Последний человек на Луне

14
Воздаяние

Мы отстрелили установку AMU перед тем как лечь спать, чтобы избавиться от ее взрывоопасного топлива, эквивалентного ящику снарядов. Затем, утром в понедельник, мы отделили секцию адаптера, которая была одновременно гаражом для AMU и нашим отсеком оборудования, и наклонили корабль так, чтобы его тупой конец смотрел вперед и немного вверх четырьмя твердотопливными двигателями. Пришло время для тряской дороги домой, на планету Земля.
Где-то на пути от Гавайских островов к Калифорнии, в темноте на высоте 285 км над Тихим океаном, наземные операторы дали нам отсчет, и в 08:26 утра мы запустили двигатели. Бах! Вот это толчок! После трех суток в невесомости впечатление было такое, как будто ударом молотка нас отбросило обратно в Гонолулу. Мой всегда красноречивый командир предупредил, что зажигание тормозных двигателей будет «пинком под зад», и он ничуть не приврал. Дикая мощь ударила нас с такой силой, что на мгновенье я потерял дар речи. Это продолжалось лишь несколько секунд, и скорость корабля снизилась всего на 500 км/час, но этого было достаточно, чтобы земное притяжение потянуло нас вниз. Мы отделили бесполезную теперь тормозную установку и обнажили смонтированный под ней теплозащитный экран.
Мы лежали спиной к экрану, и наши маленькие окна вдоль тонкого носа корабля, который теперь был поднят над горизонтом, смотрели в черноту космоса. Небольшой акселерометр на приборной панели зашевелился и показал, что мы дошли до уровня в одну двадцатую ускорения свободного падения g. Давление было еще столь легким, что мы его не чувствовали, но прибор говорил, что мы начинаем тормозиться.
Мы пересекли берег Калифорнии на высоте 170 км и снизились до 111 км над Нью-Мексико. Молекулы воздуха начали колотить по кораблю, и перегрузки стали быстро расти. Мое внимание захватила новая, ни на что не похожая сцена, формирующаяся за нашими окнами. Это была линия оранжевых вспышек, похожая на след молнии, который мгновенно исчезал в космосе. С другой стороны появилась полоска зеленого цвета, и тут же вокруг нас всё быстрее и быстрее закружились яркие полосы синего, красного и пурпурного оттенка: тупым концом вперед «Джемини-9» вошел в плотные слои атмосферы. От трения при падении сквозь воздух со скоростью многих тысяч миль в час вокруг корабля образовался огненный шар, а в кабине становилось теплее и теплее. Последнее, что мы услышали по радио, прежде чем на высоте 75 км пропала связь, было: «Доброго пути домой».
Компьютер сообщал нам, как идет спуск, и Том разворачивал наш корабль со смещенным вниз центром тяжести – сначала на 50° влево, потом на 38° вправо, чтобы с опорой на числа на экране прийти в заданную посадочную зону в 560 км восточнее мыса Кеннеди, за полмира впереди от нас.
Эти аккуратные повороты туда и сюда заставляли длинные языки пламени, летящие за кораблем подобно элегантным крыльям, закручиваться и искривляться относительно друг друга и ярко флуоресцировать в темноте. Оранжевые и желтые тени, красные отблески и полосы синего и зеленого переплетались, образуя витки цветной спирали. Наша кинокамера снимала струи огня со стороны экрана, которые вливались в этот пламенеющий хвост. Отдельные искры садились на мгновенье на нос корабля, прилипали и блестели, как играющие чертики, но затем их сносил сильнейший ветер, создаваемый нашим движением. Такое прощание с тьмой, такой привет свету не снились никакому рок-концерту. Потом пламя полностью поглотило нас, и зарево покрыло весь корабль, распространяясь от горящего экрана до самого носа и сливаясь в какой-то невидимой точке далеко позади.
Перегрузки уверенно росли, они превысили 4 g, затем 5 g и поднимались еще выше, пока мы прожигали себе путь сквозь стену тишины.
Ощущение было такое, будто на моей груди пляшет Зеленый Гигант из Миннесоты. Радиоволны не могли пробиться через этот огненный вихрь. Я мог видеть только пламя в те четыре минуты, когда молчало радио, а мы летели сквозь ад с температурой под 1700°. Говорят, что в окопах не бывает атеистов; я понял, что их нет и на космических кораблях, падающих к Земле в огненном шаре, и произнес короткую молитву. На нас были перчатки и шлемы, мой еще пропитанный потом от выхода в космос, и мы лежали на спине без движения, не имея никак других вариантов, кроме как оседлать бурю.
Цвета, порождаемые нашей огненной колесницей, завораживали меня. Сегодня я хорошо понимаю, почему один из моих приятелей-астронавтов, Алан Бин, стал на склоне лет художником. Увиденное нами нельзя объяснить словами, но только в красках.
Мы с Томом пронеслись сквозь атмосферу как сияющая адская летучая мышь. Наконец вырвавшись из пламени, мы обнаружили, что планета быстро надвигается на нас. Корабль «Джемини», на орбите легкий как ангел, теперь имел аэродинамические характеристики летящей пробки от ванны.
«Уосп» обнаружил нас на радаре за семь минут до приводнения и сообщил, что мы идем точно по расчетной траектории. В это время на высоте около 8 км мы выпустили небольшой вытяжной парашют, чтобы обрести стабильность. Он вышел из носовой части корабля, и мы повисли экраном к воде, так что глаза наши смотрели в небеса и с интересом разглядывали этот маленький купол; он же трясся как мокрая собака. На высоте примерно 5 км колебания усилились, и мы отстрелили вытяжной парашют и ввели основной. Он был зацеплен так, чтобы наклонить корабль набок, чтобы мы могли приводниться, сидя в правильном положении. Мы быстро замедлились и стали качаться, как маятник часов.
«Вы нас видите?» – спросил Том. С авианосца ответили: «Вас видит весь мир». Телевизионные камеры передавали картинку нашего снижающегося корабля, качающегося под полосатым парашютом.
«Джемини-9» с размаху вошел в воду, и лишь только мы успели подумать, что победили, как проклятье еще раз достало нас.
На море было волнение, и корабль подошел к концу своей дуги как раз в тот момент, когда под нами оказалась ложбина между двумя полутораметровыми волнами. В последнем качании назад тупой конец корабля врезался со страшной силой в стену набегающей волны, все равно как если бы мы грохнулись об бетон. Из нас почти что выбило сознание, а к моменту, когда мы смогли собраться с мыслями, у наших ног уже плескалась вода. Наши переговоры по интеркому звучали примерно так: «О черт, мы разбили корпус! Вода плещется внутри корабля. Нужно вылезать из этого сукина сына!»
Мы решили, что корпус корабля лопнул, и что после трех дней на орбите мы сейчас пойдем на дно, словно тяжелый якорь. Том был выпускником Академии ВМС, я – морским летчиком, но никому из нас не нравилась идея уйти на дно вместе с кораблем.
Волна ударила в окно, и нас резко качнуло вверх и вниз, а вода в кабине вскипела, как джин, который перемешивают, чтобы приготовить мартини. Ситуация была в точности по поговорке: «Куда ни кинь, всюду клин». Если мы не выбьем люк и не вылезем отсюда, то корабль может стать нашим запаянным и тонущим гробом. Если же мы откроем люк, то следующая же волна может захлестнуть его, и разница будет состоять лишь в том, что мы утонем с открытым люком, а не с закрытым. И тут я почувствовал воду в своем скафандре! Если там есть разрез, и я все-таки сумею выпрыгнуть в океан из ставшего таким опасным корабля, скафандр наполнится водой и утянет меня вниз за какие-то секунды.
«Мы начинаем набирать воду, давайте скорее пловцов», – передали мы на авианосец. Когда вертолет приблизился, и парашютисты спрыгнули в волны, мы поняли, что вода у наших ног не поднимается. Как оказалось, «Джемини-9» вовсе не тонул. От жесткой посадки лопнула внутренняя водяная магистраль, и остатки питьевой воды пролились в кабину. Я посмотрел на Тома, а тот на меня. Мы улыбнулись и хлопнули ладонями в знак победы. Мы провели в космосе трое суток и 21 минуту, мы сделали 45 оборотов и пролетели 1 900 000 км и снова были на Земле, совершив наиболее точную посадку в истории американской космической программы. Мы плюхнулись в воду всего в 700 метрах от расчетной точки и в 6500 метрах от ожидающего нас спасательного корабля. Очень неплохо для работы по заказу правительства.
Пловцы обернули корабль спасательным «воротником», мягкий восточный ветер подталкивал нас к авианосцу. Мы сняли шлемы и перчатки и открыли люки. Солнце, свежий воздух, запах дома.
Никогда еще авианосец не был таким приятным зрелищем для пилота. Огромный «Уосп» подошел к нам, опустил крюк и поднял обгоревший «Джемини-9» на палубу, всё еще с нами внутри. Мы встали, помахали камерам и вступили на красную ковровую дорожку под приветственные крики тысяч моряков. Я шагал с трудом, вода плескалась где-то около лодыжек, как если бы я нес по аквариуму на каждой ноге. Наши первые слова благодарности никто не услышал, потому что большой корабельный оркестр грянул «Поднять якоря» во всю силу своей меди.
«Смотри, Трейси! – прокричала Барбара. – Смотри, мистер Стаффорд и папа возвращаются из космоса!» Дочь увидела меня на экране и завопила: «Папа! Папа!» Ее бабушка Джеки Мей Этчли раздала всем бумажные платочки. Слезы в нашей комнате текли рекой.
Фей Стаффорд улыбалась прессе на лужайке перед домом, избавившись от тревог, но выразила странную надежду на будущее: «Когда я вновь приду в этот мир, я хочу быть замужем за почтальоном, который работает с девяти до пяти, а не за астронавтом».
Репортеры, толпящиеся на лужайке в Беллвуде, услышали донесшееся из дома «Ура!» в момент касания, а затем появились мои родители. Папа поцеловал маму и с широкой улыбкой на лице поднял вверх два больших пальца. «Я так счастлив, что не могу ясно мыслить, – сказал он. – Мой мальчик вернулся».
Каждому из нас дали по телефонной трубке, и президент США Линдон Джонсон поздравил нас со своего ранчо в Техасе. Сказав, как гордится нами весь народ, президент обратился ко мне: «Эта небольшая прогулка, Джин, стала одной из лучших страниц во всей нашей космической программе». А затем он объявил о присвоении мне досрочно очередного звания коммандера. Такова была традиция – астронавтам давали следующее звание после выполнения первого полета, и Том получил серебряные листья подполковника ВВС всего шестью месяцами раньше, когда закончился полет «Джемини-6». Мое продвижение означало, что я пробыл лейтенант-коммандером (тоже получив это звание досрочно) всего год, и теперь опережал нормальный порядок присвоения званий на шесть лет. Кто сказал, что стать астронавтом – значит поставить крест на военной карьере?
Когда мы с Томом добрались до медицинского отсека, я в первый раз за трое суток попал в душ и получил возможность соскрести с лица жесткую щетину и почистить зубы. Когда техники извлекли меня из скафандра, они перевернули его вверх ногами и вылили больше литра воды. Та влага, которую я почувствовал после приводнения и когда шел по палубе, оказалась рекой пота, оставшегося от выхода. В космосе ему некуда было испариться, и когда мы вернулись к тяжести, он стек вниз по телу и собрался в ботинках. После этого медики поставили меня на весы и обнаружили, что за трое суток я потерял шесть килограммов. Они также заинтересовались солнечным ожогом в том месте, что пониже спины. Было трудно убедить их, что я чувствую себя хорошо, потому что я был тощий, как пугало.
После двухчасового медосмотра и переодевания в свежие синие полетные костюмы NASA нам наконец-то разрешили позвонить женам. На обоих концах линии было множество свидетелей, и вообще разговор шел по открытому радиоканалу. Он получился слегка неестественным, но голоса Барбары и Трейси помогли мне вернуться в реальный мир. «Джемини-9» ушел в тень, когда я говорил с моими девочками.
На «Уоспе» мы с Томом все время сталкивались с преклонением. Должен признать, это было довольно мило, и дело не ограничивалось адмиралами и капитанами. Мы съели вместе с экипажем два огромных торта и наспех осмотрели обугленный корабль, который трое суток был нашим домом. Я пожал несколько сотен рук, изобразил улыбку на нескольких сотнях фотографий и послушал гул одобрения сотен ликующих голосов.
Мы знали лучше, чем кто-либо, насколько был полон проблем наш жуткий полет, но впечатление создавалось такое, что беды трех последних дней никто не заметил. Эти люди хотели услышать об успехе, а не о неудаче, и относились к нам как к особам королевской крови. Президент, командование флота и тысячи моряков видели в нас людей, великолепно выполнивших свою работу. По телевизору Уолтер Кронкайт сказал, что мы вошли в историю. Астронавты! Не так давно я был лишь никому не известным пилотом A-4 на авианосце, очень похожем на этот. Теперь все знали мое имя. Я чувствовал себя настоящим, положа руку на сердце, космическим героем.
Через шесть часов мы стартовали с «Уоспа», на этот раз в качестве вторых пилотов на паре винтовых самолетов, которые доставили нас на мыс Кеннеди. Там мы пронеслись над полосой крыло к крылу, а затем приземлились как раз тогда, когда над этим районом мрачно собирался шторм. Быть может, это был знак свыше, но мы оставили всю героическую мишуру на палубе авианосца.
Одно дело пудрить мозги прессе, и совсем другое – предстать перед нашим крестным отцом Диком, который с флегматичным выражением на морщинистом лице наблюдал, как мы вылезаем из самолетов. Дик руководил четырехдневным подробным разбором со специалистами NASA, которые знали план полета так же хорошо, как и мы.
Наше победное возвращение было для них отклонением от существа вопроса, потому что эксперты хотели знать, и знать в точности, что именно происходило там, наверху. Я потряс руку Дика и пробормотал что-то насчет получения «некоторых реальных неплохих данных». «Хорошая работа, ребята», – ответил он. Это мало утешало, потому что такие же слова он говорил каждому вернувшемуся астронавту.
В течение четырех дней мы с Томом выкладывали всю подноготную на магнитофонные пленки, потом улетели домой в Хьюстон, и там Ал Шепард, Ледяной командир, глава Отдела астронавтов, прогнал нас через еще одну неделю допросов. Шепард, который некогда был самым известным человеком в Америке, на мой новый статус знаменитости плевать хотел. И не важно, что я мог сказать – я чувствовал, что этот выход висит над моим будущим подобно гильотине. Еще тяжелее, чем ответить за свои действия, было признаться Шепарду, что я встревожен случившимся. У этого человека с нытиками разговор короткий.
Тем временем высшее руководство программы давало СМИ совершенно правильные разъяснения. Боб Гилрут, директор Центра пилотируемых кораблей, заявил, что полет «Джемини-9» был исключительно успешным, невзирая на все осложнения, и что мы можем много узнать «из непредвиденных вещей». Чак Мэттьюз, менеджер программы «Джемини», подвел итоги лучше всех. Он сказал, что мы находимся «в стадии летных испытаний в отношении космоса», во время которой положено делать ошибки и учиться на них. «И прогресс достигается», – заверил он, приведя в качестве примера наши успехи в области встречи на орбите и способность управлять кораблем на спуске, чтобы приземлиться близко к цели. Что же касается моего выхода, они до удивления тщательно выбирали выражения. Врачи заявили, что озадачены тем фактом, что астронавты во время работы в открытом космосе устают быстрее, чем в условиях земной тяжести. Они использовали множественное число, но поскольку я был единственным астронавтом, который делал в космосе какую-либо работу, было нетрудно понять, о ком идет речь.
Мне также стало известно о разговорах, которые вели в своих кабинетах за закрытыми дверями мои приятели-астронавты. Те же, кто язвил в отношении Армстронга и Скотта за их работу на «Джемини-8», теперь целились мне в задницу, намекая, что если бы на орбите был Чарли Бассетт, или Майк Коллинз, или Дик Гордон, или любой из хорошо подготовленных летчиков-испытателей, привыкших аккуратно разруливать неожиданные проблемы, возможно, дела бы пошли иначе. Сернан, в конце концов, лишь один из середняков, который по чистой случайности прыгнул вверх по графику полетов и, наверное, оказался не в своей лиге.
Во время детального разбора стало ясно, что работа в космосе принципиальным образом отличается от того, что ожидалось, и я пришел к пониманию, что мой выход, в общем-то, оказался уникальным. Тем не менее молчаливая критика была направлена на меня, и самозваные судьи сумели заронить семя сомнения даже в мои мысли: а что, если проблема действительно во мне? Я с трудом сдерживал бешенство, но до того, как будут сделаны какие-либо официальные выводы, мог только молчать и ждать.
Барбара и Трейси встретили меня на базе Эллингтон, когда мы прилетели с Мыса, и я сгреб в охапку свою трехлетнюю малютку и поцеловал жену. Пока мы ехали домой по знакомым улицам, я узнал, что течет кран и его нужно починить, что Трейси поцарапала коленку в детском саду и что надо что-то срочно делать с лужайкой, по которой потопталась пресса. Из научно-фантастического романа Айзека Азимова я вернулся в обычные домашние хлопоты, и нашел в этом успокоение. Господи, как же хорошо дома.
Относительно моей работы в космосе могли быть сомнения, но Барбара нанесла упреждающий удар еще в день приводнения. В белом летнем платье, словно идеальная Миссис Астронавт, она сказала репортерам, что хотя за время полета и сгрызла все свои ногти, но оба мы хотим, чтобы Джин полетел снова. «Это его работа. И это лишь начало нашего пути к Луне». Ее слова и снимки нашей дочери в красно-бело-синем морском костюме дали космическому агентству хорошую прессу в момент, когда оно очень нуждалось в этом.
Конгресс существенно сокращал бюджет NASA, и предстояло уволить примерно 60 тысяч человек, половина из которых была занята исследованиями и разработками, потому что по некоторым контрактам федеральное финансирование прекращалось. Соревнование за бюджетные деньги обострялось, и публичный облик NASA становился более, а не менее важным. Маленькая девочка в цветах американского флага давала неплохой глоток добрых чувств для страны, которая на других важных фронтах отступала.
В Миссисипи в день нашего приводнения участник марша за гражданские права Джеймс Меридит был ранен из засады, после чего арестовали белого человека. LBJ пытался смягчить нарастающий бунт черных новыми программами Великого общества.
Во Вьетнаме наши пилоты наносили жестокие удары по северовьетнамцам, но военная машина Ханоя не несла от этого особого урона. Примерно в то самое время, когда меня встречали как героя после полета «Джемини-9», мой приятель Фред Болдуин был дважды сбит и получил серьезные ранения. Боб Шумахер тосковал в ханойском «Хилтоне» в качестве военнопленного. Рон Эванс, пришедший на подготовку в отряд, о Вьетнаме не рассказывал, а мой приятель Скип Фёрлонг собирался вот-вот отправиться на войну. Я строил картину происходящего по газетам, но для меня было вполне очевидно, кто на самом деле является настоящим героем.
С такими заголовками стране были нужны добрые новости, и эта работа досталась NASA и его астронавтам. Казалось, что больше ничего хорошего не происходит, а вот в космической гонке мы выглядели неплохо – мы уже опередили Советы по количеству пилотируемых полетов, тринадцать против восьми; во встречах на орбите – пять против нуля; наконец, Сернан и Уайт вместе набрали 2 часа и 36 минут в открытом космосе против 12 минут Леонова.
Разбор продолжался, и все больше свидетельств указывало на то, что мы просто не предвидели проблем, с которыми столкнутся астронавты, если попытаются работать в космосе, а не просто гулять там. Я почувствовал, что ситуация стала меняться в мою пользу, когда д-р Чарлз Берри отметил: «Сложность физической работы в наддутом скафандре оказалась одним из больших открытий этого полета». Берри и астронавты обычно оказывались по разные стороны баррикад, а теперь он согласился со мной, и это было очень важно. В конечном итоге фокус дискуссии сместился в сторону того, как решить проблему, и я смог расслабиться.
В конце июня я оказался в Чикаго и в Беллвуде в роли, которую не мог себе вообразить. С момента приземления в Международном аэропорту О’Хара и до отлета тремя днями позже меня приветствовали как легендарного воина, вернувшегося с чужих берегов. Очень мягко говоря, размах встречи дома был для меня сюрпризом.
Под песню Синатры My Kind of Town, исполняемую оркестром пожарной охраны Чикаго, Барбара, Трейси и я сошли с трапа принадлежащего NASA «Гольфстрима». Нас обняли мама и папа и приветствовал мэр Чикаго Ричард Дейли. Кортеж домчал нас до Беллвуда, где все 55 фонарных столбов украшали флаги, а наш маленький дом по Маршалл-Стрит, 939 был окружен тысячью поклонников. Город выпустил в мир тощего студента и получил космического героя – чем не повод для праздника!
Повсюду стояли модели космических кораблей, почти над всеми домами в Беллвуде развевался американский флаг, и едва ли не каждый из 23 000 жителей размахивал еще одним. На следующий день на удушающей жаре примерно 200 тысяч человек выстроились вдоль маршрута парадной процессии, кое-где в шесть рядов. В памяти сильнее всего отпечатался старичок в шляпе Американского легиона, стоявший у обочины с маленьким флажком. Я понятия не имел, кто он, но он нашел время прийти, отстоять на солнцепеке и приветствовать человека в два с лишним раза моложе его.
Город переименовал в мою честь улицу и парк возле моего дома, Американская молодежная торговая палата удивила меня картиной, изображающей моих близких, щедрый официальный обед венчал церемонию. Но самый лучший момент был, когда я зашел на малюсенькую кухню нашего дома и обнаружил, что там сидят два человека с закатанными рукавами, в рубашках, мокрых от пота, с галстуками, съехавшими набок, пьют пиво, смеются и травят байки – мой отец и один из его кумиров, мэр Дейли. Это было здорово.
Неделей позже празднования повторились в Оклахоме, в родном штате Тома, с парадом ямщиков, ковбойскими сапогами и стетсоновскими шляпами. Один из политиков обещал не лететь на Луну, если Том пообещает не выдвигаться на выборах. Ти-Пи сказал, что не будет этого делать, но я ему не поверил, как не поверил и озабоченный конгрессмен от Оклахомы.
Такого приема у себя дома удостаивался почти каждый астронавт, слетавший в те далекие годы. Американцы гордились нами, а также и собой. В конце концов, именно они как налогоплательщики дали деньги на отправку нас в космос.
«Джемини-10» стартовал 18 июля в трехсуточный полет с Джоном Янгом в качестве командира, а Майку Коллинзу предстояло провести пару выходов и снять научную аппаратуру с ракеты «Аджена». Майк должен был использовать для перемещения «космический пистолет», подобно Эду Уайту, безо всякой AMU, и провести оба выхода в дневное время. Его первый выход пришлось отменить в самом начале, потому что какое-то токсичное вещество попало в воздушные магистрали скафандра и вызвало серьезное раздражение глаз. Во второй раз он вышел наружу и перелетел на «Аджену», но стал соскальзывать с нее, так что был вынужден залезть руками внутрь и ухватиться за жгут кабельной сети, чтобы остановить свое движение.
Еще через два месяца пришел черед Дика Гордона на «Джемини-11», с командиром Питом Конрадом, и все думали, что если кто-то и сможет укротить дракона по имени Выход, то это Дик Гордон. Но проблемы с солнцезащитным щитком гермошлема начались у него уже в корабле, а систему жизнеобеспечения Дик перегрузил еще до старта. Он выбрался наружу уже разгоряченный и вспотевший, а потом так устал во время выхода, что уселся на «Аджену» верхом, будто на лошадь, просто чтобы отдохнуть, причем полный сил Конрад еще и кричал: «Езжай, ковбой!» Эти два парня были лучшими в нашей программе, и их проблемы окончательно подтвердили мои. Я перестал быть единственным астронавтом, испытавшим трудности при работе в открытом космосе.
После трех проблемных выходов отношение к ним стало другим. Инженеры NASA изменили конфигурацию следующих кораблей и установили на них множество новых поручней, перил и стремян, в которых будущие астронавты могли бы зафиксировать свои ноги. Стремена оказались настолько удачными, что мы назвали их «золотыми тапочками». А поскольку я сравнил выход в открытый космос с плаванием в условиях невесомости, агентство арендовало бассейн для тренировки астронавтов. Среди первых погрузились в него, одетые в космические скафандры, мы с Баззом Олдрином, которому предстояло выполнить выход в последнем полете «Джемини». Гордон Купер и я были дублирующей командой «Джемини-12».
Дик, однако, до последней минуты сомневался относительно Базза и предстоящего полета. На «Джемини-12» вновь планировалось испытать AMU, и по мере того, как приближалась октябрьская дата старта, стало казаться, что эта все еще не освоенная установка – «слишком большой укус», хотя ее заказчики из ВВС и протестовали. Я же был единственным, кто по крайней мере сел в седло этого устройства в космосе.
Дик вызвал меня к себе, закрыл дверь кабинета и начал говорить еще до того, как опустился в кресло: «Джино, как быстро ты можешь подготовиться к новому полету?» Я подумал, что он собирается назначить меня в один из первых экипажей «Аполлонов».
«Как только ты скажешь, Дик. Когда?»
«Прямо сейчас. Ты согласен перейти из дублеров в основной экипаж? Полететь на двенадцатом вместе с Ловеллом?»
На моем лице отразилось удивление. Чтобы я оказался на борту, нужно снять с полета Олдрина. «Могу я знать, в чем дело?»
«В AMU, – ответил он. – ВВС не отпускают нас и просят испытать установку еще раз, и я хочу, чтобы на ней полетел ты. Ты можешь это сделать?»
У Базза была шаткая репутация среди руководящих работников NASA из-за того, как он принимал решения. Он был блестящим специалистом и поэтому не мог просто принять некий предмет, он хотел всё переделать, а у нас не оставалось времени, чтобы заново изобретать то или иное колесо. Учитывая доклады о его работе на тренажерах и о других направлениях подготовки, сказал Дик, он считает, что Базз не будет способен на всестороннее испытание AMU. А у меня уже был опыт, и Дик хотел видеть меня в кресле «водителя».
Когда Дик спрашивает, согласен ли ты принять задание, на это есть только один ответ, иначе попадешь под раздачу. «Да, сэр, – сказал я ему, окончательно решив, что уверенность Дика во мне не поколеблена. – Будьте уверены на все сто, я сделаю это».
Но еще до того, как Дик успел внести изменения в список экипажей, задача полета стала другой. Опасную AMU сняли, а выход решено было посвятить простейшим упражнениям, чтобы понять, можно ли делать в космосе хотя бы элементарные вещи. Баззу предстояло выйти наружу, тщательно зафиксировать ноги в «золотых тапочках» и привязаться к кораблю несколькими фалами, используя также поручни и перила. Вместо того чтобы возиться со сложной установкой AMU, он должен был теперь стоять на надежном «якоре» у учебной панели и резать кабели, закручивать болты ключом, накидывать петлю на крюк, снимать предметы, закрепленные на липучках, и тому подобное.
«Джемини-12» оказался очень успешным полетом, а Базз установил рекорд продолжительности работы за бортом почти в пять часов за три отдельных выхода. Благодаря внесенным изменениям после трудных выходов Майка, Дика и моего он даже не слишком тяжело дышал, влезая обратно в корабль. В своей обычной манере он позднее утверждал, что лично решил все проблемы с выходом и что его работа прошла столь гладко оттого, что он был подготовлен лучше, чем остальные. Мы же, откровенно говоря, считали, что он занимался лишь обезьяньей работой. Выводы делайте сами.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий