Последний человек на Луне

7
Макс и Дик

Меня окутал ураган бумажной работы для NASA. Задания были в пределах от весьма технических деталей и до столь личных вопросов, что еще до того, как хотя бы один представитель Агентства встретился со мной, они знали всю мою жизнь. Как оказалось, шла еще только предварительная селекция более чем четырехсот военных и гражданских кандидатов.
О желании участвовать в отборе заявили еще трое моих коллег по университету – Дик Гордон, Боб Шумахер и Рон Эванс. Боб был моим хорошим другом, остальных двух я знал не слишком близко, потому что провел с ними вместе лишь несколько занятий. В будущем это всё изменилось, причем так, как никто из нас не мог себе представить. Наконец я закончил заполнять последний лист и отправил весь ворох в Хьюстон.
Мы с Барбарой уехали в отпуск, который изначально планировали как визит к ее матери в Техас и к моим родителям в Чикаго на Четвертое июля. Барбара купила билеты на дешевый ночной рейс National Airlines из Сан-Франциско в Хьюстон и улетела вместе с Трейси, которая только-только научилась сама вставать, и с нашим кокер-спаниелем по кличке Венера. Я закончил кое-какие дела в Калифорнии и вышел на трассу в новом «шевроле» 1963 года – вполне адекватном семейном седане, который заменил мою холостяцкую машину 1956 года с полотняным верхом. Мили улетали назад, я слушал по радио «Ритм дождя» и песню о волшебном драконе Пуффе и думал о возможном новом назначении.
Поскольку я должен был встретиться с Барбарой и ее мамой в Бейтауне, я решил проехать по окраинам Хьюстона и взглянуть на новый Центр пилотируемых космических кораблей MSC, который строился в Клиэр-Лейке. Нашими воротами в небо был мыс Канаверал во Флориде; Лэнгли-Филд в Вирджинии, в удобной близости от Вашингтона, был местом рождения Целевой космической группы; крупные подрядчики располагались в штатах Калифорния, Миссури и Нью-Йорк. Двадцать три города соревновались за право быть домом MSC, большого и очень важного федерального проекта, но лишь у одного из них был в помощниках некий Линдон Джонсон из Техаса, по счастливой случайности – вице-президент США и председатель Национального космического совета при президенте. Поэтому LBJ, как его сокращенно называли, выкрутил необходимые руки и предъявил тысячу заросших кустарником акров в 40 км юго-восточнее Хьюстона. Так NASA обрело новый дом, а Техас – 60 миллионов из лунных денег.
Бетон, сталь и стекло росли быстро, превращаясь в офисные здания и испытательные сооружения, сияющие под горячим техасским солнцем, и я ехал мимо них, присматриваясь к месту, где, возможно, скоро буду работать. Два года в живописном Монтерее испортили меня. В Калифорнии в самый жаркий летний день достаточно открыть окна, чтобы стало прохладно, но техасская жара была подобна доменной печи. Солнце работало молотом, Хьюстон был его наковальней, а в моей машине не имелось кондиционера. Сказать, что меня переполняли чувства, было бы слишком мало. Я медленно проехал по Старому Галвестонскому шоссе и через новые кварталы, которые строились для размещения сотен инженеров и техников, стекающихся в MSC. Поселкам дали стильные имена типа Тимбер-Коув, Эль-Лаго и Нассау-Бей, но в действительности это были только что освоенные заиленные равнины, изнемогающие от духоты в дьявольской жаре, и коровы все еще щипали траву на будущих дорогостоящих жилых площадках. Смогу ли я просить семью о выживании на этой голой земле старых пастбищ и далеких горизонтов?
Барбара была из Техаса, и я думал, что она привычна к такой погоде, но, добравшись до дома ее матери, который охлаждал только старый неэффективный вентилятор, гоняя по кругу горячий воздух, я обнаружил, что жена страдает не меньше меня. Видение нашего милого дома в Монтерее плавало среди жары как мираж, и я подумал, что не пройти отбор в астронавты и избавиться от необходимости жить здесь было бы не так уж плохо.
Мы удрали из Техаса со всех ног и поехали в Чикаго, чтобы показать моим родителям новую внучку, а затем в Калифорнию, и вновь под безжалостным солнцем. В Айове температура поднялась до +38°C. Все, что мы могли сделать, это опустить до предела стекла, ехать как можно быстрее и молиться, чтобы достигнуть прохладного укрытия Скалистых гор прежде, чем мы вплавимся в асфальт где-нибудь среди кукурузных полей Небраски.
Через некоторое время мне в Монтерей пришло письмо из NASA с приглашением прилететь в Хьюстон на собеседование, и я узнал, что первоначальный список из нескольких сотен кандидатов сократился более чем наполовину. Слегка удивленный тем, что все еще остаюсь в забеге, я отправился в путь в стиле секретного агента, что сегодня кажется чертовски наивным.
Чтобы пресса не вышла на след тех, кто может стать кандидатами в астронавты, Дик, Рон, Боб и я вылетели из Сан-Франциско разными самолетами, в гражданской одежде и под вымышленными именами, изображая, что не знаем друг друга. Какие-то странные люди встретили нас в Хьюстоне в обстановке максимальной секретности и привезли в частные апартаменты в отеле Rice, где каждый из нас зарегистрировался под именем Макс Пек – так звали генерального директора отеля. Разумеется, войдя в бар отеля, я узнал друзей, которые уже сидели за выпивкой, и легко было догадаться, что некоторые другие стройные молодые люди с короткой стрижкой вокруг – каждый из них официально был Максом Пеком – тоже из летной среды. Слегка секретно, да.
Мне всё это напомнило первые дни в Мирамаре, когда у меня уже были «крылышки» пилота, но я еще не садился на авианосец. Меня занимал вопрос о том, каков послужной список других кандидатов. Что я вообще делаю в этой группе? Дик Гордон, например, был значительно более важной птицей, чем просто студент Военно-морского университета. Известный летчик-испытатель, он уже был в значительной степени завязан на космическую программу и совсем недавно участвовал в отборе, но не прошел во вторую группу астронавтов. В Новую Девятку попал его сосед по «Рейнджеру» Пит Конрад, а его инструктором в Школе летчиков-испытателей ВМС был сам Алан Шепард. Когда же Дик выиграл заветный приз Бендикса за рекордный трансконтинентальный перелет – 2 часа и 47 минут – поздравительную телеграмму прислал ему тот пилот, рекорд которого он побил, а именно – полковник Морской пехоты Джон Гленн.
Среди нынешних кандидатов были и другие летчики, обладавшие рекордами высоты и скорости; летчики-испытатели с великолепным послужным списком – к примеру, Майк Коллинз, тоже не прошедший в предыдущие наборы, а также парни типа Базза Олдрина, который имел докторскую степень Массачусетского технологического института по теории сближения в космосе. Что же касается летчиков ВВС, то большая их часть прошла через «волшебную школу астронавтов» на авиабазе Эдвардс, возглавляемую Чаком Йегером. В этой группе пилотов легко было почувствовать себя лишним. Что я мог сказать в свою защиту – что участвовал в двух боевых походах в Тихий океан и теперь учусь в Монтерее? Я полагал, что шансов у меня очень немного.
Они засыпали нас еще одной тучей бумаг, которые теперь включали вопросы по космическим полетам и орбитальной механике. Я мало что знал по этим темам, но на каждый вопрос отвечал коротким сочинением. Если им хотелось понять, как кандидат работает в новой для себя ситуации, то они должны были оценить меня высоко, потому что на самом деле я многого не знал вообще.
Потом наступило время личных собеседований, и здесь я впервые встретился с настоящими астронавтами – теми, чьи имена были в газетных заголовках. За длинным столом вместе с парой гражданских лиц сидели Дик Слейтон, Уолли Ширра и Алан Шепард, и я почувствовал себя в самой гуще исторических событий. Эти парни были нашими героями космической эры. Меня грел тот факт, что я приглашен в их общество, но я чувствовал себя как заключенный перед комиссией по досрочному освобождению. Все они были вполне обходительны, за исключением Шепарда, который, казалось, смотрел своими холодными глазами строго сквозь меня. Чего они хотят? Важно ли, как я одет, как выгляжу, как говорю? Не было ли вот в этом вопросе подковырки? Все, что я скажу, им предстояло оценить, и я не знал, что им нужно. Бессмысленно преувеличивать свои заслуги – мой послужной список лежал перед ними. Лучшим вариантом было отвечать на все вопросы как можно более честно и надеяться, что этого достаточно. К примеру, кто-то спросил, как много раз я поднимался выше 15 км. Черт побери, для летчика штурмовой авиации вроде меня это было бы на полпути в космос! Поэтому я развернул вопрос на 180° и ответил: «Я летаю очень низко, но если нужно будет садиться на Луну, то рано или поздно придется снизиться». Помню, что их это развеселило. Опять же за исключением Шепарда, у которого, казалось, в венах текла ледяная вода.
Потом было несколько приемов с коктейлями, где мне выпал шанс встретиться с другими астронавтами и пожать руку знаменитому Джону Гленну, и я вернулся в Монтерей.
Вскоре они прислали еще одно письмо, в котором сообщалось, что я прошел очередной этап отбора. Теперь кандидатов осталось только 36, причем пара из тех, кого «возьмут обязательно», вылетела, а я все еще оставался в игре.
На авиабазе Брукс в Сан-Антонио нам провели исчерпывающее медицинское обследование, и NASA вычеркнуло из списка еще четыре имени. Среди них оказался Боб Шумахер, мой друг из Монтерея, у которого нашелся какой-то небольшой порок сердца. Это напрочь нечестное и нелогичное решение продемонстрировало, почему пилоты не доверяют врачам. Получается, он мог вести бой на реактивном самолете ВМС, но не подходил по здоровью для подготовки в качестве астронавта? С другой стороны, этот случай также показал, насколько тщательным был отбор. Оттого лишь, что несколькими годами раньше в колледже ты получил простую четверку, без плюса, тебе могли предпочесть другого парня. Утверждалось, что шанс попасть в астронавты примерно один к трем миллионам, и я готов был в это поверить. Но – черт побери! – мои перспективы становились все лучше.
После медицинского обследования нас осталось всего 32, и мне начало казаться, что, пожалуй, шанс у меня есть. Однако ни я, ни Барбара не позволяли этим надеждам завладеть нами, потому что в процессе еще оставалось слишком много неизвестных. Эй, Сернан, ты подошел близко, но цыплят еще считать рано. И все же мы пересмотрели планы на Принстон. Если я начну там учиться, и в этот момент придет вызов в отряд астронавтов, получится, что мы зря переехали в Нью-Джерси. Поэтому мы решили остаться в Монтерее, чтобы я отучился в Военно-морском университете третий год и закончил работу по использованию водорода в качестве топлива для ракет с высокими характеристиками. Мы, конечно, ждали, как развернутся события на астронавтском фронте, но было приятно осознавать, что если меня и не выберут, то худшее, что может случиться, – мне придется защищать магистерскую диссертацию.
Затем начались странные телефонные звонки от друзей и давних знакомых, причем некоторых из них я успел забыть за прошедшие годы. «Джино, у тебя все в порядке? Никаких сложностей? Приходил агент ФБР и спрашивал о тебе». NASA тщательно изучало подноготную кандидата и опрашивало всех – от бывших подружек до университетских профессоров. Не объявлял ли он банкротства? А как учился и какие награды получал? Всегда ли платил за парковку? Имеет ли военные награды и взыскания? Они все это перемалывали, и не дай бог оказаться в чем-то нечистым. А мне было запрещено говорить кому-либо, что происходит, чтобы не пронюхала пресса.
Мы знали, что окончательное решение нам объявят по телефону. Если на линии будет Дик Слейтон, возглавляющий Отдел астронавтов, значит – приняли, а если его помощник Уоррен Норт – то в пролете. Чтобы не занимать телефон, друзья перестали мне звонить, и дни тянулись как резина. Ответ мог прийти в любой момент. Когда же телефон все-таки звонил, мы боялись поднять трубку. А вдруг со мной хочет поговорить Уоррен Норт?
В конце концов примерно в три часа дня в начале октября телефон зазвонил. Трубку подняла Барбара, ощущая явный дискомфорт в желудке. Она ответила оператору NASA, что меня нет дома, и дала телефон университета. После этого она села и попыталась не думать о вопросе, который не хотел оставить ее мозг в покое: «У нас получилось или нет?»
Мы с Роном Эвансом находились в одной аудитории, когда нам сообщили, что нас обоих вызывают к телефону ответить NASA, но в разные комнаты. Пожелав друг другу удачи, мы закрыли за собой двери и взяли в руки трубки так аккуратно, будто они были сделаны из горячего металла. Мое сердце едва не остановилось, когда я услышал хриплый голос Дика Слейтона: «Джино?»
Я встал по стойке «смирно», внимая человеку, сидящему за столом в нескольких сотнях миль отсюда: «Да, сэр! Дик?»
«Да. Привет, Джино, – сказал он. – Если тебя все еще интересует работа здесь, то у меня для тебя есть место». Надо полагать, что я ответил утвердительно, но я был настолько взволнован, что даже не мог вспомнить, как положил трубку.
Однако мою радость здорово подпортило подавленное лицо Рона Эванса, который имел печальный разговор с Уорреном Нортом. Он не прошел отбор, и мое сердце обливалось кровью. Мог ли какой-нибудь провидец сказать в эту минуту, что пройдет не слишком много лет, и мы с Роном вместе будем лететь к Луне на ракетном корабле?
Новость быстро разошлась по всему кампусу. Дик Гордон тоже прошел, так что был повод как следует это отметить. Я не успел даже позвонить Барбаре, как меня вынесли за дверь и притащили в бар старой гостиницы Марка Томаса с целью напоить вусмерть, причем мне не пришлось покупать ни капли выпивки. Расходы взяли на себя друзья, в том числе и Рон Эванс и Боб Шумахер. Лишь через несколько часов я смог связаться с Барбарой, которая была очень сердита, потому что сидела как на иголках с момента первого звонка из Хьюстона. Она могла бы просто убить меня, но не стала, и вместо этого примчалась поучаствовать в праздновании, а мои приятели тем временем орали: «Он поедет в Хьюстон! Он поедет в Хьюстон!»
Когда NASA объявило имена четырнадцати новых астронавтов, наш телефон стал звонить непрерывно, телеграммы пошли косяком, а почтовые работники тащились к нашим дверям с мешками писем – их было больше, чем мы получили за всю жизнь до того. В мгновенье ока я перестал быть еще одним студентом и стал настоящим американским героем, хотя не сделал еще абсолютно ничего в космической программе.
Мы чувствовали себя как пара золотых рыбок в стеклянной чаше. Теперь все смотрели на нас. Газеты хотели интервью, а между тем никто из нас ранее в глаза не видел репортера и тем более не разговаривал с кем-то, кто будет про нас писать. К счастью, наши старые друзья дали нам ту устойчивость, в которой мы нуждались. Для них мы по-прежнему были Барбарой и Джином, молодой семейной парой с маленькой дочкой, которые пытаются прожить на зарплату лейтенанта флота.
22 ноября я был на занятиях, когда прибежал вестовой и принес преподавателю записку. Он прочитал ее и побледнел, а затем объявил, что президент Кеннеди только что убит в Далласе. Я поспешил домой и нашел Барбару в спальне с бигудями в мокрых волосах рядом с напрасно жужжащей сушилкой. Она стояла как статуя и смотрела в телевизор. Мы бросились в объятья и зарыдали. Всего лишь на прошлой неделе мы верили, что однажды встретимся с президентом и миссис Кеннеди. Барбара даже шутила, что наша дочь Трейси одного возраста с их младшим сыном, которого все звали Джон-Джон. Теперь Кеннеди был мертв, и все мы, вне зависимости от политических взглядов, почувствовали пустоту.
На следующий день 2000 офицеров и военнослужащих по призыву Военно-морского университета пришли на поминальную службу. Целое море синих мундиров и белых фуражек выстроилось рядами вокруг высокой мачты со спущенным до середины американским флагом. Контр-адмирал Чарлз Бергин, начальник университета, сказал, что собравшиеся оказывают последние почести не только павшему президенту, но и «моряку, который отдал свою жизнь, выполняя служебный долг», потому что во время Второй мировой войны Кеннеди был капитаном торпедного катера. Я стоял в скорбном молчании рядом со своими товарищами и думал, как смерть президента скажется на космической программе, потому что судно без капитана неминуемо собьется с курса.
Нам нужно было найти в Техасе место для проживания, и на следующий день ВМС выделили мне и Дику Гордону самолет, чтобы слетать в Хьюстон. Я нашел небольшой симпатичный кирпичный домик, сдающийся в аренду, на Хантресс-Лейн, в одном из кварталов вблизи космического центра, а затем мы с Диком встретились на базе Эллингтон и отправились в долгий путь домой. Когда мы сели на дозаправку на авиастанции вблизи Финикса, все в штабе базы толпились вокруг громко орущего телевизора. Репортеры рассказывали, что владелец ночного клуба в Далласе застрелил Ли Харви Освальда, предполагаемого убийцу Кеннеди, во время его отправки в окружную тюрьму.
Что, черт побери, происходит с нашей страной?
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий