Последний человек на Луне

27
Не могу ходить!

Джек, которому временами приходили в голову дикие идеи, хотел организовать посадку на обратной стороне Луны. За два минувших года, заявил он, видимая сторона уже хорошо исследована, а потому последний полет должен использовать возможность, которая не повторится в течение многих лет.
Такой драматический план выглядел замечательно для ученого, но в нем слегка не хватало здравого смысла с оперативной точки зрения, потому что такая посадка оставила бы нас совершенно без связи с Хьюстоном. Джек предложил вывести спутник на стационарную орбиту вокруг Луны, чтобы он все время находился над головой и пересылал радиосигналы в Хьюстон и обратно. Он пошел и дальше, расписав, какое для этого нужно «железо», и даже оценил расходы, чтобы доказать, что это возможно сделать.
Время для такой идеи было плохое, и мне она не нравилась. Джек проигнорировал меня и поднял кампанию до высших уровней руководства NASA, причем он давил с такой силой, что мне стали звонить, и тот или иной возбужденный менеджер ревел: «Черт побери, Сернан, поставьте Шмитта на место и держите его там!»
Мы с Джеком знали друг друга уже много лет, но нам было неуютно, когда мы начинали тренироваться вместе, потому что в обоих была прочно укоренена верность нашим старым экипажам. Он, очевидно, хотел бы иметь своим командиром Дика Гордона, а я бы предпочел, чтобы место в лунном модуле занимал Джо Энгл. Но это осталось в прошлом, и мы начали выстраивать рабочие отношения. В конечном итоге утешительный приз за необходимость работать вместе был неплох – нам вдвоем предстояло выйти на Луну.
Через несколько месяцев у нас осталась лишь одна серьезная проблема: Доктор Камень никак не мог взять в толк, что теперь он не один из главных ученых в программе «Аполлон», а всего лишь член экипажа. В группах планирования прежних экспедиций он был в числе старших и не видел никакой проблемы в том, чтобы довести свои идеи и жалобы до самого верха, игнорируя цепочку должностного подчинения и обходя в процессе множество людей, и самое важное – меня.
Мы некоторое время сталкивались лбами, пока он не понял, что хотя NASA и гражданское агентство, но руководители его программ пришли в основном из Вооруженных сил, где слово командира – закон. Мы могли обсуждать разногласия и проблемы, но затем вступало в силу право Высшего существа. У меня как командира не останется времени на дискуссии, когда нужно будет принять критическое решение. В конце концов я дал ясно понять, что ему придется действовать только через меня, нравится ему это или нет. Точка, конец истории, садитесь. Джек воспринял это, укротил свою независимость и стал надежным членом экипажа, а не бунтовщиком.
Мы сделались командой, и я обнаружил в Джеке неустанного трудягу. Вместо того чтобы в выходные уехать на охоту, он обкладывался инструкциями по эксплуатации или уговаривал техников погонять его в субботу на тренажере. Он не искал женского общества и, насколько я мог заметить, вообще ни на что не отвлекался. Мне казалось, что этот суровый Шерлок Холмс от науки использовал любую возможность, чтобы решить загадки, которые оставались скрытыми на Луне в течение миллиардов лет.
В 1972 году и внутри круга космического сообщества, и вне его происходили тектонические сдвиги.
Вьетнамская война, которая отбросила тень на мою карьеру астронавта, наконец-то подходила к концу, и было похоже, что Вьетконг и Северный Вьетнам выиграют ее. Дома выросла активность студентов, женщин и чернокожих, и голоса гнева все еще слышались по всей стране. Президент Никсон провел девальвацию доллара и заморозил зарплаты и цены. Он был переизбран подавляющим большинством, но затем завяз в уотергейтском скандале.
Всего лишь тремя годами раньше, когда я летал на «Аполлоне-10», всенародное восхищение освоением космоса было в зените. Теперь люди реагировали на путешествия к Луне со скукой, а когда уходит внимание публики, отворачиваются и политики. Сокращения федерального бюджета создали мрачную обстановку во всем NASA, при том что агентство сражалось за деньги на строительство космического шаттла.
Перемены случились и на самом верху программы. Несравненный Вернер фон Браун перешел в частный сектор, директор Центра пилотируемых кораблей Боб Гилрут покинул программу вскоре после него. Гилрута заменил компетентный Крис Крафт, из числа основных «двигателей» в освоении космоса, человек, к которому я испытывал величайшее уважение. Вскоре после того, как он перебрался в новый кабинет, Крис дал мне отеческий совет – отчасти это было предупреждение, а отчасти просьба. «Джино, сними этот белый шелковый шарф летчика-истребителя, и просто верни экипаж живым. Если у тебя там начнутся проблемы, если ты решишь не садиться на Луну, я поддержу тебя на все 100 %».
Его слова отражали мысли многих менеджеров NASA, которые не могли отделаться от призрака «Аполлона-13» и все больше осторожничали. Их общее убеждение состояло в том, что «Аполлон-17» – это авантюра, на которую не следует идти. Мы разнесли Советы в пух и прах, у нас уже десять человек побывали на Луне и привезли камни, фотографии и рассказы. В планах были «Скайлэб» и совместный советско-американский орбитальный полет, а далекое будущее принадлежало шаттлу. Зачем же рисковать еще тремя астронавтами? Разве мы уже не сделали на Луне все, что стоило сделать?
Я старался игнорировать такие заявления, но боялся, что эти пораженцы смогут набрать достаточную силу, чтобы отменить «Аполлон-17», и я не собирался позволить им этого. Сейчас не время для консервативного подхода. Мы должны были полететь на Луну, сделать свое дело и вернуться домой. А если они ждут чего-то другого, то смотрят не туда, потому что мой полет не может закончиться неудачей.
Поэтому эффект от замечания Криса получился обратным. Вместо того чтобы стать осторожным, я ушел от него еще более «накачанным», чем раньше, и видел в сложившейся ситуации еще один вызов, с которым надо справиться… а я любил испытания.
Я имел твердое намерение высоко пронести наше космическое знамя, потому что «Аполлон-17» должен был стать вершиной исторического предприятия, которым по праву могли бы гордиться все американцы. Самым полезным орудием для меня была пресса, и я аккуратно обновил контакты с корреспондентами, которые набрал за прошедшие годы. Если кому-нибудь нужно интервью – я готов. Фотография? Где и когда? Я смотрел на типографскую краску и на время вещания как на золотой запас – мне нужно было донести до людей мысль о том, что этот полет станет особенным. Я так много говорил, что Джен Эванс дала мне подходящее прозвище «Рот».
Я устал от сравнений с хвостом собаки, который последним перепрыгивает через забор, а потому встречался с как можно большим количеством инженеров и рабочих на производстве. Я хотел, чтобы до них дошло Евангелие от Сернана: «Аполлон-17» – это не конец, это начало новой эры в истории человечества. Вы, люди, которые делают все для него, очень важны! Мы переживаем уникальный момент в истории, и поэтому давайте сделаем последний полет – лучшим!» Я проповедовал это, пока не охрип, и, наверное, наскучил бедным Рону и Джеку до слез, потому что им приходилось терпеть одни и те же мои речи снова и снова. Моя работа стала политической кампанией в такой же степени, как и подготовкой к полету, потому что на вечеринках я взбирался на стул, а на заводе – на стол, и говорил со всеми, кто готов был меня слушать, пытаясь поднять их моральный дух и придать уверенность.
Я желал, чтобы все, кто делает возможным этот удивительный подвиг, знали, что их работа очень важна для нас и что мы хотим, чтобы она и для них была очень важна. «Аполлон-17» не был просто повторением все того же старого дела, потому что каждый раз мы отправлялись в места, которых человек никогда не видел. Все мы продолжали великую традицию исследования и освоения, и она должна была принести результаты столь поразительные и со столь серьезными последствиями, что пройдет не одно поколение, прежде чем люди полностью поймут важность того, что мы сделали.
Моя задача – заставить сосредоточиться всех и каждого – была непроста. Некий карикатурист изобразил двух рабочих в касках на строительных лесах, один из которых собирался броситься вниз, держа в руках уведомление об увольнении; второй же звонил по телефону и говорил: «Нельзя ли прислать сюда Сернана, чтобы он произнес для Смита еще раз свою речь «Это не конец, это начало»?» А таких Смитов было много, потому что за несколько последних лет работу на Мысе потеряло около 13 000 человек, и еще 900 получат розовые конверты, как только мы стартуем.
Рабочие фирмы Grumman буквально довели себя до безработицы, выдав наш лунный модуль на порог цеха в Бетпейдже, и многим предстояло уйти в момент старта. Но однажды, когда мы приехали туда, старший смены сказал мне: «Мы вкладываем в него сердце и душу, Джино. Это будет самый лучший лунный модуль из всех, что летали».
Это была типичная реакция всех, кто был вовлечен в «Аполлон-17». Рабочие отвечали самоотверженностью, граничащей с неистовством, и весь свой профессионализм вкладывали в то, чтобы этот полет вошел в книгу рекордов. Это отношение – «последний, но лучший» – стимулировало нас всех.
Барбара была всецело со мной в кампании по полировке имиджа «Аполлона» и мастерски обрабатывала репортеров и фотографов, явившихся за новостями «с домашнего фронта». «Если мы завершаем программу «Аполлон», то давайте сделаем это блестяще, – говорила она им, повторяя наш семейный лозунг. – Печально, что она кончается».
«Я никогда не волнуюсь о том, вернется ли Джин назад, – ответила Барбара на один из обычных вопросов о том, как она справляется с потенциальной опасностью. – Но я всегда испытываю тревогу за каждый шаг экспедиции: если этап A состоялся благополучно, то за ним может последовать этап B. Я хочу, чтобы полет прошел идеально». Она сравнивала «Аполлон-17» с чтением последней главы хорошей книги и интересовалась, удастся ли кому-нибудь задать вопрос, которого она еще не слышала. Нет, у них не получилось.
На каждого репортера, с которым я говорил на Мысе, приходился другой, осаждавший ее в Нассау-Бей, и наша Барбуда-Лейн иногда казалась парковкой у пресс-центра. Однажды я позвонил домой, и она весело ответила: «Послушай, дорогой, мы тут работаем с прессой. Ты не можешь перезвонить через час?» Она окучивала репортеров так настойчиво, что не нашла минуты поговорить со мной? Я надеялся, что она не расскажет им, что каждую пятницу я прихожу домой после недели тренировок и швыряю на пол кучу грязного белья, чтобы она выстирала его и привела в порядок до того, как я снова уеду в понедельник.
Мы назвали командный модуль «Америка», а лунный модуль «Челленджер», чтобы салютовать той устрашающей задаче, что открылась перед нами. Что же касается эмблемы, то наши карандашные наброски мы передали художнику Роберту МакКоллу, который сделал прекрасный коллаж на тему человечества, страны и будущего. Золотой лик Аполлона, греческого бога Солнца, был наложен на современный рисунок американского орла. Красные полосы в крыльях отражали наш флаг, а три белые звезды сверху представляли экипаж. На темно-синем фоне можно было видеть Луну, Сатурн и спиральную галактику, причем крыло орла слегка касалось Луны, показывая, что человек посетил это небесное тело. Аполлон смотрит вправо, на галактику, что означает дальнейшие исследования, а орел ведет человечество в будущее.
В течение пяти месяцев группа планирования пыталась найти место посадки для последнего полета, которое обладало бы наибольшим потенциалом. Решение было представлено 17 февраля – и это оказалось то самое место, которое во время полета «Аполлона-15» заметил Ал Уорден: глубокая и неровная долина на краю Моря Ясности, расположенная так далеко от обычных путей, что она даже не имела имени. В итоге она получила длинное, через дефис название Тавр-Литтров, которое включало имена большого кратера, названного в честь астронома XIX века Йоханна фон Литтрова, и гор Тавр, обрамляющих ее с севера. Ученые надеялись, что в этом месте имеются фрагменты выброшенных вулканических пород, которые пролежали на поверхности Луны не слишком долго, а потому могут представлять ценный материал из глубинных слоев в пределах лунного ядра. Эта комбинация обещала важные знания и о рождении нашего спутника, и о его смерти.
Благодаря предыдущим полетам «Аполлонов» большинство земных ученых отбросили продержавшееся много лет предположение о том, что Луна – это сильно побитое и вечно холодное тело. Теперь они считали, что у Луны некогда было кипящее, горячее ядро, и оно создало эти «моря» из расплавленной лавы – материала, который затвердел и стал лунной корой, когда примерно 3 млрд лет назад нагрев прекратился. Отсюда следовали дальнейшие теории о том, как могли формироваться планеты в пределах Солнечной системы. Это к вопросу, имела ли программа «Аполлон» исследовательское значение! Только вообразите себе следствия из фундаментальных сдвигов в наших представлениях. Развивалась совершенно новая теория Луны, которая описывала ее как рожденный горячим планетоид, богатый химическими элементами и, возможно, даже имеющий подповерхностную воду.
Джеку это место нравилось, потому что его манила туда чистая наука, а для меня мечтой космического пилота выглядел полет в неисследованном каньоне с вертикальными стенами. Лунные горы, столь же высокие, как Скалистые горы в США, возвышались над районом посадки с севера и юга, а наш подход с северо-востока охраняли высокие Изрезанные холмы. Ровная часть местности была усеяна кратерами, полями булыжников и остатками старых оползней.
У меня оставалось лишь восемь месяцев на тренировки, чтобы отточить мастерство полета на космическом корабле через 400 000 км пустоты, за которым следовала ювелирная посадка в ущелье, более глубокое, чем Большой каньон. Я должен был дойти до предела возможностей лунного модуля и проверить всё, что умел как пилот. Клянусь Богом, мне нравилась эта идея!
Обнаружился и еще один сюрприз. На Луну невозможно садиться в темноте, но если солнце будет слишком высоко, его яростный свет перекроет все детали лунной поверхности, на которые мы бы могли ориентироваться при подходе. Поэтому получалось, что «Аполлон-17» должен покинуть Землю поздним вечером, чтобы спустя несколько дней оказаться над областью посадки, когда утреннее лунное солнце будет как раз на правильной высоте, и появятся четкие тени, нужные нам для опознания деталей рельефа. Таким образом, нам достался первый и единственный ночной старт в истории американской пилотируемой космической программы, и он был назначен на 6 декабря 1972 г., через несколько часов после заката. Из-за этого некоторые консервативные менеджеры вновь стали тревожиться. Ночной старт будет опасным, говорили они, как если бы старт днем опасным не был.
Я был достаточно разумен для того, чтобы уступить Джеку старшинство в части подготовки плана работы на трое суток на поверхности, потому что мы хотели максимально использовать его научный опыт. Сказать честно, меня не слишком волновали детали. Я просто хотел заняться исследованиями, а когда мы будем там, в долине, геологии хватит обоим. Он называл кратеры в зоне посадки именами мыслителей и исследователей, отдавая должное таким людям, как Шекспир, Льюис или Кларк. В целом это меня устраивало, но я хотел иметь личную визу на несколько деталей в той области, куда собирался посадить «Челленджер». Мне нужно было хорошо узнать эти кратеры, и я назвал их именами членов семьи, осмотрительно используя прозвища, чтобы люди не сочли меня слишком тщеславным. Таким образом, моими маяками в эти последние критические секунды должны были стать Панк, что означало «Мелкая» и относилось к Трейси, Барджин (комбинация из Барбары и Джина) и Поппи в честь моего отца.
Был и еще один важный кратер, самый большой посреди пыльной равнины, и мы назвали его Камелот, и не просто в честь мифического царства короля Артура, но и с отсылкой к ауре покойного президента Кеннеди, который задал нам курс к Луне десятью годами раньше.
Тем временем ученые пытались запихнуть на борт «Аполлона-17» всякий возможный эксперимент, хорошо понимая, что это их последний шанс на «живую» работу на Луне. У меня в этой конкретной драке не было любимой собаки, так что я позволил им самим разбираться с девайсами, которые нам предстоит взять с собой. Тем не менее я постоянно напоминал им об определенных лимитах на то, что мы можем увезти и что может быть сделано. Горький опыт подсказывал, что если нечто работает на Земле, из этого еще не следует, что оно будет работать в космосе. Как командир, я не мог упустить из прицела исключительную цель – посадку на Луну. Без этого все причудливые эксперименты оказались бы бессмысленными.
В апреле 1972 года, через несколько месяцев после того, как было выбрано наше место посадки, Джон Янг повел свой экипаж, Чарли Дьюка и Кена Маттингли, к Луне на «Аполлоне-16». Эта экспедиция принесла много очков тем из нас, кто утверждал, что пока человек не изучит что-то лично, ту историю, что рассказали дистанционные аппараты, не следует принимать на веру. Их место посадки на лунном высокогорье было выбрано потому, что данные беспилотных зондов предсказывали сокровищницу материалов из древнего вулкана, который и создал этот неровный рельеф. Но когда Джон и Чарли наконец прибыли туда, они не обнаружили ни вулкана, ни лавовых потоков. Всё, что дали эти зонды, эти эксперименты и анализ, предшествовавшие высадке, оказалось неверным.
Как всегда, в полете «Аполлона-16» были проблемы, достаточные для объявления его смертельно опасным, но изобретательность экипажа – которому в одном случае пришлось колотить упрямый инструмент, чтобы заставить его работать, – вновь позволила представить опасное предприятие легкой прогулкой, и умудренная телевизионная аудитория зевала. Хотел бы я знать, что бы они почувствовали, если бы лунный модуль «Орион» промахнулся всего на пять метров и опрокинулся в огромную дыру, из которой не смог бы выбраться.
Среди лунных гор жизнь может быть страшна, но для меня она и на Земле становилась сложной.
Лето принесло плохие новости. Скандал с марками «Аполлона-15» всплыл на поверхность в самый неподходящий момент: NASA приходилось улаживать это внутреннее несчастье в то же самое время, когда программа лоббировала Конгресс выделить средства на создание шаттла. Сообщения прессы о том, что астронавты нелегально зарабатывают на своих полетах к Луне, еще сильнее размыли общественную поддержку и усложнили мою работу главного вдохновителя.
Террористы нанесли удар на Олимпийских играх в Мюнхене, убив много израильских спортсменов, и потрясенный мир наблюдал это по телевизору. Американские разведывательные службы вскоре добыли информацию о том, что эта кровавая группа под названием «Черный сентябрь» может планировать еще более дикую акцию – удар по «Аполлону-17». Чарли Бакли по прозвищу Суперкоп, глава службы безопасности на Мысе, без огласки усилил меры защиты, но нам ничего не говорили. Головной офис NASA считал, что у нас достаточно своих проблем, чтобы беспокоиться еще и об этих головорезах.
Мы с Роном и Джеком были целиком поглощены подготовкой к полету, которая отбирала у нас все физические и умственные ресурсы. Сегодня я тяжело шагал по горе Медвежий Зуб в Монтане и изучал геологию, а завтра барахтался в Мексиканском заливе, отрабатывая на практике действия в случае, если командный отсек приводняется вверх ногами. Я ездил на ровере где-то под Лас-Вегасом, где Комиссия по атомной энергии испытывала ядерные бомбы и оставила пустыню с кратерами, похожими на лунные. На базе Эллингтон я совершал полеты на безумной ферменной конструкции, известной как аппарат для отработки посадки на Луну, или LLTV. Испытания скафандров, проверки грабель и буров, предназначенных для сбора образцов, практические занятия по загрузке стержня из радиоактивного плутония в ядерный реактор, который должен питать комплект научной аппаратуры на лунной поверхности, и тренажеры, час за часом. Сотни вещей, вплоть до отработки установки американского флага на грунт безвоздушной Луны, требовали моего личного внимания, потому что у меня было право окончательной приемки всего на корабле. Это очень раздражало, и все время возникали какие-то вопросы, о которых до того никто не задумался.
К концу лета я считал, что меня уже трудно чем-то удивить. Однако Дик и Чарли Бакли все-таки умудрились это сделать: как-то вечером я вернулся в гостиницу экипажей и обнаружил плотников, которые наносят последние штрихи на новую дверь. Старую легкую створку заменили другой, которая снаружи выглядела точно так же, но внутри представляла собой кусок прочной стали. «Пуленепробиваемая», – сказал Чарли.
Дик и Суперкоп решили, что угроза теракта возросла до такой степени, что нам следует сообщить про «Черный сентябрь». Здесь, в гостинице, они объяснили, что считают ситуацию очень серьезной, но одновременно держат в глубокой тайне. Экстремисты хотели бы громких заголовков, но мы им их не дадим. «Джино, здесь всё под контролем», – сказал Дик, не углубляясь в подробности. Я посмотрел на новую стальную дверь и понадеялся, что он прав.
После этого он перевел беседу на другой уровень. Эксперты по безопасности заключили, что «Черный сентябрь» может попробовать «достать» не хорошо защищенных астронавтов или сам «Сатурн», но открыть охоту на самые уязвимые цели – на наших детей. Взяв детей в заложники, террористы могли бы получить очень серьезный козырь. Барбара и Джен Эванс были потрясены, просто подавлены удивлением и страхом, когда мы рассказали им об этом.
Мы с Роном пришли в ярость от мысли о том, что эти безликие террористы будут угрожать нашим семьям, пока мы находимся на Луне и ничем не сможем им помочь. Мы не знали, кто они такие, так что было невозможно взять пару пулеметов и попытаться найти их и остановить, тем более что множество хорошо обученных полицейских уже занимались этим. Ответственные за безопасность предложили, чтобы их агентам разрешили разместиться возле наших домов в Хьюстоне на круглосуточной основе и чтобы сотрудники в штатском провожали детей в школу. Мы одобрили размещение полицейских постов, но не прямо перед дверьми домов. Таким образом, до нашего возвращения с Луны машины без опознавательных знаков со спокойными вооруженными мужчинами внутри стояли буквально за углом, присматривая за моим домом на Барбуда-Лейн.
Однако мы с Роном отказались испортить еще сильнее жизнь детям, заставив их ходить под надзором полиции. Он были нормальными детьми – если бывают нормальными дети, отцы которых летают на Луну, – и мы хотели, чтобы так и осталось, поэтому они продолжали ездить на школьном автобусе. В качестве компромисса каждое утро, когда дети отправлялись в школу, одна из этих неприметных полицейских машин ехала позади автобуса, а за классом Трейси наблюдали хорошо одетые, вежливые и очень способные федеральные агенты. Поразительно, но пресса об этом так и не узнала.
Наша ракета «Сатурн V», закрепленная на транспортере, появилась из Здания вертикальной сборки ночью 28 августа 1972 г. и выкатилась в соседнюю зону, где утром планировалась пресс-конференция. Ракета указывала прямо на половинку тусклой серебристой луны, которая сидела подобно зрителю в предрассветном небе, ожидая, когда начнется игра.
Мы с Роном и Джеком встретились с репортерами и фотографами, а затем поднялись на лифте наверх до самой третьей ступени, в то время как транспортер начал свое черепашье движение в сторону стартовой площадки. Там техникам предстояло провести четыре следующих месяца, подготавливая ракету к полету. Снизу доносились хруст и лязг огромных звеньев гусениц транспортера, а задрав голову вверх, я мог видеть верхушку системы с защитной оболочкой. Утреннее солнце отражалось от ракеты. Я чувствовал себя букашкой, которая заползла в металлическую обшивку. Боже, какие они все-таки большие! Всё время подготовки прошло в неотчетливых воспоминаниях, но теперь я сумел увидеть весь оставшийся до декабря путь, и день старта приближался с каждым лязгом траков. Я протянул руку и дотронулся до холодной «кожи» «Сатурна», чтобы убедиться, что это не фантазия.
Через несколько недель Чак Ла Пинта, летный врач нашего экипажа и отличный парень, ковырялся в моем теле во время обычного медицинского обследования и обнаружил инфекцию простаты. Чак был аномалией в медицинском мире, поэтому он не побежал немедленно звонить в колокол и поднимать всех по тревоге и не объявил меня негодным. Он не сказал ничего и никому, и вместо этого стал спокойно работать над решением проблемы.
«Мы разберемся с этим здесь», – произнес мой бесстрастный доктор с каменным выражением лица. Его глаза без тени юмора смотрели из-под полей соломенной шляпы, которую он всегда носил. Я охотно согласился на тайное лечение, потому что не хотел, чтобы какой-нибудь менеджер решил, что я не дотягиваю до настоящего, абсолютно здорового астронавта. Много раз по утрам врач пальцами массировал мою простату, и это было чертовски неудобно для космического героя. Я получил опыт, одновременно постыдный и немного унизительный, но я не мог допустить, чтобы болезнь помешала мне полететь на Луну. Ла Пинта сделал еще одну добавку к плану лечения: «И вот что я тебе скажу, Джино. С этого момента и до старта ты не должен пить кофе, чай, пиво и алкоголь вообще… и я хочу, чтобы у тебя было много секса». Шутка была для него способом свести проблему к минимуму.
Я решился назвать это запугиванием. «А письменная инструкция будет?» – спросил я, и Ла Пинта, не моргнув глазом, взял бланк для рецептов и вывел, что мне врачом предписано иметь «много секса».
«Хорошо, Чак, – сказал я. – А где можно получить по этому рецепту?»
Пощады не будет! Стю Руса и Чарли Дьюк убили двухметровую гремучую змею на дорожке позади здания с тренажером на Мысе, отрезали ей голову и решили устроить розыгрыш высшей категории. Они сложили длинное тело рептилии толщиной с предплечье под моим столом, причем хвост с шестнадцатью гремучками торчал из середины этой змеиной горы. После этого они попросили нашу секретаршу позвать меня и сказать, что у меня важный телефонный звонок.
Я выбрался из тренажера и поспешил в офис, отметив про себя, что на пути болтается слишком много людей для этого времени дня. Они поставили мое кресло почти на середину комнаты, так что я плюхнулся в него и толкнулся к столу, подняв ноги, чтобы кресло катилось свободно.
В момент, когда я потянулся к телефону, мой взгляд упал на этого скрученного чешуйчатого монстра, и мое проклятое сердце остановилось. Я вылетел из кресла, как будто у меня в заднице был реактивный двигатель, и расплющился об стену на другой стороне комнаты, с ужасом глядя на эту чертову змеюку. Сукины дети! Не помню, чтобы мне когда-либо в жизни было так страшно. Весь экипаж и группа поддержки, которые знали о шутке, покатились со смеху. Розыгрыш – страшная вещь, когда кто-то устраивает его над тобой.
Наступил октябрь. До запуска оставалось меньше двух месяцев, и наше положение мне нравилось. План полета выглядел хорошо, все «железо» и весь экипаж были в наилучшей форме, если не считать проблемы с простатой, которой официально не было. Листки календаря срывались один за другим, и я чувствовал, что ничто не может остановить меня. Головой надо было думать.
В очередной игре в софтбол на Мысе, служащей для подъема духа команды, я взялся за биту и сделал горизонтальную подачу в дальнюю часть поля, а потом попытался дотянуть двойку до тройки, словно это был вопрос жизни и смерти. Трах! Я почти услышал, как что-то щелкнуло у меня в ноге, когда я поравнялся со второй базой. Ощущение было такое, как будто в нижнюю половину голени вонзилось мачете, и я рухнул в пыль и покатился с криком дикой боли. В пределах прямой видимости от моего «Сатурна» и на глазах большей части стартовой команды у меня не выдержало сухожилие правой ноги. И вот я лежу на земле и отчаянно думаю – черт побери, что же я наделал?
После аварии вертолета я поклялся, что никогда больше не совершу до полета никакой глупости, и вот я валяюсь на поле для софтбола. Мне даже не нужно было выходить на эту чертову игру, я вполне мог подбадривать коллег из-за боковой линии. Хотя нет, супермен Сернан – не мог. Не в моем стиле оставаться зрителем, если я мог участвовать. И я мало того что вышел на поле, но и, очевидно, пытался доказать, что командир может выиграть матч в одиночку, хотя на самом деле мне следовало беречь здоровье любой ценой. Иногда моя врожденная агрессивность запускала режим саморазрушения. Задница ты, а не астронавт.
Не желая признать случившееся, я попытался встать и идти, невзирая на боль и изображая, что всё в порядке, но тут же вновь осел. Рон и Джек унесли меня с поля. Нога горела и болталась так, будто хотела отвалиться. Я не мог идти! А если я не смогу ходить, они наверняка не разрешат мне лететь. Я всё испортил.
Что еще хуже, на этот раз невозможно было сохранить случившееся в секрете, а оставшихся до старта шести недель могло не хватить для выздоровления. Дик Гордон и мой дублер Джон Янг, только что вернувшийся из лунной экспедиции, были и готовы, и годны для того, чтобы войти в игру и занять мое место. Пронесся слух: Сернан снова сделал это!
И вновь на помощь пришел Чак Ла Пинта, всё в той же соломенной шляпе, герой совершенно неправильного облика. Мы не знали, насколько серьезна травма, лишь что она достаточно серьезна. Меня загрузили в его машину, и по дороге в больницу Чак изложил возможные варианты. Ни один из них не был хорошим, и я на самом деле не хотел услышать правду. «Если там разрыв и нам придется оперировать, Джино, то тебе крышка. На восстановление уйдет два-три месяца, – сказал он. – Если разрыва нет, тебе все равно придется лечь в постель, а потом немного походить на костылях. Но в любом случае на это уйдет некоторое время».
Когда пришли рентгеновские снимки, Чак бросил их на подсвеченный стол и, нахмурившись, стал разглядывать. Он так и не снял свою смешную шляпу, но был серьезнее, чем когда-либо, и от этого я дьявольски трусил. «Разрыва нет, но есть сильное растяжение, скорее даже перерастяжение, – объявил он. – Но поскольку разрыва нет, у нас есть шанс. Оперировать не придется, но тебе нужно будет высидеть недели две». Я знал, что он не шутит, но предпочел бы, чтобы это был какой-то зловещий розыгрыш. «И еще. Ты должен будешь делать в точности то, что я говорю, и не пытаться ускорить процесс. Если ты поспешишь с восстановлением, ты можешь порвать сухожилие, и тогда не полетишь на «Аполлоне-17». Всё в твоих руках».
«Ты не можешь отстранить меня! Я могу ходить!» Я почти кричал в отчаянии. Моя мечта не должна была умереть из-за глупого несчастного случая. Просто не могла. Я попытался перенести вес на ногу, но она подкосилась так быстро, что Ла Пинте пришлось подхватить меня и снова уложить на кушетку. Одно слово Чака моим боссам, и я пропал. Я уже слышал, как работает мельница слухов, и знал, что многие другие врачи имели бы соблазн раздуть из этой истории большое дело и вписать свои имена в историю. Но не Чак.
«Джино, у нас серьезная травма». Он туго забинтовал ногу. «Но я не отстраняю тебя официально, потому что я думаю, что мы сможем зализать рану. Только делай как я говорю и несколько дней не торопись, и я вовремя приведу тебя в норму. А что касается остальных, я скажу им, что ничего страшного».
Ничего страшного? Если я не могу ходить, как, черт побери, я смогу выйти на Луну? С того места, где я сидел, все выглядело очень скверно.
Получив запрос от боссов, Чак преуменьшил масштабы случившегося. «Да ничего особенного. На самом деле всё не так плохо, как кажется. Вихревая ванна, отдых, и он будет как новенький». Этот человек был прекрасным врачом, фантастическим лжецом и отличным другом. Менеджерам пришлось принять на веру выводы летного врача, но вне зависимости от того, что он говорил, ясно было одно: я не мог ходить. Командир экипажа ковыляет на костылях, потому что нога не может выдержать его вес, но уверяет всех, что дела обстоят прекрасно, просто замечательно. «Всего лишь растяжение связки, – скажу я. – Едва чувствую его, но Ла Пинта настаивает, чтобы я использовал эти чертовы костыли».
Я верил в превосходство разума над материей, я внушил себе, что должен избавиться от этих подпорок как можно скорее, и всего через четыре дня после травмы я отложил их в сторону. Я рисковал еще сильнее повредить сухожилие, но должен был показать всем, что со мной всё в порядке. Болело чертовски сильно, но я терпел боль, потому что не мог хромать на публике. Это было бы вредно для имиджа, и я знал, что меня могут вывести из экипажа одним росчерком пера, если нога не покажет срочного улучшения.
«Я смотрел сегодня, как он работает в скафандре, и он выглядел неплохо», – солгал Ла Пинта удивленным менеджерам в конце первой недели. Он наблюдал, как я влезаю в громоздкий скафандр, что было нелегко сделать и в лучшие дни, и знал, что нога доставляет боль, потому что видел капельки пота, выступившие у меня на лице. Я прикусил губу, но техники по скафандру, тоже из моей команды, ничего не сказали.
«А что если он порвет сухожилие, когда будет на Луне?» Даже Дик присматривался ко мне, говорил с Чаком и думал о том, как быстро приближается запуск.
«Не беспокойся, – заверил Чак Крестного отца. – Я этим занимаюсь. Он в порядке». Вечером я забрался в постель с ледяным компрессом, успокаивающим дрожащую ногу, испытывая разочарование и чувствуя съедающее меня напряжение, потому что слишком многое пошло наперекосяк – нога, простата, «Черный сентябрь», встревоженные руководители программы, тысяча и одна деталь, за которыми я как командир должен был следить. Иногда мне приходилось задавать себе тот же вопрос, что и Дик Чаку: а выдержу ли я?
«Джино выглядит не слишком хорошо». Дик, который вытащил мою тушку из огня после аварии вертолета, не мог принять лапши на уши больше, чем такая порция. «Он будет в порядке. Выздоровление идет правильно». Нейтральные слова доктора не давали зацепки. Я чувствовал огромную благодарность к Чаку и имел железное намерение прийти в норму и доказать, что он прав. Теперь летный врач каждый день массировал мне задний проход из-за простаты и ногу из-за растянутого сухожилия, и держал язык за зубами насчет обеих проблем. Он спешил привести меня в чувство, чтобы посадить в кабину «Аполлона», а часики тикали. Если я не смогу сесть в корабль, его карьера, скорее всего, пойдет прахом вместе с моей.
Невзирая на трудности, мы добились своего. Я остался в летном статусе, а нога медленно и постепенно начала приходить в норму.
Трейси и Барбара провели со мной на Мысе месяц перед запуском, и я отправлял их в каждый тур и на каждый брифинг, куда только можно, чтобы они подготовились к моменту, когда я шагну в неизвестность. Как бывшая стюардесса, Барбара не боялась летать и всегда считала самолет всего лишь транспортом, которым я добираюсь на работу. Я уже дважды летал в космос и думал, что она доросла и до идеи экстремальных миссий. Позднее я узнал, что это не так.
Трейси было девять лет, и она впервые действительно понимала, что происходит. Я проехался с ней на ровере, позволил залезть в тренажер и аккуратно ответил на все вопросы. Я побегал пальцем по карте Луны и, указав на завитки района Тавр-Литтров, сказал ей: «Вот здесь папа намерен сесть. Вот тут находится кратер Поппи, этот назван в честь твоей мамы, а вот этот я назвал Панк в твою честь».
Когда я показал ей скафандр, который буду носить, Трейси ответила, что у нее с мамой тоже будут обновки, посвященные моему полету. Ее бабушка подобрала длинные серые шерстяные юбки, а миссис Иглтон, которая въехала в соседний с нами дом Чаффи, изготовила большие эмблемы «Аполлона-17», их и нашили на эти юбки. Голубые свитера с высоким воротником завершали наряд. В эпоху, когда другие ударялись в унисекс-революцию в одежде и наряжались в петушиные цвета, мои девочки выглядели отлично.
15 ноября, за три недели до старта, мы ушли в карантин, в медицинскую изоляцию, которая ограничивала наши перемещения гостиницей и тренажерами, но позволяла летать на T-38, чтобы поддерживать остроту чувств. Лишь 109 лицам было разрешено контактировать с нами, чтобы простуда или грипп не сорвали полет. Джен Эванс и Барбара сделали соответствующие прививки и могли оставаться с нами до четырех последних суток, но детям доступ был запрещен. Я мог разговаривать с Трейси лишь через стеклянную перегородку. Джек, будучи холостяком, вел жизнь монаха-отшельника и находил в этом удовольствие. Он до последней минуты проводил личное время в обнимку с диаграммами и техническими руководствами.
Казалось, «Аполлон-17» изгнал большую часть напряжения, которое мы с Барбарой испытывали в последние несколько лет. Моя жена была оптимистична и уверена, словно невеста астронавта, отправляющегося в первый полет. Наверное, мы оба смотрели на эту экспедицию через позитивный фильтр, который искажал реальность, но казалось, что всё вернулось в норму после того, как меня назначили командиром. В конце концов, 17-й был последним в серии, и, когда он пройдет, меня уже не поставят на новый полет, по крайней мере, еще очень не скоро. А когда я достигну долгожданной цели командовать экспедицией и пройти по Луне, у меня наконец-то вновь появится время для семьи, для нашего брака, для совместного будущего. «Я думаю, что Джин хочет летать вечно, – по секрету говорила Барбара подруге. – Но мы хотим заполучить его домой на некоторое время».
Ничего нельзя было гарантировать, но возможно, всего лишь возможно, магия «Аполлона-17» могла заделать трещину в нашей личной жизни.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий