, возможно, одной лишь Мими удавалось пробудить в моей душе самые лучшие чувства. В общем, мы с ней отлично ладили. По характеру я был одиночкой, и в школе меня считали молчаливым, угрюмым, невнимательным ребенком. В этом я, наверное, был похож на отца – так, по крайней мере, утверждала моя тетя. Но когда она так говорила, в ее словах не ощущалось ни капли тепла. Я чувствовал, как ей хочется, чтобы я стал другим – и в церкви помогал, и в церковном хоре пел, и к первому Святому Причастию готовился. Однако я упорно отказывался все это делать, несмотря на явное и весьма ощутимое неодобрение со стороны тетушки Анны. А может, как раз из-за него. Наш кюре – не ваш предшественник, Рейно, а тот, что был перед ним, – хоть и хвалил тетушку за преданность церкви, но в отношении детей спрашивал с нее строго. Но Мими было просто невозможно заставить спокойно высидеть службу, и поскольку нянчиться с ней приходилось именно мне, то я всячески избегал посещений церкви (вместе с Мими, разумеется). И тетя получала от священника очередную «черную метку» на всю последующую неделю, что, естественно, вызывало ее возмущение, и сердилась она уже на нас обоих. Так оно и шло, и все мое детство – это непрерывная череда попыток сбежать от тетки, закономерных упреков и наказаний. Но однажды мы получили из Ренна письмо, из-за которого наша жизнь совершенно переменилась.

 

Я добрался примерно до середины манускрипта и, наверное, почитал бы еще, но тут в мою дверь кто-то громко постучал. Оказалось, это Мишель Монтур, и по выражению ее лица я сразу догадался, что она пришла жаловаться.
– Отец мой, – начала она, – к сожалению, мне пришлось пропустить воскресную мессу. Но у меня состоялся разговор с Вианн Роше.
Ого! Я все еще раздумывал, стоит ли мне пригласить эту особу в дом, и решил, что сделать это придется, ибо, как гласит поговорка, вампира следует пригласить войти до того, как он успеет насытиться.
– Я полагаю, у вас сейчас вообще очень много дел, – сказал я, надеясь, что она подтвердит мое предположение.
– Нет, что вы, отец мой, – тут же возразила Мишель, – для вас у меня всегда время найдется!
Ну, вот все само собой и решилось, и я, проявив чуть теплое гостеприимство, пригласил ее войти.
– Присядьте, пожалуйста, – сказал я. – А я сейчас кофе сварю.
Распространяя сильный запах гардении, она уселась в гостиной и, разумеется, тут же заметила зеленую папку.
– Вы ведь исповедь отца читаете, не так ли? – Она, прищурившись, вглядывалась в неразборчиво написанные строки, очевидно пытаясь обнаружить там хотя бы упоминание своего имени, и я подумал: вряд ли ты его там обнаружишь! Во всяком случае, до сих пор речь там шла исключительно о далеком прошлом.
Я демонстративно захлопнул папку, заметив:
– Боюсь, это сугубо конфиденциально. – И, сунув папку под мышку, пошел варить кофе. Если бы я оставил папку в гостиной, Мишель наверняка снова сунула бы туда свой нос. Такие вечно суют нос куда не следует.
Она, конечно же, потащилась за мной на кухню – вместе со своим проклятым запахом гардении! – и принялась жаловаться:
– Эта женщина просто невозможна! Впрочем, чего-то подобного и следовало ожидать.
– Какая женщина? – рассеянно спросил я, думая о том, что, может быть, Мишель не захочет ни сахару, ни сливок.
– Вианн Роше, разумеется! – с некоторым раздражением сказала она и прибавила: – Мне, пожалуйста, два кусочка сахара и немного сливок, отец мой. – Похоже, ей было прекрасно известно, что у меня в доме нет ни того ни другого. Я сунул руку в карман куртки и, к счастью, обнаружил там два кусочка сахара в обертке, которые захватил с собой из кафе Жозефины. Сам я сахар не употребляю, но иногда, когда бываю в Маро, прихватываю его для маленькой Майи, которая любит угощать сахаром лошадей.
– Боюсь, вам придется обойтись молоком, – извинился я.
– Разумеется, отец мой. Все-таки Великий пост. – Эта Мишель Монтур уже начинала меня бесить. Было же ясно, что плевать ей и на Великий пост, и на меня; она сюда явилась исключительно для того, чтобы пожаловаться на Вианн Роше, на Розетт и особенно на то, что Вианн отказывается даже обсуждать с Розетт завещание Нарсиса.
– Не понимаю, почему она так упрямится, – возмущалась Мишель. – Разве можно нормально зарабатывать, торгуя в этой крошечной нелепой лавчонке! Казалось бы, она должна была просто ухватиться за возможность получить хотя бы небольшой куш.
Пожав плечами, я высказал предположение:
– Возможно, она считает, что эта земля ей не принадлежит, а значит, она и права не имеет ее продавать?
– Но ведь это же ни в какие ворота не лезет! – возразила Мишель. – Ее девочка совершенно не способна нести ответственность за доставшийся ей кусок земли.
Я молча пил кофе, думая, что у Нарсиса наверняка имелась определенная причина оставить дубовую рощу именно Розетт.
– А ведь я ей кругленькую сумму предложила! – сварливым тоном продолжала Мишель. – И могу сделать только один вывод: она уверена, что со временем цена на этот лес станет существенно выше. Или, может, она считает, что там сокровище зарыто?
И она рассмеялась на редкость противным, визгливым смехом, а мне вдруг пришла в голову мысль: как часто лжецы невольно признаются в том, что было на самом деле, пытаясь доказать противоположное.
– Давайте говорить серьезно, отец мой, – заявила Мишель и перестала смеяться. – На что, собственно, рассчитывал мой отец? Неужели ему не приходило в голову, что всем покажется, будто в его завещании скрыта некая тайна? Шестнадцать гектаров леса вместе со всем содержимым, – очень точно процитировала она, и стало ясно, что все это она тщательно обдумала. – Только не говорите, отец мой, что подобная формулировка не содержит никакого намека; что там, возможно, имеется не только лес!
– Может, и имеется, – сказал я с легким оттенком злорадства. – Нарсис ведь был…
– Человеком сложным, – подхватила Мишель. – Да, он был очень сложным человеком. Никто не знает, сколько усилий мы приложили, чтобы как-то его смягчить, но он никогда…
– Но я хотел сказать, что он был своего рода Дон Кихотом.
– О! И это, конечно, тоже, – подхватила Мишель, и я понял: она понятия не имеет, кто такой Дон Кихот. – Но такой уж он был, мой отец. Очень ему подобные шуточки нравились. Разумеется, ничего в этом лесу не закопано. Ему просто в очередной раз захотелось спровоцировать неприятности. Если бы эта женщина пожелала проявить здравомыслие и сразу продала бы нам землю, нам было бы куда проще разом избавиться от всей собственности. Честно говоря, отец мой… – она понизила голос, – нам бы деньги очень пригодились. Заботы о Яннике уже съели почти все наши сбережения. Мне кажется, она и в этом отношении могла бы проявить к нам сочувствие – ведь и у нее самой ребенок особенный. – В резких интонациях Мишель и ее гнусавом голосе вдруг появился противный сиропный оттенок, а слово особенный она и вовсе произнесла до приторности сладко.
Я допил кофе.
– Я вам очень сочувствую, – солгал я. – Но что я могу поделать?
– Вы могли бы поговорить с ней, – заявила Мишель с раздражающей прямотой. – Вы могли бы убедить ее объясниться с этим типом. С этим Ру. Со мной он разговаривать не желает и ясно дал это понять. Он ведь даже на оглашении завещания не присутствовал. Но вам, возможно, удалось бы заставить их взяться за ум. Убедить, что для них этот кусок земли совершенно бесполезен. Иначе вскоре пойдут разговоры. Вы же знаете, каковы здесь люди.
Да, это я действительно знаю. А еще я знаю, что меня сейчас пытаются попросту обвести вокруг пальца. Монтуры явно уверены, что в лесу, завещанном Розетт, имеется и еще что-то, кроме дубов. Но что? Зарытое в землю сокровище? Какая глупость! С другой стороны, старый Нарсис всегда страдал излишней подозрительностью. Так что было бы вполне в его духе сложить все наличные деньги в коробку и закопать их в лесу, а не поместить в банк. Ну, а что касается моих предполагаемых бесед с Вианн или Ру…
– Сомневаюсь, что мои уговоры помогут, – сказал я. – И потом, я являюсь душеприказчиком Нарсиса. Я не имею права идти против его желаний и вмешиваться в исполнение последней воли покойного.
– О… – Мишель вздохнула, но я заметил, что взгляд ее снова метнулся к зеленой папке с исповедью Нарсиса, лежавшей на кухонной стойке рядом с чайником. – Но если там, – сказала она, указав глазами на папку, – вы все-таки что-то обнаружите… Например, указания на то, что в лесу закопаны некие ценности… Вы ведь будете обязаны кому-то об этом сообщить, верно? Я, собственно, просто так это сказала, может быть, глупо даже предполагать нечто подобное, но все же. Вам ведь пришлось бы сообщить эти сведения солиситору или, по крайней мере, оповестить семью покойного…
Я только вздохнул.
– Я считаю этот документ скрепленным печатью исповеди, – твердо заявил я. – И я никогда и никому не открыл бы его содержания, как никому не открыл бы и вашей, мне доверенной, исповеди.
– Но ведь отец даже католиком не был! – запротестовала Мишель. – И, конечно же…
– Вопрос не в том, был ли он католиком, мадам Монтур. Мои обеты не меняются в зависимости от того, кто передо мной исповедуется: верующий, неверующий… или попросту лицемер.
По-моему, этого было более чем достаточно. Я заметил, как вспыхнуло ее лицо – скорее, правда, от гнева, а не от чего-либо другого.
– Мне представляется весьма странным, – сказала она, – что от меня скрывается некий документ, от которого, вполне возможно, зависит судьба моего сына и то, сможет ли он получать должный уход, или же нам придется рассчитывать лишь на милость государственных учреждений. Причем делается это все исключительно по прихоти старика, который, вероятно, под конец жизни был уже не в своем уме.
Что-то в ее словах меня насторожило.
– Что вы имели в виду, говоря, что вам придется рассчитывать лишь на милость государственных учреждений?
Мишель Монтур, гордо вскинув голову, посмотрела мне прямо в глаза.
– Видите ли, отец мой, – начала она, вновь взяв на вооружение те сиропные интонации, которыми любила пользоваться, рассказывая о недугах сына, – мы с мужем не всегда ведь будем в состоянии заботиться о Яннике. Мы уже столько денег потратили на специальные школы и всевозможных врачей – и все это без видимых результатов и сколько-нибудь ощутимой благодарности… – Она осторожно промокнула уголки глаз кончиками пальцев. – Однажды нас не станет, и тогда нашему сыну придется отправиться в соответствующее учреждение. Если, конечно, нам не удастся до этого собрать необходимые средства, дающие возможность и впредь обеспечить за ним должный уход.
Это меня несколько удивило. Я ведь уже познакомился с сыном Мишель Монтур и успел понять, что мальчик вполне способен взаимодействовать с другими людьми; Янник, пожалуй, даже определенную смекалку проявил, когда они вместе с Розетт предприняли налет на кладовую Нарсиса и украли банку варенья.
– По-моему, Янник, повзрослев, вполне сумеет жить независимо от родителей, – сказал я.
Она покачала головой:
– О нет, отец мой. Мой сын должен находиться под постоянным наблюдением. Из-за своего недуга он постоянно переедает и переходит при этом все опасные пределы. Если его предоставить самому себе, он и до своего тридцатилетия не доживет.
Я вспомнил двухлитровую банку с вареньем, и мне стало немного не по себе.
– Да, об этом вы уже упоминали, – сказал я.
– В таком случае вы должны понимать мое беспокойство.
Я ничего не ответил. Насколько я знаю, существуют куда менее ужасные способы воздействия на физическое состояние человека, чем помещение его в государственную лечебницу. Впрочем, это, конечно, дело родителей. Им и решать. Или же пусть решает сам мальчик, если сумеет хотя бы на день от них удрать. И мысли мои вновь вернулись к манускрипту Нарсиса, описанию Мими. Как такой любящий мальчик сумел превратиться в озлобленного замкнутого старика? И почему в итоге он всю свою любовь отдал именно Розетт, а не родной дочери? Хотя мне, пожалуй, был известен ответ на этот вопрос. Мишель трудно любить. Ирония ситуации в том, что ей надо было не прятать своего проблемного сына где-то подальше от дома, а свести его со стариком отцом, и Нарсис почти наверняка сумел бы привязаться к мальчику, как привязался к Розетт.
– Мне очень жаль, – сказал я. – Искренне вам сочувствую.
– Но его папку мне все равно ни за что не покажете?
Я покачал головой:
– Это невозможно.
– Что ж, прекрасно. В таком случае мне придется искать помощи в другом месте. – Мишель помолчала, потом прибавила: – Честно говоря, отец мой, я разочарована тем, что вы намерены принять сторону человека такого сорта, а не одной из ваших истинно верующих прихожанок.
– Что значит такого сорта? – спросил я.
Она покраснела от гнева.
– Там поймете! И не думайте, что я не понимаю, что тут происходит. Каких людей она называет своими друзьями. Этих арабских женщин из Маро! Каких-то бродяг, сплошь покрытых татуировками! А теперь еще, как оказалось, одна из них арендовала мой магазин. Да если б я знала, чем она занимается, я бы его ей никогда не сдала, хотя, Господь свидетель, деньги нам очень нужны…
– Погодите минутку. – Я чувствовал себя сбитым с толку. – Мы о ком сейчас говорим?
Мишель безрадостно рассмеялась.
– Неужели не поняли? Она сказала, что художница. Мы думали, она там галерею откроет. А теперь оказывается, у нее тату-салон, и я ставлю десять против одного, что там теперь днем и ночью всякая шваль торчать будет, и не уверяйте меня, что это не Вианн Роше ей насплетничала, что напротив имеется пустующий магазин. – Она смахнула с глаз гневные слезы. – Я столько труда положила, создавая себе здесь репутацию, а теперь стану для всех посмешищем! Меня и всерьез-то никто воспринимать не будет. И если она не нарушит условий сделки – а мы можем только наде-яться, что с ней это случится, – магазин будет в полном ее распоряжении целых двенадцать месяцев, и будет просто чудом, если она окончательно не запакостит помещение.
– Я понимаю, вы расстроены, но зачем же винить в этом Вианн Роше?
Она трескуче рассмеялась.
– Неужели вы думаете, что я их не видела! Да они болтали, как закадычные подруги, как мать с дочерью. По-моему, Вианн Роше даже какой-то подарок этой особе преподнесла. Решила поздравить ее с прибытием и успешной сделкой. Что ж, я могу сказать только одно: надеюсь, вам будет достаточно комфортно, когда здесь начнут селиться люди такого сорта. А может, если это место станет популярным, вы сможете открыть секс-шоп прямо рядом с церковью! Или – почему бы и нет? – закусочную «Макдоналдс»!
И на столь высокой ноте безапелляционного осуждения она резко встала и вышла из дома, а потом какой-то скованной походкой побрела по улице, еле переставляя ноги – точно журавль или еще какая-то болотная птица, выискивающая на мелководье добычу.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий