Земляничный вор

Глава седьмая

Пятница, 31 марта
Я знаю историю о девушке, чей голос украла ведьма. О, эта ведьма вовсе не была такой уж злой, она была всего лишь очень печальной и всего боялась. Единственным достоянием ведьмы были ее дети: летний ребенок и зимний. Они родились одинаково необузданными, полными жизни и страшно любопытными. А ветер, очень ревнивый ветер, все кружил возле домика ведьмы, все звал и ее, и детей, все напоминал ей, что всякая магия имеет свою цену, и цену эту когда-нибудь придется полностью уплатить.
Но ведьма была знакома с этим ветром всю жизнь. И ей казалось, что, может быть, она все-таки сумеет его провести, станет такой же, как все остальные матери на свете, и будет жить в каком-нибудь тихом селении, пользуясь только той магией, которую можно скрыть в шоколаде.
И ведьма украла у своей малышки голос, и принесла его в жертву тому ветру; с тех пор говорить могла лишь девочкина тень. Зато ведьме удалось уберечь свою дочь от опасности, и отныне улететь она могла лишь во сне…
Но теперь я проснулась, мама. И понимаю, что никаких Случайностей не бывает. Есть только ветер, который постоянно напоминает нам, чем мы ему обязаны за то, какими мы стали. Есть только магия, которая живет в каждой из нас и тянется оттуда, стараясь добраться до каждого, кто рядом с нами. Ребенок – не утка, его нельзя удержать на пруду, всего лишь подрезав крылья, чтобы обмануть ветер. Ветер вообще можно обмануть лишь на время, но когда он вернется снова, то обрушится на тебя уже со всей мощью и яростью Хуракана.
Вот и сейчас опять дует тот ветер, и я отлично слышу его голос – голос, который может принадлежать кому угодно: Моргане Дюбуа, Вианн Роше или даже Зози де л’Альба…
А еще он может принадлежать мне. У меня ведь тоже есть голос. Просто я никогда особенно много им не пользовалась. Мне казалось, что это небезопасно. Мне казалось, что он мне не принадлежит. Но теперь я могу потребовать его обратно. Я и сама вполне могу им пользоваться. Я умею это делать.
Ветер у меня над головой уже начинает безобразничать, шелестя в кронах деревьев. Я слышу, как он насмехается, как пытается дразнить меня, прячась в глубине моего колодца желаний. Я знаю, чего он хочет. И говорю ему: «БАМ! Довольно! Теперь я главная!»
Я знаю, что хотела бы сделать в первую очередь. Выбрав в альбоме чистый лист, я рисую ферму Нарсиса и рядом с ней Янника и его мать – у мадам Монтур голова фламинго, а Янник очень похож на печального бурого медведя. Я даже знаю, какие у них должны быть голоса. Теперь мне очень даже пригодятся все те птичьи и звериные кличи, которым я так хорошо умею подражать.
Янник кричит: Это несправедливо! Ты никогда не разрешала мне друзей иметь!
Голос его матери звучит сердито и пронзительно, как этот ветер: Неправда, Янник. Я просто хочу, чтобы у тебя были нормальные друзья, а не…
– А не какие?
Ясное дело, она имеет в виду меня. Теперь голос Янника больше похож на медвежий рев – настоящий медведь, защищающий свой мед. Представив себе это, я чуть не расхохоталась в голос, но побоялась лишний раз ветер тревожить.
– Что значит «нормальные»? – ярится Янник. – То есть не такие, как я? Ты ведь это имеешь в виду?
– Ну что ты, Янник, ты вполне нормальный, – пытается она его успокоить. – Ты просто переживаешь сейчас определенную фазу развития. И если бы ты совершил над собой небольшое усилие, то наверняка смог бы…
– Я уже совершил усилие, – говорит Янник. – Но внутри-то я всегда прежний. А вот ты, мама, похоже, меня стыдишься. Прячешь подальше от чужих глаз. Притворяешься, будто сейчас я чем-то болен, но когда-нибудь непременно поправлюсь. Притворяешься и думаешь, что я стану другим…
– Но, Янник… – прерывает его мать, и кажется, будто она вот-вот заплачет. Мне даже чуточку ее жаль. В конце концов, она его мать. И всего лишь желает ему добра. – Янник, – говорит она, – ты ведь мой единственный сын. И я хочу только одного: чтобы ты был счастлив.
– Тогда позволь мне быть самим собой, – возражает он. – Я всегда был таким, как сейчас, и другим никогда не стану. И отныне я буду сам выбирать себе друзей, пойду тем путем, который сам для себя выберу, а если мне захочется, так я даже фриком готов остаться! Только так, мама, я смогу быть действительно счастлив.
Он, конечно же, прав. Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть фриком. Фрики необычны. Экстраординарны. Мы с ним оба такие, Янник и я. Да, мы с ним экстраординарны. О, ты еще одно забыл сказать, Янник:
– Я хочу, мама, чтобы ты оставила Розетт в покое. И чтобы больше не было никаких разговоров насчет ее леса. И никаких раскопок в поисках клада. О’кей?
Ветер испускает мятежный стон. Но я жестом велю ему умолкнуть. И рисую, как мадам Монтур дарит Яннику горшок меда. Затем переворачиваю страницу, и голоса их смолкают. Наступает временное затишье, и тут на тропинке слышится шорох шагов, а затем кто-то выходит прямо на поляну. О, да это Рейно! Но как ужасно он выглядит! Я приседаю, прячусь за бортиком колодца, а потом отползаю в кусты. Рейно меня не замечает. Вряд ли он вообще хоть что-нибудь замечает вокруг.
Но что он, собственно, здесь делает? Это же мой лес! Значит, он нарушает границы чужой собственности? Но ведь священникам полагается знать подобные вещи. Разве они вечно не твердят: прости нам прегрешения наши? Нет, с Рейно явно что-то не то происходит, и цвета его ауры какие-то дикие, безумные, и разговаривает он сам с собой, да еще таким тихим странным голосом – очень похожим на мой теневой голос, – и фразы все какие-то обрывистые, незавершенные, почти лишенные смысла. До меня доносятся слова «отец мой», «исповедь», «речные крысы», «Жозефина», а потом он идет прямиком к моему колодцу, заглядывает туда и что-то шепчет. Слов мне не разобрать, но колодезное эхо разносит его шепот, и он повисает в воздухе, как туча мошкары.
Надеюсь, он никакого желания вслух не произносит? Боюсь, что, если он это сделает, его желание может и осуществиться.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий