Земляничный вор

Глава четвертая

Пятница, 31 марта
Я шел домой по берегу Танн, любуясь последними отблесками заката. На реке уже начинали загораться огни – фонари на палубах плавучих домов, мягкий свет в каютах, – и пахло древесным дымом, специями и кипящим маслом. Из Маро, с бульвара Маленький Багдад тянуло соблазнительными ароматами готовящейся пищи. Но что-то все же стало иным. И я далеко не сразу понял, в чем дело. А потом вдруг до меня дошло: запах дыма на берегу реки, похоже, больше не будил в моей душе ни тревоги, ни страха.
Значит, отпущение грехов все же получено? Так вот каково оно, ощущение собственной невиновности. После стольких-то лет! Я словно снял с плеч тяжкую ношу и отложил ее в сторону. Это Розетт Роше меня исцелила. Заставила меня заглянуть в самого себя и показала, что именно мне необходимо там увидеть. Не я виновен в том, что тогда на речном судне начался пожар. Его устроил ты, отец мой. Ты сделал это для того, чтобы обрести надо мной полную власть, чтобы я всегда был у тебя под рукой. Мне бы следовало ненавидеть тебя. Но я не испытываю к тебе ненависти. Должно быть, ты просто был очень несчастливым человеком. И даже, возможно, любил меня – по-своему, конечно, такой странной, горькой, искаженной любовью. Как и я все эти годы не расставался с тобой, хранил в душе память о тебе, точно некую тайну, слишком страшную, чтобы в ней можно было кому-то признаться. Но теперь я могу наконец-то отпустить тебя. И ты, как и я, тоже сможешь почувствовать себя свободным.
А папку Нарсиса я непременно уничтожу – вот приду домой и сожгу ее в камине. Ведь Нарсис тоже заслужил отпущение грехов, и пусть о нем вспоминают добром. В конце концов, он был всего лишь ребенком, когда совершил тот свой страшный поступок, который преследовал его до последних дней жизни и отравил ему и отношения с людьми, и те мечты, на какие он осмеливался. Да, Нарсис тоже заслужил прощение, и я себе под нос начал произносить молитву, отпускающую грехи. Кое-кто вроде нашего епископа может сказать, что я искажаю суть церковных законов, но ведь и сам Спаситель был великим нарушителем всяческих законов и правил. И мне хотелось бы думать, что в данном случае Он бы отлично меня понял.
Но, открыв зеленую папку Нарсиса, я обнаружил, что в спешке оставил непрочитанной еще одну страницу, сложенную вдвое и засунутую в самый конец рукописи. Потому-то, наверное, я ее и не заметил. И я, развернув этот последний листок, стал читать при свете заката и речных огней последние, прощальные слова Нарсиса. А потом наконец навсегда закрыл папку с его исповедью и двинулся прямиком в кафе «Маро». Нужно было в последний раз выпить за старого Нарсиса. А если и она ко мне присоединится… ну, там видно будет. Не спеши, Рейно, дела следует делать постепенно, сперва одно, потом другое.
Как-то летом – я тогда был еще совсем молодым – на одном из наших полей, которые я в тот год оставил под паром, приземлился старинный биплан. Пилот предлагал людям покататься, и у ворот уже собралось человек десять любопытствующих.
– Вы владелец этого поля? – спросил пилот, стащил с себя летный шлем и оказался молодой темнокожей женщиной с курчавыми волосами и широченной улыбкой, сиявшей точно полсолнца.
Я признался, что это так.
– Если вы разрешите мне пользоваться вашим полем для взлетов и посадок, я вас бесплатно прокачу, – предложила она.
Но я колебался. На самолете я никогда не летал, хотя достаточно часто видел, как они расчерчивают небо своими следами. Но потом я представил, что смогу увидеть сверху и ферму, и деревню, и все свои владения, и согласился хотя бы ради того, чтобы навсегда сохранить это в памяти.
Признаюсь, Рейно: мне было немного страшно. Но, как я и надеялся, вид из-под облаков оказался просто замечательным, а пение ветра так вдохновляло, что если бы я верил в Бога, то, наверное, почувствовал бы на себе Его взгляд, когда любовался, как мой мир развертывается подо мной, словно рулон ткани. Я увидел сверху и свою ферму, и поля подсолнечника, и грузовик размером с кубик сахара, и рассыпавшуюся по полю группку людей с поднятыми к небу лицами.
Вот тогда-то я впервые по-настоящему его и увидел, лес моего отца. Деревья за двадцать лет успели вырасти и обрести густые кроны, но полной зрелости еще не достигли. Это был дубовый лес-подросток, в центре которого виднелась небольшая поляна, которая, как я лишь сверху сумел разглядеть, имела форму сердца.
Я все смотрел на эту поляну и не мог оторвать глаз. Это было самое настоящее сердце – к одному краю поляна суживалась, центр ее составлял земляничник, а купа деревьев наверху образовывала выемку. Сколько же расчетов пришлось моему отцу сделать, думал я, когда он, планируя сохранить эту форму сердца, высаживал все новые и новые деревья? Сколько труда он вложил в этот божественный вид? Я вспомнил годы, проведенные в школе; те годы, когда я особенно остро ощущал отсутствие в моей жизни отца. Я вспомнил, с каким презрением относился тогда к его хобби. И только сейчас понял смысл тех слов, которые он сказал мне в день моей свадьбы.
«Любовь – это то, что видимо только Богу».
А тогда мне и невдомек было, какой смысл он вкладывает в свою загадочную фразу. Мой отец редко говорил о любви; еще реже показывал свою привязанность. Возможно, сказывалось влияние тетушки Анны, а может, те немногие слова любви, какие были ему известны, он полностью истратил на Наоми. Но сейчас я наконец увидел ее, ту лесную поляну, имевшую форму сердца, – словно безмолвное завещание отца, словно его просьбу горевать об усопших, словно его самое последнее нерушимое обещание.
Любовь – это то, что видимо только Богу. Полагаю, что и ты мог бы так сказать, Рейно, зная, что Он видит все даже в самой глубине нашей души. Что ж, если Он когда и заглянет мне в душу, то вряд ли увидит там больше, чем я уже тебе рассказал. Исповедь, может, и полезна для души. Но любовь гораздо полезней. Любовь спасает нас, избавляет от грехов, даже когда мы сами считаем себя неисправимыми грешниками. Свою жену я никогда по-настоящему не любил – во всяком случае, не любил так, как она того заслуживала. И со своими детьми я никогда близок не был. Наверное, это все-таки моя ошибка. Но Мими… Да, Мими я действительно любил. А еще я любил Розетт Роше, которая была так на Мими похожа. На-деюсь, когда-нибудь Розетт увидит, что та поляна в лесу имеет форму сердца, и поймет, что любовь там окружает ее со всех сторон, и не важно, видит она ее или нет. И я надеюсь, что ты, Рейно, когда-нибудь почувствуешь то, что способен видеть только Бог, – то, что произрастает из сердец таких людей, как мы: обремененных разными недостатками, израненных, с изломанными душами. Я очень надеюсь, что когда-нибудь ты это встретишь, Рейно. А пока присматривай за Розетт ради меня и вместо меня. И непременно расскажи ей мою историю. И скажи ей, чтоб заботилась о моем лесе. И обязательно собирала там землянику.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий