Последний человек на Луне

28
На вершине пирамиды

В среду 6 декабря 1972 г. вдоль шоссе № 1 и дамб вокруг мыса Кеннеди выросли деревни из палаток и жилых автоприцепов, похожие на многоцветные клумбы. Их обитатели наслаждались теплом флоридского зимнего дня – было +27°. Школьников Тайтсвилла отпустили пораньше с занятий, чтобы они вместе с родителями смогли занять лучшие места для наблюдения. К закату на последний запуск «Аполлона» собралось около 700 000 человек. Люди приезжали из таких далеких стран, как Англия и Австралия, чтобы стать свидетелями этого зрелища.
Американцы всех культур и обычаев собрались вместе на общее приключение, и дети сталевара из Питсбурга играли в полосе прибоя с собакой калифорнийской пары хиппи, в то время как их родители поднимали тосты за «Аполлон-17» и заедали выпивку картофельным салатом из холодильника в фольксвагеновском фургоне. Все перешучивались с полицейскими и махали проезжающим лимузинам. Одни слушали рок-музыку, другие пели псалмы. Все автобусы в радиусе 400 км были взяты в аренду и к расчетному часу доставляли одну группу любителей железных птиц за другой, и население мгновенно возникшего города росло как на дрожжах. Мы этого не замечали, но старт «Аполлона-17» стал одним из ранних предвестников того, что уставшая и разорванная Америка начинала снова собираться в единое целое.
Кассовые аппараты звенели колокольчиками по всему округу Бревард – масса возбужденных зрителей толкалась локтями с первыми участниками рождественских распродаж. Деятели из Торговой палаты надеялись, что эта активность возвещает послеаполлоновское будущее в виде нового сообщества, в котором туризм, пенсионеры и диверсифицированная промышленность возместят рабочие места, потерянные с концом лунной программы.
Два журналиста из коммунистического Китая присоединились к корпусу прессы – самому большому за всю историю запусков. Хорошо известный губернатор Алабамы Джордж Уоллис, искалеченный стрелком во время президентской кампании, сидел на трибуне для высоких гостей рядом с малоизвестным губернатором Джорджии Джимми Картером. Они были в числе 42 000 человек, прибывших по приглашению, и я лично пригласил более пятидесяти, включая не только маму и сестру, но и многих друзей и знаменитостей – Скипа и Рай, Болди, Джона Уэйна, Конни Стивенс, Боба Хоупа, Дона Риклза, Дину Шор, Джонни Карсона, Генри Манчини и Эву Габор. И они не просто получили приглашения, а приехали, включившись в вахту перед событием, которое бывает лишь раз в жизни. Это был бег к базе после последней подачи в космической Всемирной серии и последний тачдаун небесного Супербола.
На землю легла темнота, и с роскошных яхт, стоящих на якоре у берега, потянулись азартные игроки – чтобы пожевать жареного поросенка и креветок под большим бело-зеленым тентом, защищающим гавайскую вечеринку компании Time Inc. от короткого дождя. Всего двумя неделями раньше компания закрыла журнал Life, прервав связь с астронавтами, которые на протяжении многих лет могли видеть свои фотографии на его глянцевых страницах, получая взамен драгоценные чеки.
Доминантой празднования был мой «Сатурн V», гордо и величественно стоящий на фоне оранжевой мачты обслуживания на стартовом комплексе 39A на берегу Атлантического океана. Ракета купалась в лучах семидесяти четырех больших ксеноновых прожекторов и была похожа на серебряную иглу, сияющую в ночи. По бокам ее соскальзывали куски льда, когда рабочие закачивали на борт криогенное топливо, и она была царицей ночи. Зрители часто бросали на нее взгляды, восхищаясь изящными линиями, но держали ухо востро, словно она могла незаметно исчезнуть.
В этой толпе был по крайней мере один отщепенец – Чарли Смит, старейший живущий американец 130 лет от роду. Чарли всегда был настороже с тех пор, как ребенком его заманили на корабль работорговцев. За свою долгую жизнь он видел множество чудес, и путешествие «Аполлона-17» оценивал примерно на одном уровне с тем случаем, когда проповедник сбежал с его деньгами и с женой дьякона. «Никто не полетит на Луну – ни я, ни ты, вообще никто», – уверенно говорил он. И все-таки он остался на запуск.
Вдали от ярких огней, от музыки стальных барабанов и от столов с креветками и стейками служба безопасности Чарли Бакли уверенно делала свою невидимую работу. Вертолеты кружили над районом старта, военные патрули прочесывали болота, полицейские под прикрытием работали в населенных пунктах. На Мысу еще никогда не принимали столь строгих мер безопасности, и хотя мы нечасто видели нашу охрану, они наблюдали за каждым нашим шагом. «Черный сентябрь» не был шуткой.
В течение нескольких дней мы с Роном и Джеком бодрствовали до раннего утра, а потом спали, подгоняя биологические часы наших тел к предстоящей ночной работе. В среду я вложил большую часть своего времени в последние прогоны на тренажерах, но в основном по привычке, потому что если бы я к этому дню не знал, как пилотировать эти «птички», то было бы уже поздно. Лучшей частью последнего вечера была короткая встреча с Барбарой и Трейси, хотя нас и разделяло это чертово стекло, защита от чиха в космическую эпоху.
Поздним вечером во вторник нам позвонил президент Никсон и пожелал доброго пути, но беседа вскоре ушла в сторону и превратилась в один из самых странных монологов, которые мне когда-либо приходилось слышать. Он пожелал нам удачи и произнес обычные ободряющие шутки, но затем его доброе настроение внезапно пропало и сменилось чувством мрачного пессимизма.
Президент начал рассказывать, как напряженно он работает, чтобы добиться почетного мира во Вьетнаме, и при этом американский народ не только не выражает признательности, но даже не понимает, что он пытается сделать там правильные вещи, а пресса все время несправедливо нападает на него. Говоря с нами, Никсон нашел ту защищенную и безопасную гавань, в которой политику обсуждают редко. У трех астронавтов, готовых отправиться на Луну, мозги были заняты совсем другими вещами, и мы оказались для него той самой аудиторией, не представляющей никакой угрозы, которую он пытался найти. У нас политических интересов не было вообще. Он хотел поговорить хоть с кем-нибудь, и этим вечером его собеседниками стали мы.
Рон, Джек и я, держа в руках по телефонной трубке, смотрели друг на друга в недоумении, пока наш президент в течение 45 минут трещал о том, что он чувствует себя преследуемым и высмеиваемым теми самыми гражданами, которым он поклялся служить. Всё, что мы могли ответить: «Да, сэр, мистер президент». Я не мог просто так сказать президенту Соединенных Штатов, что мне его жаль.
Я живо вспомнил того общительного и уверенного Никсона, который встречал нас с Барбарой на пороге дома верховной исполнительной власти тремя годами раньше, после «Аполлона-10». Сейчас голос в телефонной трубке принадлежал другому человеку – деморализованному чужаку, который почти что упрашивал нас понять его положение, как будто он просил у нас благословения. За речью Никсона был виден уставший и одинокий старик, влачащий бесцельное существование в большом Белом доме, в котором он был скорее пленником, чем президентом.
Я лег спать примерно в два часа ночи на среду, и на этот раз у меня не было проблем ни с тем, чтобы принять мысль о полете на «Сатурне», ни с тем, что я командир экипажа в сложном полете. К этим вещам я чувствовал себя хорошо подготовленным и теперь мог о них забыть, точно так же как Вернер фон Браун много лет назад на обеде со мной отмахнулся от проблемы достижения Луны. «Добраться до Луны? О да, конечно, мы можем сделать это». Меня уедало другое, скорее философское, нежели ощутимое, и оно тем не менее отняло у меня сон столь же просто, как это сделал бы грабитель с оружием.
Я лежал в темноте, заложив руки за голову на подушке, зная, что я, вероятно, буду последним человеком на Луне на многие годы вперед. Никаких пилотируемых полетов на Луну больше не планировалось на всё обозримое будущее, и это был неумолимый факт, который казался мне совершенно неправильным. Значит, от меня будут ожидать, что я скажу что-нибудь уместное по случаю завершения этого великого приключения, и пресса уже достала меня, пытаясь выудить слова, которые я еще не придумал. Нил нашел отличную фразу про «один маленький шаг человека», и теперь была моя очередь. Несмотря на весь мой опыт импровизированных выступлений, у меня не было никаких идей. Адиос? Спасибо за воспоминания? Так сделана ли она из зеленого сыра?
Вся эта дилемма первого и последнего человека на Луне занимала меня. Хотел бы я быть первым на Луне, чтобы сделать первый исторический шаг, но проболтаться на ней лишь пару часов? Или же последним, когда я смогу находиться на поверхности целые дни, когда поведу лунный ровер к далеким горизонтам, где таятся лунные секреты, и когда у меня будет время, чтобы насладиться этими бесценными моментами? Какой опыт был бы более богатым? Вот реальная загадка, хотя и чисто теоретическая. Моей «птичкой» был «Аполлон-17».
Меня успокаивало, что через несколько дней мы с Джеком заберемся в «Челленджер», нырнем вниз с окололунной обиты и преодолеем в стремительном броске те последние 14 км, которые отделяли меня от посадки тремя годами раньше. Я хорошо отдохнул в эти тихие ранние утренние часы, но, как пелось в новой популярной песне, «прошедшей ночью я совсем не спал». А кто смог бы заснуть при таких обстоятельствах?
Лью Хартцелл приготовил обычный стейк с яйцами, ожидая моего подъема после полудня, и после частного богослужения с Ди О’Хара и отцом Каргиллом, который теперь и сам считал себя астронавтом, потому что так много времени провел с нами, мы все успели на последние брифинги, при том что потягивали кофе и дурачились. Всё разворачивалось очень медленным темпом по сравнению с утренними стартами, проходившими под лозунгом «давай-давай».
Наше стартовое окно продолжалось с 21:53 до 01:31 флоридского времени, и эти границы были жесткими, а вот метеопрогноз выглядел не слишком уверенно. Накануне утром было солнечно и тепло, но с запада подходил холодный фронт, и в вышине над Мысом повис слой серых облаков, похожих на грязное белье. Он угрожал перекрыть наш путь в небе занавесом из грозовых туч. Ребята из метеослужбы сказали, что наши шансы стартовать вовремя выше 50 %.
Сотрудники фирмы Boeing вновь вышли на работу после решения в последнюю минуту спора о зарплатах, и это означало, что нынешней ночью пикетов в космическом порту не будет. Мы бы, конечно, улетели всё равно. Авария компьютера в зале управления запуском заставила всех переключиться на альтернативную систему, но не нарушила отсчета всерьез. Я и Чак Ла Пинта ухмыльнулись друг другу, когда я втискивал в скафандр болящую задницу и воспаленную ногу. Когда меня спросили о самочувствии, я немного приврал, и он об этом знал. Это мелочь. Рон выкурил последнюю сигарету, которую мы могли себе позволить на ближайшие две недели. Память о ней, похоже, не давала ему покоя, потому что едва ли не первое, что он сделал на корабле спасательного отряда – стрельнул у моряка сигарету.
Улучив момент, когда мы остались одни, я посоветовал Джеку и Рону, поскольку они не имели представления о том, на что подписались, впитывать те ощущения, с которыми они вскоре столкнутся. «Когда начнется полет, мы будем извиваться змеей, трястись и крутиться. Просто держитесь и делайте то, к чему готовились, – сказал я им. – Но я хочу, чтобы вы насладились этим, получили удовольствие от каждой секунды, пока оно не пройдет. Это будет одно из самых захватывающих впечатлений в вашей жизни, и нам не удастся повторить его». Они не знали, что ответить. Я же вспомнил, как Том Стаффорд пытался объяснить мне потрясение от входа в атмосферу на «Джемини», а я не мог уловить, что он хочет сказать. Есть вещи, которые нельзя понять, пока они не случились. Просто моим товарищам по экипажу предстояло получить жизненный урок, и они должны были пройти через него сами.
Прежде чем надеть гермошлемы и начать дышать кислородом, мы пошутили об ощущении пустоты в карманах как реакции на «почтовый скандал» «Аполлона-15». Теперь мы могли взять с собой не более дюжины личных предметов, и абсолютно ничего – нуль, пустота, – что могло бы принести нам хоть цент с этого полета. Это значило, что мы должны были разочаровать множество друзей и родственников, которые хотели отправить с нами какую-нибудь безвредную безделушку. Когда один репортер спросил у меня, что я возьму с собой к Луне, я ответил: «Рона и Джека».
На самом деле у меня были с собой американский флаг и эмблемы предыдущих полетов, а также золотые «крылышки», особое кольцо моего отца и памятные вещицы для Трейси, Барбары, мамы и Ди. И все же я был расстроен тем, что новые правила не позволяли взять с собой небольшие знаки благодарности близким друзьям и тем людям, которые подняли этот «Сатурн» в небо.
Облачившись в скафандры и продышав чистым кислородом отведенное время, мы вразвалку вышли наружу. Барбара и Трейси ждали около лестницы, так что я смог еще раз обнять их. Боже, это было так хорошо, но их присутствие еще раз напомнило мне об угрозе терроризма. Возможность того, что какой-нибудь безумец попытается сделать из «Сатурна» дырявое корыто, меня не волновала, потому что я знал, что люди Чарли повсюду. Но безопасность моей семьи беспокоила меня с самого первого дня, когда я узнал об этом, и я постоянно мучился от мысли о том, что они останутся под угрозой, когда я буду на Луне, за 400 000 км отсюда. Кошмарные сценарии многие недели отравляли меня. Что я буду делать, если террористы захватят мою дочь и потребуют, чтобы я осудил свою страну в то время, как весь мир смотрит на нас? Сегодня мне не нужно отвечать на этот вопрос, а тогда я просто не знал.
Мы смогли бросить первый взгляд на собравшиеся толпы, когда наш специальный микроавтобус ехал от гостиницы астронавтов до площадки. Имея на голове большой аквариум, именуемый гермошлемом, я не мог слышать ничего, кроме постоянного шипения кислорода из чемоданчика средств жизнеобеспечения, но я видел, как люди радуются, и представлял себе хор их голосов. Яркие фонари покрывали пятнами света ночной ландшафт на знакомом пути сквозь тьму мимо здания VAB, мимо пресс-центра и вдоль той самой дороги, по которой «Сатурны» вывозили на старт. Прожектор вертолета, висящего над нами, улучшал видимость водителю, потому что на этом этапе игры нам совсем не улыбалось случайно наехать на какого-нибудь зеваку. Вдали в небе скрещивались едва заметные лучи света. Я наклонился головой вперед и почесал нос об небольшой кусок липучки, приделанный к лобовому стеклу как раз для этой цели.
Процесс прохода на стартовую площадку, который я так хорошо знал, на этот раз приобрел какой-то почти религиозный характер. Всё дело было в сотнях тысяч людей, и нас окружало вполне ощутимое общее настроение. Это последний полет «Аполлона»! К моменту, когда мы дошли до лифта, я чувствовал себя совершенно очарованным и улыбался до ушей.
Моя ракета блестела как драгоценность высотой 111 метров, вздымающаяся на фоне ночного неба посреди сцены, в лучах прожекторов. В ней больше не было загадки; казалось, она с нетерпением ждет моего прибытия, и не как какая-нибудь холодная и далекая королева бала, а как неугомонная и уверенная в себе предприимчивая девчонка семидесятых. Моя партнерша в последнем танце, с безукоризненными манерами, была уверена в себе и счастлива, но она трепетала и не могла дождаться начала действия, к которому ее так тщательно готовили тысячи рук и сердец. Я почти мог слышать ее веселый шепот: «Эй, Джи-но, где ты был? Посмотри на всех этих людей! Запрыгивай, дорогой, и я увезу тебя на Луну!»
Лифт медленно поднимался вдоль бока «Сатурна». Передо мной проплыл американский флаг, нарисованный на борту, а затем пробежали снизу вверх и потому задом наперед черные буквы названия SETATS DETINU. Каждый дюйм ракеты был залит светом, и холодные куски тающего льда отваливались от ее кожи. Я ничего не слышал через гермошлем и не мог поговорить ни с кем, кроме как с самим собой, так что не с кем было разделить чудо уединения, которое я ощущал в этот момент. Оно было не повтором «Аполлона-10», а совершенно новым ощущением, усиленным темнотой, полосами света, которые тянулись далеко внизу во всех направлениях, даже на восток, в Атлантику, где вышли на промысел и ожидали лодки, полные зрителей. К моменту, когда лифт дернулся, сотрясся и остановился наверху, я, казалось, видел всё вплоть до Майами.
Проход по открытой галерее, от лифта до «белой комнаты», временно закрывающей объем над люком в корабль, был самым длинным в этой экспедиции. Я был одинок в толпе, окутанный вынужденным молчанием так плотно, что слышал биение своего сердца. Я взглянул вниз на кипящий, корчащийся ад отсюда и до невообразимых глубин под моими ногами, и помолился о том, чтобы стальная сетка выдержала мой вес – она казалась чертовски тонкой и хрупкой. Щупальца тумана просачивались через ячейки, хватая меня за ботинки. Надо шагать осторожно, но идти быстро.
Гробовщики ждали нас, но один отсутствовал. Гюнтер уже не был фюрером площадки, его назначили на более ответственную должность, и мне его не хватало. Нарушилась традиция, и от этого было как-то неуютно. Кто постучит мне по шлему и пожелает «С Богом!»? Новый парень был вполне квалифицированным, но без Гюнтера казалось, что-то не в порядке.
Мы забрались в корабль, затянули себя в креслах, подстыковали кислородные шланги и кабели, и в ушах зазвучало радио. Люк закрыли, «белая комната» отодвинулась. Мы остались одни. Мы действительно сделаем это. Нервы были спокойны, потому что я помнил тренировки, и не мог не ухмыльнуться, начиная отрабатывать предстартовые карточки. Следующие несколько часов прошли быстро.
«T минус две минуты, отсчет идет», – сказал комментатор в Центре управления запуском, и над восточной границей Флориды установилась тишина. Я глянул на часы на приборной доске и вдавил плечи и тело поглубже в кресло. Я был в левом, командирском кресле, Рон – в средней позиции как пилот командного модуля, а Доктор Камень, пилот лунного модуля, лежал справа. Аэродинамический конус защищал корабль во время старта, и из пяти имеющихся окон не закрытым оставалось только одно – как раз над моим лицом. Смотреть было не на что, но немного света отражалось от низкой дымки. Мы шли точно по графику к назначенному на 21:53 старту, и управление уже передали в электронные руки компьютера автоматических операций. Я последний раз осмотрел приборы. Всё было в зеленой зоне. Пора!
Заминка.
Стартовый компьютер не выдал команду на наддув кислородного бака третьей ступени, и операторы послали ее принудительно, вручную. «Одна минута, идет отсчет, – раздалось в шлеме. – Тридцать…» Я глубоко вздохнул и стал напряженно вслушиваться. Что-то происходило, я не знал, что именно, но в деловитых голосах операторов звучало разочарование.
Мы летим или нет?
Заминка превратилась в неисправность: автоматическое командное устройство отказалось принять выданную вручную команду и – без всякого предупреждения – всё представление остановилось за один удар сердца. Это была единственная остановка старта в последнюю минуту за всю историю «Аполлона». Бездушный компьютер решил, что мы никуда не летим.
«У нас отбой», – объявил изумленный представитель Центра управления. Сотни тысяч людей вдоль берега Атлантики одновременно выдохнули, как если бы ночь сдулась подобно порванному пляжному мячу. Я хорошо помнил о неприятностях, которые вызвал мой язык на «Аполлоне-10», и не закричал «о, шит!», но определенно подумал именно это.
Инженеры начали бешеную гонку со временем, стараясь устранить проблему до того, как закроется стартовое окно. Мы с Роном и Джеком в это время лежали неподвижно, тщательно притянутые к небольшим креслам на высоте более 90 метров, и ворчали на злых духов электронных устройств. Хотя мы находились на полностью заправленной ракете, опасности не было никакой, но на всякий случай башню обслуживания подвели обратно. Мне это не понравилось. Всплыли воспоминания об отменах на «Джемини», но то было тогда, а это происходило сейчас. Я уже не был 29-летним астронавтом-новичком, поэтому я подумал о Ширре, Стаффорде и Шепарде и приказал себе оставаться сильным капитаном, хотя сомнения роились в моей голове, и в конце концов я начал верить, что этой ночью нам не полететь. Я подумал о тысячах людей, которые стоят там, внизу, в темноте, о том, как их лодыжки безжалостно кусают невидимые насекомые, а они ждут большого представления. Я сумел убедить себя, что если старт отменят, то все мои друзья, у которых уже кончилась выпивка, поспешно уедут и не смогут вернуться, и я в конце концов покину Землю, провожаемый лишь аудиторией из аллигаторов, черепах и москитов.
Делать нам было нечего, время тянулось, а мы просто лежали, размышляя, какого сорта отказ произошел и как долго это будет продолжаться. Где проблема – в наземной аппаратуре управления и контроля или в самой ракете? Можно ли ее найти? Если можно, то удастся ли ее устранить? Я боялся, что «гробовщики» начнут открывать люк. Джек, казалось, пребывал в каком-то трансе. Возможно, он думал о том, что сидит на мощной бомбе, которая только и ждет, чтобы взорваться, но более вероятно, лишь вспоминал тысячи разных вещей, изученных на тренировках. Я должен был признать, что Доктор Камень был готов к полету не хуже любого другого астронавта. Невозмутимый ветеран боевых действий Рон Эванс, настолько патриотичный и резкий в суждениях, что мы называли его Капитан Америка, не счел задержку важным делом и заснул. Его расслабленный храп шел слабым фоном для трескотни в радиоканале. Леди Сатурн продолжала гудеть и бормотать, пока инженеры подпитывали баки криогенным топливом. Я слышал ее дыхание и чувствовал, что она уже натянула поводок в нетерпении.
Поскольку я лежал на спине, а ноги находились выше, давление на почки неизбежно росло, и в конце концов я не выдержал и налил в штаны. Ал Шепард, первый американский астронавт, сделал это, так почему же мне нельзя? После того, как Ал помочился в скафандр, разработчики придумали средство для шофера космической эры, позволяющее космонавту облегчиться, не слишком промокнув, и я испытал странное чувство, ощущая, как теплая жидкость течет по трубке в приемный пакет у меня на животе. Я сделал вывод, что всё в порядке, но знал, что если мочеприемник порвется, нам придется ловить капли мочи до конца полета. Содержимое пакета предстояло смыть за борт, когда мы окажемся в космосе. Холод за пределами корабля превратит капли в облако ярких дрейфующих кристаллов, которое Уолли Ширра назвал созвездием Уриона. Некоторые астронавты описывали эти обычные сбросы жидкости в числе самых поразительных зрелищ, которые им довелось увидеть за весь полет.
Через пару часов ребята в Центре управления запуском нашли способ перехитрить неразумный компьютер, и за пять минут до полуночи отсчет возобновился. Я чуть не завопил, когда они сообщили мне, что мы стартуем через 40 минут. И пока мы занимались считыванием последних данных, календарь перешел на 7 декабря – одну из самых важных дат в американской истории.
«Ракета была заполнена до отказа летучим топливом, которое называется жидкий кислород, и три человека на ней ждали, когда кто-то зажжет фитиль. Кем они были на Земле, а точнее, чем они были? Зачем они хотели сделать такое? – вопрошал писатель Том Вулф, командированный на Мыс журналом Rolling Stone, но ведомый идеей написать книгу. – Главное, что нужно понимать: сейчас капсула была заполнена тремя эго колоссального размера… Главное, что нужно знать об астронавте, если вы хотите понять его психологию, это не то, что он собирается в космос, а то, что он летчик и занимается этим уже 15-20 лет. Представьте себе огромную и сложную пирамиду высотою во много миль. Идея состоит в том, чтобы на каждом шагу на пути вверх доказать, что ты принадлежишь к избранным и миропомазанным, к тем, у кого есть стержень и кто может двигаться выше и выше, и в конечном итоге, даст Бог, однажды – ты сможешь присоединиться к тем нескольким особым, на самом верху, к элите, которая действительно может заставить мужчину плакать, к самому Братству верного материала».
Угадайте, кто был этим вечером на верхушке пирамиды.
Яркая и пугающая вспышка оранжевого огня под «Сатурном». Пять огромных двигателей зажглись с яростью, которая сотрясла сушу и море на мили вокруг. Плотные столбы белого дыма вскипели в лучах прожекторов, словно мгновенно собравшиеся злые грозовые тучи, которые рванулись прочь низко над Землей. В течение долгих девяти секунд тяга росла, и ревущие удары грома расходились над песчаными дюнами и болотами. От них люди на трибунах в пяти километрах отсюда затыкали уши и закрывали глаза. Оглушающий дробный взрыв ударил в их тела с достаточной силой, чтобы люди почувствовали, как пуговицы рубашек впились в грудь.
В 00:33 «руки», удерживавшие ракету, отпустили ее, и «Сатурн» зашевелился, балансируя на блестящем огненном шаре, который вырос до размера атомной бомбы. От этого захватывало дух – ничто во всей космической программе не могло сравниться с нашим ночным запуском. «Часы пошли», – сказал я Центру управления. «Тяга хороша у всех пяти двигателей», – ответил капком. Музыкой отозвались его слова в моих ушах. Мы на дороге!
Вибрация покачнула башню и встряхнула нас, когда большая ракета ожила. Инферно нарастало, всё грохотало, казалось, выходя из-под контроля. Но это было не так – я держал ее в руках. Пробужденный «Сатурн» теперь отвечал мне, летел туда, куда я хотел, и делал в точности то, что я требовал от ракеты. Я обладал силой, способной направить ее в небеса или прекратить полет. До того, как далеко внизу были подорваны болты, кто-то другой принимал решения, но сейчас я заправлял этим дрожащим и трепещущим чудовищем, и я радостно переживал каждый толчок, потому что пришла награда за мою авантюру с Диком. За все хорошее, плохое или худшее в течение тринадцати ближайших дней отвечаю я.
Мы шли вверх, прорываясь через перистые слои тумана, и это был прекрасный бросок в темноту. Через 20 секунд ракета начала поворот, и перегрузки стали вдавливать меня вниз, потому что она толкала меня вверх. Было время разговора с самим собой, пока мы неслись прочь от стартовой площадки, оставляя за собой жгучий хвост в полмили длиной и настолько яркий, что он осветил ночное небо от Северной Каролины до Кубы.
Ослепительный свет отразился от облаков и вошел в мое окно, раскрасив приборную доску ярко-красным. Все системы работали отлично, и Рон завопил «Оп-па!», в то время как Джек прокричал: «Мы идем вверх! Боже, о боже!» Я удивился. Реакция Рона была примерно такой, какую я и ожидал, но наш спокойный ученый с гарвардской закалкой, похоже, втихомолку пропихнул в «Аполлон-17» своего говорливого двойника, потому что этот деловитый геолог очевидно получал удовольствие.
Через две минуты и 40 секунд двигатели первой ступени закончили работу, и мы были поглощены огненным шаром, подобного которому я никогда не видел. Это был водоворот пламени, который подействовал на мою твердую уверенность в том, что мы не горим. Мы не горим. Это нормально. Ремни, удерживающие нас в креслах, натянулись, и нас мотало вперед и назад, с боку на бок, опять и опять.
Когда запустилась вторая ступень, люди на Земле увидели разделение как взрыв небольшой голубой звездочки, а мы рванули как на катапульте через этот зловещий огненный шар, набирая всё большую скорость. «Четыре минуты, и у нас тут всё штатно», – доложил я, и капком немедленно ответил: «Принято, Джин. Мы опросили всех в зале, вроде все в норме. Вы отлично выглядите, Джин. Прямо по линии».
Сброс башни САС едва различим днем, но у нас ее сорвало в ослепляющей вспышке света, словно был выброшен сигнальный флаг. Она снесла лобовой экран, который закрывал остальные окна. Теперь Рон и Джек могли видеть волшебство, разворачивающееся вокруг нас, и вскоре Джек начал трепать языком, как ребенок в цирке.
На отметке четыре с половиной минуты я передал: «Позвольте мне сказать вам, этот ночной запуск – то, на что стоит посмотреть». Мы мчались в испещренное звездами небо. Мы отбросили вторую ступень примерно через девять с половиной минут, а затем проскользнули на околоземную орбиту на третьей ступени менее чем через дюжину минут после старта. Столь же просто, как опуститься в любимое мягкое кресло.
Не составляло никакого труда следить за тем, что сияло столь же ярко, как полуденное солнце. Там, внизу, во Флориде, Барбара и Трейси смотрели, как мы отбываем с планеты, с маленького ее участка, окруженного водой. Когда ослепительно вспыхнули наши двигатели, стайки изумленных рыб выпрыгнули в воздух, зависли там на мгновенье, блестя серебристой чешуей, и нырнули, превратив воду в кипящую пену. Земля содрогнулась, и фальшивый дневной свет озарил пространство, но затем быстро вновь упала темнота. Это был не запуск, а мечта.
Моих девочек так много дней окружало так много народу, они были объектами столь пристального внимания, и теперь они приветствовали передышку, которую дал запуск. Через этот шум и пламя они чувствовали себя связанными с мужем и отцом, который уносился прочь от Земли в далеком корабле. И неважно, что происходило – мы были вместе. Трейси сказала, что она не боялась и ничуть не сомневалась, что я вернусь домой, но на самом деле маленькая Мисс Астронавт сжимала в руках эмблему «Аполлона-17» на своей серой юбке и плакала.
В конечном итоге мы исчезли из виду, и взволнованные зрители получили возможность поговорить о потрясающем представлении. «Ваши глаза никогда больше не увидят ничего подробного, даже если вы проживете тысячу лет», – произнес с энтузиазмом пресс-секретарь NASA Джулиан Шеер. Мистер Чарли Смит, который уже хорошо продвинулся по пути долгой жизни, не был так уверен. «Я увидел, как они улетают куда-то, но это все еще ничего не означает».
Примерно через три часа после запуска мы, невесомые, уже сделали два витка вокруг нашего мира, и готовились к следующему этапу путешествия. Джек Шмитт весело провел время, снабжая операторов непрерывным репортажем почти о каждом облаке, которое проходило под нами, потрясенный разницей между теорией из учебника и настоящей жизнью. Если его так тронуло зрелище радуги, что же я услышу от него на Луне?
Хьюстон дал нам «добро» на повторное включение двигателя третьей ступени, которое лишь слегка вжало нас в кресла. Это включение продолжалось немного дольше нормального, чтобы наверстать опоздание, накопленное при задержке на стартовой площадке. Когда оно закончилось, мы покинули околоземную орбиту и вышли на путь к Луне.
Следующей остановкой был Камелот.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий