Ледяное пламя

***

 

Увидев Джима, который неожиданно возник в правом проходе, Холли едва не вывалилась из кресла. Сначала ей показалось, что он направляется к ней, и она уже было раскрыла рот, чтобы выпалить свое признание: "Думайте что хотите, но я действительно следила за вами, шпионила за каждым шагом". Немногие из ее знакомых журналистов ощутили бы свою вину при подобных обстоятельствах. Но Холли не могла переступить через чувство элементарной порядочности. Эта щепетильность всегда мешала ее карьере, с тех пор как она закончила университет и вступила на путь репортера. Еще миг – и все было бы испорчено, но тут Холли сообразила, что Айренхарт смотрит не на нее, а на брюнетку, сидящую прямо перед ней. Она проглотила сухой комок в горле и, вместо того чтобы вскочить и принародно покаяться, съежилась в кресле. Потом взяла журнал, который отложила в сторону несколько минут назад, и нарочито медленно раскрыла. Быстрое движение могло ее выдать, и она опасалась, что не успеет заслонить лицо обложкой журнала.
Теперь Холли ничего не видела, но зато слышала каждое слово из их разговора. Он назвался менеджером по рекламе, Стивом Хэркменом, и она задумалась над этой новой загадкой.
Через какое-то время Холли осмелилась выглянуть из-за края журнала: Айренхарт разговаривал с женщиной. Его спина была так близко, что можно доплюнуть, хотя опыта в плевках на точность у нее не больше, чем в слежке. Холли почувствовала, что по рукам пробежала дрожь, и услышала, как загремела глянцевая бумага. 159 Она снова спряталась за свое прикрытие, уставилась прямо перед собой и приказала себе успокоиться.

 

***

 

– Как вам удалось меня узнать? – спросила Кристин Дубровек.
– Удалось, хотя Эд успел оклеить вашими фотографиями не все стены офиса.
– Ой, правда, – смутилась она.
– Видите ли, миссис Дубровек…
– Зовите меня Кристин.
– Спасибо, Кристин… Вы уж извините, что надоедаю вам со своими разговорами, но у меня есть одна просьба. Эд говорил, что у вас есть лекарство от одиночества.., то есть вы помогаете людям найти друг друга.
Судя по тому, как оживилось милое лицо Кристин, он попал в самую точку.
– Знаете, Стив, мне нравится знакомить людей, если я думаю, что они друг другу подходят. Должна признаться, мне есть чем похвалиться.
– Мам, а твое лекарство горькое? – спросила маленькая Кейси.
Ответ Кристин был прост и понятен для шестилетнего ребенка:
– Нет, золотко, сладкое.
– Хорошо, – сказала Кейси и снова принялась разглядывать картинки.
– Дело в том, – начал Джим, – что я в Лос-Анджелесе всего два месяца и никого здесь не знаю. Можно сказать, перед вами – классический тип одинокого мужчины. Бары для холостяков я не люблю, а в спортивный клуб ради знакомства с женщинами записываться не хочется. Можно, конечно, обратиться в компьютерную службу знакомств, но думаю, туда идут такие же отчаявшиеся и суматошные, как я.
– Вот уж не подумала бы, что вы отчаявшийся и суматошный, – рассмеялась Кристин.
– Прошу прощения, но вы загораживаете проход, – рука стюардессы дотронулась до плеча Джима. – Пожалуйста, пройдите на место, – ее голос звучал дружески, но твердо.
– Да-да, конечно, – он поспешно поднялся. – Сейчас. Только одну минутку. – Он снова повернулся к Кристин. – Видите ли, мне очень неловко отнимать у вас время, но я бы очень хотел поговорить с вами, рассказать о себе, чтобы вы поняли, что именно я ищу в женщине. Может быть, вы знаете кого-нибудь, кто…
– С огромным удовольствием, – с воодушевлением воскликнула Кристин. Ни дать ни взять – деревенская сваха или искусная устроительница чужих судеб из еврейских кварталов Бруклина.
– Возле меня есть два свободных места. Может быть, вы пересядете ко мне… – предложил Джим. И замер в тревожном ожидании. Что, если она не захочет оставить место у окна… Он чувствовал холодную пустоту в желудке.
Но она колебалась не больше секунды:
– Почему бы и нет?
Стюардесса, которая дожидалась, чем кончится эта сцена, кивнули в знак согласия.
– Я думала, Кейси понравится смотреть в окно, но, похоже, ее это не слишком интересует. Да и потом, мы сидим возле самого крыла, и отсюда почти ничего не видно.
Джим не понял, почему ответ Кристин принес ему такое огромное облегчение. Впрочем, в последнее время он многого не понимал.
– Замечательно. Спасибо, Кристин. Он отступил в сторону, пропуская ее вперед, и случайно бросил взгляд на пассажирку, сидящую в соседнем ряду. Бедная женщина вся тряслась от страха. Она так боялась полета, что уткнулась в журнал "Визави", очевидно, пытаясь отвлечься, но руки ее ходили ходуном так, что дребезжали глянцевые страницы журнала.
– Где ваше место?
– Шестнадцатый ряд, по левому проходу. Пойдемте, я вам покажу.
Он подхватил ее единственный чемодан, а Кристин с дочерью забрали несколько мелких вещей, и они перебрались на шестнадцатый ряд. Впереди бежала Кейси, а за ней шла Кристин.
Джим уже было опустился в кресло, как вдруг что-то заставило его оглянуться и посмотреть на испуганную женщину, которая осталась из противоположной стороне салона в двадцать третьем ряду. Опустив журнал, она наблюдала за ним. Джим узнал ее.
Холли Торн.
Он смотрел на нее, не веря собственным глазам.
– Стив? – услышал Джим голос Кристин Дубровек.
Журналистка поняла, что он ее заметил. Она застыла в кресле, уставившись на него широко открытыми глазами. Как олень, ослепленный светом фар.
– Стив?
Он повернулся к Кристин и сказал:
– Прошу прощения, Кристин, я отлучусь всего на минутку. Только туда и обратно. Ждите здесь, ладно? Оставайтесь на местах.
Он поднялся и снова перешел в правый проход.
Сердце стучало как молот, в горле пересохло от ужаса. Джим не понимал, чего боится. По крайней мере, не Холли Тори. Он сразу сообразил, что ее появление не случайно, что она разгадала его секрет и следит за ним. Но сейчас не до этого. Разоблачение сейчас не самое страшное. Необъяснимая тревога все усиливалась.
Еще немного – и у него из ушей закапает адреналин.
Увидев его в двух шагах от себя, журналистка попыталась встать, но потом на ее лице промелькнуло выражение покорности судьбе и она снова опустилась в кресло. Она показалась ему такой же красивой, какой он ее запомнил, хотя кожа под глазами слегка потемнела, словно от недосыпания.
Джим подошел к двадцать третьему ряду.
– Пойдемте, – он попытался взять ее за руку.
Она отодвинулась.
– Нам нужно поговорить, – сказал он.
– Мы можем говорить здесь.
– Нет, не можем.
К ним приближалась стюардесса, которая несколько минут назад просила его не загораживать проход. Поняв, что Холли не собирается вставать, Джим ухватил ее за руку и потянул к себе, надеясь, что ему не придется выдергивать ее из кресла. Не иначе, стюардесса приняла его за извращенца, который выискивает самых красивых женщин в самолете и сгоняет их в гарем на левую сторону салона. Слава Богу, журналистка не стала спорить и молча встала.
Он повел ее по проходу к туалету. Там никого не было. И Джим втолкнул ее внутрь. Оглянулся на стюардессу и, увидев, что она разговаривает с пассажиром и не смотрит в его сторону, протиснулся вслед за Холли в узкую кабинку и закрыл дверь.
Она забилась в угол, пытаясь отодвинуться от него, но в туалете было тесно, и они стояли буквально нос к носу.
– Я вас не боюсь, – сказала Холли.
– И правильно делаете. Чего вам бояться? Полированные стальные стены туалета вибрировали. Ровный гул моторов был громче, чем в салоне.
– Что вам от меня надо? – спросила она.
– Делайте только то, что я скажу.
Холли нахмурилась:
– Послушайте, я…
– Делайте, что вам говорят, и не спорьте, сейчас не время для споров, – резко сказал Джим и спросил себя, что значат эти слова.
– Мне все о вас известно…
– Мне все равно, что вам известно. Сейчас не до этого.
– Вы дрожите как осиновый лист, – нахмурилась Холли.
Джим не только дрожал, его рубашка намокла от пота. В маленькой кабинке было прохладно, но на лбу у него выступили крупные капли. Тоненькая струйка стекла по правому виску, задев уголок глаза.
Он поспешно сказал:
– Нужно, чтобы вы сели возле меня, там есть пара свободных мест.
– Ноя…
– Вам нельзя оставаться в двадцать третьем ряду, ни в коем случае.
Холли никогда не отличалась уступчивостью и не привыкла, чтобы ей указывали, что делать.
– Это мое место. Двадцать три Н. И я не собираюсь…
– Если останетесь на этом месте, умрете, – нетерпеливо прервал ее Джим.
Как ни странно, она совсем не удивилась, по крайней мере выглядела не более встревоженной, чем он сам.
– Умру? Что вы хотите этим сказать?
– Не знаю.
Но тут он понял.
– Боже мой, мы падаем.
– Что?
– Самолет. – Его сердце билось быстрее, чем лопасти турбин огромных двигателей, которые держали их в воздухе. – Идет вниз. Падает.
По ее глазам Джим увидел, что она осознала страшное значение его слов.
– Мы разобьемся?
– Да.
– Сейчас?
– Не знаю. Скоро. После двадцатого ряда почти все погибнут.
Он не знал, что скажет в следующий миг, и ужаснулся, услышав слова, произнесенные его голосом. – У тех, кто сидит до девятого ряда, шансов выжить больше, но тоже не слишком много. Вы должны перейти ко мне.
Самолет качнуло.
Холли словно окаменела. Она с ужасом смотрела на блестящие полированные стены, ей казалось, что они вот-вот рухнут и придавят их обоих.
– Воздушная яма, – сказал Джим. – Всего лишь воздушная яма. У нас есть.., еще несколько минут.
Очевидно, Холли знала о нем достаточно много, чтобы верить в его предсказание. Она не сомневалась в том, что он сказал правду.
– Я не хочу умирать.
Еще немного – и будет поздно. Джим схватил ее за плечи.
– Идемте! Вы сядете возле меня. Между десятым и двадцатым рядом никто не погибнет. Будут травмы, и довольно серьезные, но никто не умрет, а многие вообще отделаются испугом. Прошу вас, ради Бога, пойдемте.
Он потянулся к ручке двери.
– Подождите. Вы должны все рассказать командиру экипажа.
Он отрицательно качнул головой.
– Бесполезно.
– Но ведь он может что-то сделать, чтобы помешать…
– Мне не поверят. А даже если и поверят… Я не знаю, что ему сказать. Я вижу – мы падаем, но почему? Столкновение в воздухе, дефект конструкции, бомба на борту – это может быть все, что угодно.
– Но вы экстрасенс, вы должны знать!
– Если полагаете, что я экстрасенс, вы знаете обо мне меньше, чем вам кажется.
– Вы должны попытаться?
– Да ведь, черт возьми, я пытаюсь! Пытаюсь, а все без толку!
Он увидел борьбу ужаса и любопытства на ее лице.
– Если вы не экстрасенс, то кто?
– Орудие.
– Орудие?
– Кто-то или что-то использует меня. "ДС-10" снова вздрогнул. Они застыли от ужаса, ожидая, что самолет рухнет вниз. Но ничего не случилось. Все три двигателя ровно гудели. Просто еще одна воздушная яма. Она сжала его руку.
– Вы не можете допустить, чтобы все эти люди погибли!
Чувство вины словно веревкой сдавило грудь, у него похолодело под ложечкой. В словах Холли таился намек на то, что вина за смерть остальных людей будет на его совести.
– Я здесь, чтобы спасти женщину и ее дочь. И больше никого.
– Это ужасно.
Холли не отпустила его руку, а сердито встряхнула. В ее зеленых глазах появилось загнанное выражение. Наверное, в этот миг она видела перед собой разбросанные по земле и наваленные друг на друга трупы и дымящиеся обломки самолета. Она повторила шепотом, в котором звучало неистовое отчаяние:
– Вы не можете допустить, чтобы они погибли.
Он потерял терпение:
– Идите со мной или умирайте с ними. Джим протиснулся в дверь. Холли вышла за ним, но он не знал, идет ли она следом. Дай Бог, чтобы пошла. Он не мог отвечать за смерть остальных пассажиров. Они бы погибли в любом случае, даже если бы его не было на борту. Такая у них судьба, а он послан с определенной целью. Нельзя спасти весь мир. Приходится полагаться на мудрость высших сил, которые им управляют, но смерть Холли Торн ляжет на его совесть. Если бы не его легкомыслие, она бы никогда не оказалась в этом самолете.
Джим шагал по левому проходу и видел в иллюминаторах чистое синее небо. Он так ярко представил под ногами зияющую пустоту, что все внутри словно оборвалось.
Он дошел до шестнадцатого ряда и только тогда осмелился взглянуть назад. Вид приближающейся Холли вызвал у него вздох облегчения.
Он указал ей на свободное место сразу позади его кресла.
Холли покачала головой.
– Только если сядете со мной. Нам надо поговорить.
Он посмотрел на Кристин, потом перевел взгляд на Холли. Он почти физически чувствовал, как, словно вода, уходящая сквозь решетку водосточной канавы, исчезают стремительные секунды отпущенного им времени. Беда неотвратимо приближалась. Ему захотелось схватить журналистку, сунуть ее в кресло и намертво защелкнуть замок. Но замки ремней для этого не подходили.
Не в силах скрыть растущую тревогу, он сказал, почти не разжимая зубов:
– Мое место рядом с ними.
Они разговаривали тихо, но на них уже стали посматривать.
Кристин нахмурилась и, вытянув шею, посмотрела на Холли.
– Случилось что-нибудь, Стив?
– Все в порядке, – солгал он. И снова посмотрел в иллюминатор: голубое небо. Огромное и пустое'. Интересно, сколько миль до земли?
– Вы плохо выглядите, – сказала Кристин. Он сообразил, что его лицо покрылось испариной.
– Жарковато здесь. Я встретил старую знакомую. Ничего, если задержусь минут на пять?
Кристин улыбнулась.
– Конечно, конечно. Я все думаю, к кому лучше обратиться.
Сперва он даже не понял, о чем она говорит. Потом вспомнил, что сам просил Кристин познакомить его с кем-нибудь из подруг.
– Замечательно. Я сейчас вернусь, и мы поговорим.
Он усадил Холли на место в семнадцатом ряду и опустился рядом.
По правую руку от Холли тихо похрапывала старая леди, круглая, как бочонок, с мелкими, подкрашенными синим кудряшками. Очки в золотой оправе на цепочке из бусин, свесившиеся на почтенный бюст, и цветы на платье вздымались и опадали в такт ее ровному дыханию.
Холли наклонилась к нему и, стараясь, чтобы ее не услышали пассажиры, сидящие через проход, заговорила с убежденностью беспристрастного политического оратора:
– Вы не можете допустить, чтобы эти люди умерли.
– Мы это уже обсудили, – сурово ответил он, уловив ее тихий шепот.
– Вы отвечаете за…
– Я всего лишь человек!
– Да, но особенный.
– Я не Бог, – горестно сказал Джим.
– Поговорите с командиром.
– До чего же вы упрямы.
– Предупредите его.
– Он мне не поверит.
– Тогда скажите пассажирам.
– Они не смогут перейти сюда, на всех не хватит места.
Его нежелание действовать привело ее в ярость. Глядя ему прямо в глаза так, чтобы он не мог отвернуться, Холли взяла Джима за руку и больно сжала.
– Черт возьми, ведь могут же они что-то сделать, чтобы спастись.
– Ничего. Будет паника.
– Если вы можете их спасти и сидите сложа руки.., это убийство, – произнесла она яростным шепотом, сверкнув глазами.
Обвинение обрушилось на него как страшный удар молота, и в первый миг он даже задохнулся. Потом заговорил, с трудом произнося слова:
– Я ненавижу смерть, ненавижу, когда люди умирают. Я хочу их спасти. Хочу, чтобы никто не страдал, но не могу сделать больше того, что в моих силах.
– Это убийство, – повторила Холли. Ее слова были чудовищно несправедливы. Она хочет взвалить на него ответственность за всех пассажиров. Спасти Дубровеков – значит, совершить два чуда, два обреченных на смерть человека останутся в живых.
Но два чуда – слишком мало для Холли, которая не знает, что его возможности небезграничны. Она жаждет большего: три, четыре, пять, десять, сотню чудес. Джим чувствовал, как давит на него огромный груз непосильной ответственности, как будто вес проклятого самолета обрушился на плечи, расплющивая его о землю. Она не имеет права его обвинять, это нечестно. Если уж кого и обвинять, то самого Господа, чья непостижимая воля предопределила эту авиакатастрофу.
– Убийство, – пальцы Холли еще сильнее впились в его руку.
Джим физически ощущал исходивший от нее гнев, словно чувствовал жар солнечных лучей, отраженных от металлической поверхности. Отраженных. Внезапно он понял: этот поразительно точный образ не случаен. Он появился из описанных Фрейдом глубин подсознания. Гнев Холли, вызванный его нежеланием спасти всех пассажиров, не сильнее его ярости от собственного бессилия. Ее чувства – отражение его собственных.
– Убийство, – еще раз повторила она, очевидно, сознавая, что обвинение задело его за живое. Джим глядел в ее красивые глаза, и ему хотелось ударить ее прямо в лицо, изо всех сил, так, чтобы она потеряла сознание и он не слышал из ее уст своих собственных мыслей. Она слишком проницательна. Джим ненавидел ее за эту правоту.
Но вместо того чтобы ее ударить, он поднялся со своего места.
– Куда вы? – требовательно окликнула его Холли.
– Поговорить со стюардессой.
– О чем?
– Можете радоваться. Вы победили.
Джим направился в хвост самолета, бросая взгляды на пассажиров и холодея при мысли о том, что скоро многие из них погибнут.
Отчаяние усиливало воображение, и он видел сквозь кожу черепа и очертания белых костей, точно пассажиры уже были живыми трупами. Его мутило от страха, но он боялся не за себя, а за этих людей.
Самолет сильно тряхнуло, словно он угодил в выбоину на воздушной дороге. Джим ухватился за спинку сиденья, чтобы не упасть. Нет, это пока еще не тот удар, которого он ждет.
Стюардессы и стюарды готовили подносы с завтраком в служебном отсеке. Среди них были люди самого разного возраста: некоторым было по двадцать, а большинству уже за пятьдесят.
Джим подошел к самой старшей из них. Надпись на ее униформе сообщила, что стюардессу зовут Ивлин.
– Мне нужно поговорить с командиром. – Хотя до ближайших пассажиров было довольно далеко, Джим старался говорить тихим голосом.
Если Ивлин и удивилась, услышав его просьбу, она этого никак не показала. На ее лице появилась натренированная улыбка:
– Прошу прощения, но это невозможно. Если вы скажете, в чем дело, я уверена, что смогу вам помочь.
– Послушайте, я был в туалете и услышал подозрительный шум, – солгал он. – Что-то неладно с двигателем.
Улыбка стюардессы стала шире, но в ней чувствовалась натянутость. Тон ее голоса изменился, точно она переключилась на режим успокоения чересчур нервных пассажиров.
– Видите ли, это совершенно нормальное явление. Во время полета звук двигателей может варьироваться в зависимости от изменения скорости.
– Я это знаю.
Он постарался придать своему голосу уверенность и рассудительность: необходимо, чтобы она его выслушала.
– Я много летал. На этот раз что-то не так. Я работаю в фирме "Макдоннелл-Дуглас" и разбираюсь в двигателях. Мы разработали и построили "ДС-10". Я знаю этот самолет. Звук, который я слышал, не похож на обычный.
Ее улыбка исчезла. Скорее всего она не восприняла всерьез его предупреждение, а просто пришла к выводу, что ей попался на редкость изобретательный пассажир.
Ее коллеги перестали возиться с завтраком и молча уставились на Джима, очевидно, прикидывая, чем закончится эта история.
– Видите ли, полет проходит нормально.
Вот только воздушные ямы… – осторожно сказала Ивлин.
Неисправен хвостовой двигатель, – перебил ее Джим. Это не было ложью. Наступил знакомый момент истины, и он произносил слова, которые рождались вне его сознания. – Винт пошел вразнос. Оторвутся лопасти – еще полбеды. Но один Бог знает, что будет, если весь винт разлетится вдребезги.
Эти слова отличались от обычных выдумок чересчур нервных пассажиров, и стюардессы слушали его если не с уважением, то, по крайней мере, с мрачной задумчивостью.
– Все нормально, – сказала Ивлин – Даже если мы и потеряем один двигатель, то долетим на двух оставшихся.
Джим пришел в возбуждение, высшая сила, управляющая его действиями, наконец решила помочь ему убедить этих людей. Может быть, еще можно что-то сделать, чтобы спасти всех, кто есть в самолете.
Он снова услышал свой голос, по-прежнему спокойный и уверенный.
– Этот двигатель – настоящий монстр! Если он взорвется, это будет как взрыв бомбы. Лопнут компрессоры. Все эти тридцать восемь титановых лопастей, крепление винта, даже части ротора взорвутся и, словно шрапнель, изрешетят хвост самолета. Рули высоты, стабилизаторы – все разнесет в клочья… Может случиться так, что от хвоста вообще ничего не останется.
Одна из стюардесс заметила:
– Может, все-таки стоит сказать командиру?
Ивлин не стала возражать.
– Я знаю эти двигатели, – продолжал Джим, – и могу объяснить командиру, в чем дело. Необязательно идти в кабину, я могу поговорить с ним по селектору.
– Вы работаете в "Макдоннелл-Дуглас"? – спросила Ивлин.
– Совершенно верно. Инженером. Уже двенадцать лет, – солгал он.
Похоже, стюардесса сильно усомнилась в мудрости заученных стандартных ответов, еще немного – и она сдастся. В нем вспыхнула надежда.
– Скажите командиру: пусть заглушит двигатель номер два. Мы дотянем на первом и третьем и спасемся.
Ивлин переглянулась с другими стюардессами, и некоторые из них кивнули:
– Не будет ничего плохого, если…
– Быстрее! – взволнованно сказал Джим. – У нас мало времени.
Он последовал за Ивлин, которая вышла из служебного отсека и направилась по правому проходу в отделение экономического класса.
Самолет содрогнулся от взрыва.
Ивлин швырнуло на пол. Джим качнулся и, чтобы не упасть на женщину, ухватился за спинку кресла, но не рассчитал усилия, повалился на одного из пассажиров и после еще одного толчка скатился в проход между рядами.
За спиной с лязгом посыпались подносы. Раздались удивленные и встревоженные восклицания и чей-то короткий визг. Джим попытался подняться, но в этот момент нос самолета накренился и они стали стремительно терять высоту.

 

***

 

Холли встала со своего места, прошла вперед и села рядом с Кристин Дубровек. Но не успела она представиться в качестве знакомой Стива Хэркмена, как самолет сильно тряхнуло и она едва не вылетела из кресла. Еще через долю секунды раздался звук удара, как будто в корпус авиалайнера врезался тяжелый предмет.
– Мама! – Глаза Кейси расширились от ужаса. Она была пристегнута ремнем, хотя в этом, казалось бы, не было необходимости, и не упала, но все ее книжки посыпались на пол.
Самолет терял высоту.
– Мама!
– Не бойся, Кейси. – Кристин явно пыталась скрыть от дочери свой собственный страх. – Это просто воздушна;; яма.
Самолет стремительно падал.
– Все нормально, – сказала Холли, наклоняясь к ним и стараясь, чтобы девочка ее услышала. – С вами ничего не случится. Только сидите здесь. Оставайтесь на этом месте.
Самолет терял высоту. Тысяча футов.., две тысячи… Холли лихорадочно застегнула ремни своего кресла.
Три тысячи.., четыре тысячи,..
Волна ужаса и паники, охватившая пассажиров, сменилась гробовым молчанием. Люди, вцепившись в подлокотники кресел, ждали, что самолет прекратит падение или, наоборот, сорвется в штопор.
К удивлению Холли, нос лайнера стал подниматься и самолет выровнял курс.
Всеобщий вздох облегчения. Кое-где раздались жидкие аплодисменты.
Холли с улыбкой повернулась к Кристин и Кейси.
– Я же говорила, все будет в порядке. Включился громкоговоритель. Спокойный и уверенный голос командира корабля сообщил, что отказал один двигатель, но они долетят на двух оставшихся, хотя, возможно, в целях безопасности придется садиться раньше на одном из ближайших аэродромов. Капитан поблагодарил пассажиров за проявленное самообладание, словно подразумевая, что самое худшее уже позади.
Через несколько секунд Джим Айренхарт появился в проходе и тяжело присел на корточки рядом с Холли. Она заметила, что у него разбита губа. Похоже, ему порядком досталось.
Ее охватило радостное возбуждение. Хотелось его поцеловать, но она только сказала:
– Вот видите. У вас получилось. Вы смогли что-то изменить.
– Нет, – мрачно ответил Джим. Он наклонился к ней. Их головы почти соприкасались, и они разговаривали шепотом. – Слишком поздно.
От этих слов у нее перехватило дыхание, точно он ударил се в солнечное сплетение.
– Но мы уже не падаем.
– Взорвался двигатель. Его обломки изрешетили хвост. Гидравлика тоже вышла из строя. И это еще не все. Скоро самолет потеряет управление.
Страх, который растаял минуту назад, вернулся и, точно пленка льда на серой поверхности замерзшего пруда, сковал ее сознание.
Они падали.
– Вы знаете, в чем дело. Вам нужно быть не здесь, а возле пилотов, – сказала Холли.
– Слишком поздно. Это конец.
– Нет. Никогда…
– Сейчас я бессилен.
– Но…
В проходе возникла стюардесса; похоже, она уже оправилась от случившегося и выглядела спокойно.
– Пожалуйста, вернитесь на свое место.
– Да-да, сейчас, – ответил Джим. Потом повернулся к Холли и сжал ее руку. – Не бойтесь. – Он кивнул Кристин и Кейси. – Все будет нормально.
Он перешел на семнадцатый ряд и сел за спиной Холли. Теперь она его не видела и ей стало не по себе. Один только вид Джима внушал уверенность.

 

***

 

Двадцать шесть лет провел Слейтон Делбо в кабинах пассажирских авиалайнеров. Последние восемнадцать лет он летал в качестве командира корабля. Ему приходилось сталкиваться с самыми различными проблемами, и всякий раз он с честью выходил из любой, порой критической ситуации. Немалую помощь оказала Делбо жесткая программа постоянного обучения и контроля, применяемая Объединенными авиакомпаниями. Но, хотя он думал, что знает самолет как свои пять пальцев и готов к любой неожиданности, то, что случилось, повергло его в совершенное изумление.
После того как отказал второй двигатель, "ДС-10" начал падать, а контрольные приборы вышли из строя. Пилотам удалось выровнять самолет и замедлить снижение, но потеря одиннадцати тысяч футов – меньшее из зол.
– Нас заносит вправо, – сказал Боб Анилов.
Делбо ценил своего второго пилота. Тому было сорок три, и пилот он был отличный.
– Все-таки тянет вправо. Что скажешь, Слей?
– Повреждена гидравлика, – заметил бортинженер Крис Лодден. Он был самым молодым из них. Здоровый румянец деревенского парня и, главным образом, застенчивость, столь несвойственная большинству летчиков, делали его неотразимым для молоденьких стюардесс. Кресло Лоддена, следившего за показаниями механических систем, находилось за спиной Анилова.
– Еще сильнее уходим вправо, – отрывисто бросил Анилов.
– Черт! – Делбо до отказа вывернул штурвал и отпустил его, доняв, что это бесполезно.
– Не слушается, – сказал Анилов.
– Дело хуже, чем я думал. – Словно не доверяя собственным глазам, Крис Лодден склонился над приборами. – Этого просто не может быть!
Конструкция "ДС-10" предусматривала три гидравлические системы – надежный запас прочности. Невозможно, чтобы вышли из строя сразу все системы. И тем не менее это случилось.
Кроме них в кабине находился лысоватый и рыжеусый Пит Янковски, инструктор из Денверского отделения подготовки пилотов; который летел в Чикаго к своему брату. Во время полета он оставался наблюдателем и сидел за спиной Делбо, время от времени заглядывая через его плечо. Он поднялся со своего места.
– Схожу посмотрю, что там с хвостом.
– Мы можем регулировать тягу двигателей, – сказал Лодден.
Делбо уже предпринял попытку использовать эту возможность. Он уменьшил тягу в правом двигателе и увеличил в левом, пытаясь выровнять самолет. Если их слишком сильно поведет влево, можно снова увеличить мощность в правом двигателе.
С помощью бортинженера командир определил, что внешние и внутренние рули высоты не действуют. Элероны и закрылки тоже вышли из строя.
Размах крыльев "ДС-10" достигает ста пятидесяти пяти, а длина фюзеляжа – ста семидесяти футов. Трудно назвать самолетом такое огромное сооружение. Это настоящий корабль, плывущий в воздушном океане. Два двигателя "Дженерал электрик Прэтт энд Витни" – вот все, что сейчас осталось от системы управления. С таким же успехом можно пытаться управлять мчащимся автомобилем, наклоняясь то вправо, то влево и надеясь, что такое перемещение веса поможет изменить направление движения.

 

***

 

С тех пор как взорвался двигатель, прошло уже несколько минут, а самолет все еще держался в воздухе.
Холли верила в Бога не потому, что обрела свою веру в результате сильного душевного потрясения, а скорее из-за того, что альтернатива представлялась ей слишком мрачной. Она выросла в семье методистов и одно время всерьез задумывалась о переходе в католицизм, но так и не сделала окончательного выбора между серым облачением протестантского пастора и пышной сутаной католического патера. В повседневной жизни она предпочитала решать свои проблемы, не дожидаясь помощи Всевышнего, и произносила слова молитвы только за столом у родителей, когда гостила у них в Филадельфии. Обращаться к небу с горячей мольбой о помощи сейчас, по меньшей мере, лицемерно, но, может быть, милосердный Господь все-таки не даст пропасть "ДС-10".
Кристин читала Кейси вслух и весело комментировала приключения мультипликационных героев, пытаясь отвлечь дочь от воспоминаний о взрыве и падении самолета. Она знала, что самое страшное еще впереди, и таким образом старалась подавить собственный страх и не думать о случившемся.
Время шло, и с каждой минутой в ней росло чувство протеста. Ее разум не хотел мириться с тем, что сказал Джим Айренхарт. Холли не сомневалась в том, что она сама, он и Дубровеки останутся в живых. Джим не впервые вступал в схватку с судьбой и каждый раз выходил из нее победителем. Поэтому, пока они сидят в первой секции экономического класса, за их жизни, как он обещал, можно не волноваться. Хотли не могла примириться с неизбежностью гибели стольких людей. Невыносимо думать, что все они, молодые и старые, мужчины и женщины, добрые и злые, невинные и погрязшие во грехе, должны умереть в результате несчастного случая, что их тела, сплющенные в один комок, врежутся в какую-нибудь скалу или будут разбросаны по земле среди полевых цветов и сгорят, облитые керосином. Все вместе – и те, кто вел праведную жизнь, и недостойные.

 

***

 

Миновав Денвер и зону миннеаполисского Центра управления полетами, 246-й рейс вышел на связь с аэропортом Чикаго. Гидравлика полностью отказала, и Делбо запросил у диспетчера Объединенных авиакомпаний разрешения изменить маршрут и совершить вынужденную посадку в ближайшем аэропорту Айовы в Дьюбекс. Он передал управление Анилову и вместе с Лодденом сосредоточил свои усилия на том, как выйти из критической ситуации.
Прежде всего Делбо связался со службой Центра авиационного техобслуживания международного аэропорта Сан-Франциско, где расположена главная техническая база Объединенных авиакомпаний – огромный сложный комплекс со штатом более десяти тысяч человек.
– Докладываю обстановку, – спокойно начал Делбо, – полный отказ гидравлики. Пока держимся, но самолет неуправляем.
Помимо сотрудников Центра, в аэропорту круглосуточно дежурят эксперты фирм, производящих все виды самолетов, которые летают на маршрутах Объединенных авиакомпаний. Среди них специалист из "Дженерал электрик", где изготовляют двигатели СФ-6, и специалист из фирмы "Макдоннелл-Дуглас", которая разработала и построила "ДС-10". В их распоряжении огромное количество книг и компьютерной информации о всех типах самолетов, а также точные данные о техническом обслуживании и состоянии каждого авиалайнера Объединенных авиакомпаний. Они могли рассказать Делбо и Лоддену о любой механической неисправности "ДС-10" за время эксплуатации самолета, о том, какие работы проводились при последнем техническом обслуживании и даже когда чинили обивку кресел. Они знали все, за исключением разве что того, сколько мелочи, вывалившейся из карманов пассажиров, забыто в салоне за последний год.
Делбо надеялся, что они подскажут ему, как, черт возьми, без рулей, без элеронов управлять огромным, как многоэтажный дом, самолетом. Даже самые лучшие программы подготовки пилотов создавались с учетом того, что в самом худшем случае надежность конструкции позволит сохранить определенную степень контроля. Сначала люди из Центра просто не могли взять в толк, что гидравлика полностью вышла из строя. Они решили, что речь идет о частичном отказе системы, и ему пришлось повысить голос, чтобы на земле наконец поняли, в каком он положении. Делбо сразу же пожалел о своей несдержанности: он всегда стремился следовать традициям, считая, что настоящий профессионал должен хранить спокойствие в самой критической ситуации. К тому же Делбо неприятно поразило раздражение, прозвучавшее в его голосе, и некоторое время спустя командир корабля поймал себя на мысли, что его кажущееся спокойствие всего лишь маска.
Вернулся инструктор Пит Янковски и доложил, что заметил большую пробоину в горизонтальной плоскости хвоста.
– Может быть, повреждения еще серьезнее, просто их не видно в иллюминатор. Похоже, обломки мотора изрешетили хвостовой отсек. Там как раз все гидравлические системы. Хорошо еще, что нет разгерметизации.
Чувствуя холодную пустоту в желудке и до боли ясно представляя, что в его руках судьба двухсот пятидесяти трех пассажиров и десяти членов экипажа, Делбо передал в Центр информацию, которую сообщил Янковски, попросил совета, как вести поврежденный самолет, и нисколько не удивился, когда после краткого обсуждения эксперты не смогли предложить ему ни одного варианта. Он хотел от них слишком многого. Разве можно сказать, как управлять этим бегемотом, не имея ничего, кроме двух уцелевших двигателей? Но отвечать на этот вопрос ему придется самому перед Богом.
Делбо продолжал держать связь с диспетчером Объединенных авиакомпаний, который контролировал ситуацию в воздухе. Кроме того, оба канала – и диспетчер, и Центр авиационного техобслуживания в Сан-Франциско – переключились на штаб-квартиру Объединенных авиакомпаний, которая находилась поблизости от аэропорта О'Хэр. Теперь экипаж мог переговариваться со специалистами из Чикаго, но и они пребывали в полнейшей растерянности.
– Пусть Ивлин немедленно разыщет того парня из "Макдоннелл-Дуглас", о котором она говорила. Приведите его сюда, – сказал Делбо Питу Янковски.
Пит вышел из кабины. Анилов решительно, но безуспешно крутил штурвал, пытаясь подчинить самолет своей воле. Делбо сообщил менеджеру из Центра, что на борту находится инженер из "Макдоннелл-Дуглас".
– Незадолго до взрыва он предупредил нас, что хвостовой двигатель неисправен. Кажется, определил по звуку. Сейчас он будет здесь, посмотрим, может быть, сумеет нам как-то помочь.
– Что вы имеете в виду? Как он определил по звуку? Что это за звук? – удивленно спросил эксперт по двигателям из "Дженерал электрик".
– Не знаю, – ответил Делбо. – Мы ничего необычного не заметили. Стюардессы тоже. Обычный звук.
– Этого не может быть, – прозвучало в наушниках у командира.
Специалист по "ДС-10" из "Макдоннелл-Дуглас" был озадачен не меньше своего коллеги:
– Кто этот парень?
– Выясним. Пока что известно только его имя, – ответил Делбо. – Его зовут Джим.

 

***

 

Когда командир корабля объявил пассажирам, что самолет совершит вынужденную посадку в аэропорту Дубьюк, Джим увидел, что в проходе появилась Ивлин и, балансируя на ходу, так как "ДС-10" все время швыряло и трясло, двинулась в его сторону. Он сразу понял, что ей от него нужно, хотя предпочел бы, чтобы его ни о чем не просили.
"…могут возникнуть некоторые сложности", – услышал он последние слова Делбо.
Как только пилоты сбрасывали мощность в одном двигателе и увеличивали в другом, крылья самолета начинали дрожать и лайнер раскачивался, как лодка, пляшущая на волнах. К счастью, это длилось недолго, но в перерывах между отчаянными попытками выправить курс "ДС-10" несколько раз проваливался в воздушные ямы и выбирался из них с куда меньшей уверенностью, чем в первые часы полета.
– Командир корабля Делбо просил вас пройти в кабину, – негромко сказала Ивлин. Ее слова, сопровождаемые улыбкой, прозвучали как приглашение приятно провести время за чаем с бутербродами.
Он хотел отказаться. Неизвестно, смогут ли Кристин, Кейси и Холли обойтись без его помощи, когда произойдет катастрофа. Джим знал, что при ударе о землю средний отсек фюзеляжа с десятью рядами кресел первого класса оторвется от остальной части самолета и пострадает гораздо меньше, чем передняя и задняя секции. И без его вмешательства в судьбу 246-го рейса все пассажиры, сидящие на этих местах, будут целы и невредимы или отделаются легкими ушибами. Он не сомневался, что эти счастливчики останутся в живых, но не был уверен, что, пересадив Дубровеков в безопасную зону, сделал все для их спасения. Возможно, после приземления потребуется его помощь, чтобы вынести их из-под горящих обломков. Если он будет с экипажем, ему не удастся это сделать.
Кроме того, Джим не, имел ни малейшего представления о том, что станется с летчиками. Если при столкновении самолета с землей он окажется в кабине…
И все-таки он пошел с Ивлин. Выбора не было: Холли Тори требовала от него спасти не только женщину с ребенком, но и других людей. Возможно, это ему удастся. Джим слишком хорошо помнил умирающего человека в пустыне Мохавк и трех покупателей, застреленных в хозяйственном магазине Атланты в мае прошлого года. Окажись он чуть быстрее, и эти люди остались бы в живых, как и те, кого ему удалось спасти.
Проходя мимо шестнадцатого ряда, он бросил взгляд на Дубровеков, склонившихся над книжкой, встретился глазами с Холли и почти физически ощутил ее тревогу.
Джим шел за Ивлин, чувствуя на себе испытующие взгляды пассажиров. Он один из них, но сейчас обстоятельства наделили его особым статусом. Похоже, люди стали подозревать, что эти обстоятельства куда серьезнее, чем им было сказано. Они наверняка ломают головы, спрашивая себя, кто он такой и для чего потребовалось его присутствие в кабине экипажа. Если бы они только знали.
Болтанка не прекращалась. Джим обратил внимание на уверенную походку Ивлин. Ее не качало из стороны в сторону, потому что стюардесса предугадывала возможный толчок, отклонялась в противоположном направлении и, ловко перемещая центр тяжести, сохраняла равновесие.
Несколько пассажиров склонились над бумажными пакетами. Другие сдерживали тошноту, но сидели с серыми лицами.
Картина, которую он увидел в тесной, набитой инструментами кабине, привела его в смятение. Бортинженер листал справочник. В его глазах застыло отчаяние. Двое пилотов – Делбо и Анилов (стюардесса, которая осталась за дверью, сказала, как их зовут) лихорадочно манипулировали приборами, пытаясь вернуть на курс отклоняющуюся вправо громадину. Присевший на корточки между их креслами рыжеволосый лысоватый человек, следуя указаниям капитана, увеличивал и уменьшал мощность в двигателях, чтобы облегчить летчикам задачу.
– Снова теряем высоту, – заметил Анилов.
– Ничего страшного, – отозвался Делбо. Почувствовав, что кто-то вошел, он обернулся. На месте командира Джим выглядел бы как загнанная лошадь в мыле, но спокойное лицо Делбо лишь слегка блестело от пота.
– Значит, это вы?
– Да.
Командир снова повернулся к приборам.
– Нас разворачивает, – сказал он, обращаясь к Анилову. Второй пилот кивнул. Делбо скомандовал рыжеволосому прибавить мощность в левом двигателе, и тот мгновенно исполнил приказание. Затем, не глядя на Джима, командир сказал:
– Вы знали, что это случится?
– Да.
– Можете еще что-нибудь сказать? Самолет вздрогнул, Джима швырнуло на перегородку, но он устоял на ногах и ответил:
– Все гидравлические системы вышли из строя.
– Что-нибудь, чего я не знаю, – сказал Делбо с холодным сарказмом. Было бы неудивительно, если бы в его голосе прозвучало раздражение, но командир хорошо владел собой. Он снова вышел на связь с диспетчером и получил новые инструкции.
Джим прислушался и понял, что специалисты из Центра управления полетом в Дубьюке решили сажать лайнер с помощью серии поворотов на триста шестьдесят градусов и таким образом вывести его на одну из посадочных полос. Обычный способ здесь неприемлем, поскольку пилоты не могли полностью контролировать движение самолета. "ДС-10" все время разворачивало вправо, и на земле созрел рискованный план использовать это свойство, чтобы направить лайнер в нужную точку. Так загоняют в сарай норовистого быка, который, не слушаясь пастуха, идет своей дорогой и неожиданно оказывается в стойле. Если тщательно рассчитать радиус каждого поворота и темпы снижения, эта задача вполне выполнима.
До соприкосновения с землей осталось пять минут.
Джим вздрогнул, получив внутреннее сообщение, и едва не повторил эти слова вслух Вместо этого он дождался, пока Делбо закончит переговоры с диспетчером, и спросил:
– Что с шасси?
– Работает, – ответил Делбо.
– Тогда у нас есть шанс.
– Все будет нормально, если только нас не ждет еще один сюрприз.
– Сюрприз будет, – сказал Джим. Капитан озабоченно взглянул на него:
– Что вы сказали? Осталось четыре минуты.

 

– Во-первых, нас встретит сильный ветер. К счастью, боковой, и мы не врежемся в землю. Но он доставит вам пару неприятных моментов. Будет похоже на посадку на стиральную доску.
– Что вы такое говорите? – перебил его Анилов.
– Когда вы сделаете последний заход на посадку и до земли останется несколько сотен футов, самолет все еще не выровняется по полосе, – продолжал Джим. Он снова находился во власти высших сил, и они говорили его голосом. – Но придется садиться, другого выхода все равно нет.
– С чего вы это взяли? – недоверчиво бросил бортинженер.
Произнося слова с лихорадочной поспешностью, Джим продолжал говорить, не обращая внимания на вопрос Лоддена:
– Самолет неожиданно завалится вправо, заденет крылом о землю и закувыркается по бетонке. Вся эта махина вылетит на грунт, рассыплется на части и сгорит.
Рыжеволосый человек в гражданской одежде смотрел на Джима, будто не веря собственным глазам:
– Что за чушь! Да за кого вы себя принимаете?
– Он заранее знал, что двигатель номер два взорвется, – охладил его пыл Делбо.
Понимая, что они уже вошли во второй 360-градусный поворот и время стремительно уменьшается, Джим сказал:
– Вы все останетесь живы, но сто сорок семь пассажиров и четыре стюардессы погибнут.
– Боже праведный, – тихо сказал Делбо.
– Он просто не может этого знать, – возразил Анилов.
Осталось три минуты.
Делбо дал дополнительные указания рыжеволосому. Стало слышно, как взревел один из двигателей, и огромный самолет начал, снижаясь, второй поворот.
– Но перед тем, как самолет завалится вправо, вы услышите предупреждение.
– Предупреждение? – не оглядываясь, переспросил Делбо. Он не прекращал попыток справиться со штурвалом.
– Странный звук, вы такого никогда не слышали. В том месте, где крыло соединяется с фюзеляжем, структурный дефект. Похоже на звук лопающейся гитарной струны. Как только его услышите, прибавьте мощность в левом двигателе. Только так можно избежать опрокидывания.
Анилов потерял терпение:
– Какая чушь! Пока этот парень здесь, я ничего не соображаю.
Джим знал, что Анилов прав. Специалисты из Центра в Сан-Франциско и диспетчер замолчали, чтобы летчики могли сосредоточиться. Если он останется в кабине, то, даже не произнося ни слова, одним своим присутствием может отвлечь их в самый ответственный момент. Кроме того, он рассказал все, что знал, и добавить ему нечего.
Джим вышел из кабины и быстро направился к шестнадцатому ряду.
До встречи с землей две минуты.

 

***

 

Холли не спускала глаз с прохода между кресел, надеясь, что Джим все-таки вернется. Хотелось, чтобы он был рядом, когда случится самое страшное. Она ясно помнила события прошлой ночи, когда в комнату мотеля проникло чудовище из ночного кошмара, и количество жертв, которые оставил на своем пути Айренхарт, спасая невинных людей. Не забыла она и того, как жестоко он расправился с Норманом Ринком в хозяйственном магазине Атланты. Но темное начало в его душе уступило место светлому. Рядом с ним ей было удивительно спокойно, точно окружавший его невидимый ореол опасности превратился в нимб ангела-хранителя.
По селектору одна из стюардесс инструктировала пассажиров, как вести себя при экстренной посадке. Ее коллеги ходили по рядам, проверяя, все ли люди выполняют эти указания.
Корпус "ДС-10" вибрировал, самолет швыряло во все стороны. Хотя в его конструкции не было ни одной деревянной детали, он скрипел, как застигнутый штормом парусник. Небо в иллюминаторах оставалось голубым, но в воздухе бушевали неистовые вихри.
Пассажиры давно поняли, в какой серьезный переплет они угодили. Условия для посадки – хуже не придумаешь, и случиться может все что угодно. Может быть, и самое худшее. В огромном лайнере воцарилась поразительная тишина, словно в соборе во время торжественного богослужения. Вполне возможно, многие представляли себе собственные похороны.
Из салона первого класса появился Джим. При виде его Холли испытала огромное облегчение. Он чуть замедлил шаг, ободряюще улыбнулся Дубровекам, слегка коснулся плеча Холли и сел в кресло у нее за спиной.
Самолет попал в воздушный поток. На этот раз дело приняло совсем плачевный оборот. Холли показалось, что они уже не летят, а катятся.
Кристин взяла ее за руку и быстро сжала, словно они были старыми подругами. Впрочем, они ими уже стали. Близость неминуемой смерти сближает людей.
– Удачи тебе, Холли.
– Удачи, Кристин.
Рядом со своей матерью маленькая Кейси казалась совсем крошечной.
Наконец и стюардессы заняли места в креслах. Холли тоже последовала их примеру, приняв положение, сулящее самые большие шансы выжить: затянула пристяжные ремни, наклонилась вперед и спрятала голову в коленях, обхватив руками лодыжки.
Болтанка на мгновение прекратилась и самолет скользнул вниз. Но Холли не успела даже вздохнуть с облегчением. В следующую секунду все небо стало похоже на одеяло, которое трясут за края гремлины – злые гномы, приносящие летчикам несчастье.
Над головой захлопали дверцы багажных полок, и на пассажиров посыпались чемоданы, сумки, куртки и другие вещи. Что-то ударило ее по спине и скатилось в сторону. Было совсем не больно, но Холли неожиданно испугалась, что чемодан какой-нибудь модницы, набитый косметикой, свалится на нее под опасным углом и переломит позвоночник.

 

***

 

Слейтон Делбо продолжал давать команды Янковски, который, стоя на коленях между креслами пилотов, управлялся с подачей топлива в двигатели. Летчики в это время пытались удержать лайнер на заданном курсе. Делбо был спокоен, хотя знал, что впереди тяжелая посадка.
Они начали выходить из третьего, последнего поворота. Посадочная полоса стремительно приближалась. Но, как и предсказывал Джим – черт, фамилия этого парня опять вылетела из головы, – им не удалось выровняться по полосе.
Незнакомец не ошибся. Вокруг бушевала настоящая буря. Самолет швыряло, как большой старый автобус, который громыхает вниз по склону крутой горной дороги. Такого командиру корабля видеть еще не доводилось. Даже для исправного самолета посадка при таком сильном встречном ветре представляет немалую опасность.
Но Делбо не оставалось другого выбора. Слишком поздно, чтобы попробовать еще один заход или проскочить посадочную полосу и уйти на другой аэродром в надежде на лучшие метеоусловия. После взрыва хвостового двигателя прошло тридцать три минуты, и это настоящий подвиг, что они до сих пор не врезались в землю. Еще немного – и не помогут ни мастерство, ни опыт, ни хладнокровие. С каждой минутой, а теперь секундой, полет все больше напоминал попытку удержать в воздухе обломок огромной скалы.
До бетонной полосы осталось две тысячи футов, и это расстояние стремительно сокращалось.
Мысли Делбо обратились к жене и семнадцатилетнему сыну, которые остались дома в Вестлейн-Виллидж на севере Лос-Анджелеса. Второй сын. Том, уже в колледже Вилламот, готовится к поступлению на первый курс. Как бы он сейчас хотел обнять их, почувствовать прикосновение родных рук.
Он не боялся за себя. По крайней мере, не слишком. И предсказание незнакомца, что экипаж останется в живых, не играло здесь никакой роли. Кто знает, всегда ли сбываются слова этого парня. По сути дела, у Делбо просто не было времени думать о себе.
Полторы тысячи футов.
Он думал о пассажирах и экипаже, доверивших ему свои жизни. Если его нерешительность, медлительность или, наоборот, поспешность, приведут к тому, что в этой катастрофе окажется доля его вины, все, чего он достиг за долгие годы работы, будет перечеркнуто этой единственной трагической ошибкой. Возможно, он слишком строг к себе, но многие летчики обладают столь же сильным чувством ответственности.
Он вспомнил слова незнакомца: "…сто сорок семь пассажиров…" До боли сжал бешено вибрирующий штурвал.
"…и четыре стюардессы погибнут…" Тысяча двести футов.
– Нас заносит вправо, – сказал Делбо.
– Держись! – крикнул Анилов. Сейчас, когда они совсем снизились, все зависело от командира.
Сто пятьдесят одна смерть, сто пятьдесят одна семья, которая потеряет близких. И еще больше людей, чьи судьбы окажутся вовлечены в водоворот этой трагедии.
Но откуда этот парень знает, сколько людей погибнет? Это невозможно. Что он, ясновидец? Чушь, как сказал Янковски. Да, но он знал о взрыве двигателя и о встречном ветре при посадке. Только полный идиот может сбрасывать это со счетов.
Тысяча футов.
– Пора, – услышал Делбо собственный голос.

 

***

 

Согнувшись в три погибели, зажав голову между коленями и обхватив руками лодыжки, Джим Айренхарт вспомнил старую шутку: "Поцелуй свой зад на прощание".
Он молил Бога, чтобы его действия не изменили ситуацию в худшую сторону и вместе с ним и Дубровеками не погибли люди, которым самой судьбой было предназначено остаться в живых. Его разговор с командиром корабля повлиял на будущее, и то, что произойдет, может быть хуже того, что должно было случиться. Похоже, высшие силы в конце концов одобрили его желание спасти не только Кристин и Кейси. Но природа этих сил загадочна, и надо быть дураком, чтобы пытаться понять движущие ими мотивы и намерения.
Самолет содрогнулся от сильного толчка. Завывание двигателей перешло в пронзительный визг.
Джим уставился под ноги, ожидая, что пол вот-вот лопнет и брызнет ему в лицо.
Больше всего он боялся за Холли Торн. Ее присутствие в самолете – самое большое отклонение от первоначального сценария, написанного судьбой. Может быть, ему удастся спасти многих пассажиров, но что, если погибнет Холли?

 

***

 

"ДС-10" с грохотом летел к земле. Холли сжалась в комок и закрыла глаза. Перед мысленным взором поплыли лица матери с отцом, и она обрадовалась им. Затем удивилась, когда вслед за родителями в ее сознании возник образ Ленни Кэллевея. Он был ее первой детской любовью. Они не виделись с тех пор, как обоим исполнилось шестнадцать… Потом появилась миссис Руни, учительница из старших классов, которая с особенным участием относилась к ее проблемам и успехам… За ней Лори Клагер – лучшая подруга на протяжении всех школьных и половины студенческих лет. Жизнь разбросала их по разным уголкам страны… И многие другие, все те, кого она любит или когда-то любила. Она думала о каждом из них не больше доли секунды, но близость смерти словно изменила ход времени, и Холли казалось, что она подолгу всматривается в родные лица. Перед ней вставали не кадры из прожитой жизни, а образы дорогих ее сердцу людей – хотя, может быть, это одно и то же.
Несмотря на пронзительный вой двигателей и нахлынувшие воспоминания, она услышала, как Кристин Дубровек говорит дочери: "Я люблю тебя, Кейси".
Холли заплакала.

 

***

 

Триста футов.
Делбо сумел приподнять нос самолета.
Похоже, все идет нормально. Насколько слово "нормально" применимо в данных обстоятельствах.
Они шли под небольшим углом к полосе, но, возможно, сразу после посадки самолет удастся выровнять. В противном случае они пронесутся по бетонке три, а то и четыре тысячи футов, и лишь потом лайнер выкатится на недавно убранное поле. Это, конечно, не самый лучший вариант, но по крайней мере скорость значительно уменьшится. Конечно, многое зависит от того, какая поверхность окажется под колесами. Самолет может развалиться, но мало вероятности, что он разлетится вдребезги.
Двести футов.
Ветер стих.
Они парили в воздухе. Легко, словно перышко.
– Порядок, – сказал Анилов.
– Спокойно, спокойно, – ответил Делбо.
Оба имели в виду одно и то же, все идет нормально, еще немного – и можно обо всем забыть.
Сто футов.
Нос самолета кверху.
Отлично, отлично.
Земля.
Странный звук лопающейся струны!
И одновременно с ним взвыли шины, ударившись о бетонную полосу. Делбо помнил предупреждение незнакомца. Он скомандовал:
– Левый двигатель! – И направил самолет влево.
Янковски тоже хорошо помнил слова Джима, хотя и назвал их чушью. Командир не успел договорить, как инструктор выполнил команду. В точности как и было сказано, "ДС-10" завалился вправо, но мгновенная реакция экипажа спасла его от опрокидывания. Лайнер качнулся влево, и правое крыло вернулось в прежнее положение. Возникла опасность излишней компенсации, и Делбо, продолжая удерживать самолет в том же направлении, отдал Янковски новую команду. Дрожа и вибрируя, самолет мчался по полосе. Он приказал включить реверс, потому что бешеная скорость, с которой они неслись по бетонке, означала для них смертельную опасность. Самолет шел под углом к полосе и, хотя и замедлял бег, с каждым мгновением приближался к опасному краю. Правое крыло снова провисло. Оно раскачивалось, издавая дьявольский скрежет рвущегося железа: как и говорил Джим, не выдержал металл в месте соединения крыла с фюзеляжем. Сказалось напряжение дикого полета и встречный ветер, какой бывает раз в столетие. Они мчались вперед, но Делбо ничего не мог поделать со структурным дефектом. Нельзя же вылезти наружу и заварить проклятую трещину. Самолет катился по полосе, замедляя скорость, но правое крыло стало крениться к земле, все попытки помешать этому оказались напрасными. Крыло резко ушло вниз…

 

***

 

Холли почувствовала, что самолет заваливается вправо. Она задержала дыхание, или подумала, что задержала, потому что в то же самое время ловила воздух широко открытым ртом.
Лязг и скрежет деформируемого металла отдавались в фюзеляже жутким эхом. Внезапно этот звук усилился. "ДС-10" сильно накренился вправо. Затем подпрыгнул и с пушечным грохотом, от которого у пассажиров зазвенело в ушах, ударился о бетон.
Шасси не выдержало, и лайнер осел на брюхо, продолжая по инерции скользить вперед. Затем он начал переворачиваться. Сердце Холли сжалось, желудок свело судорогой. Лучшая карнавальная поездка в мире. Вот только не, слишком веселая. Пристежные ремни впились в ребра и, словно бритвы, резали ее пополам.
В салоне стоял невыносимый шум. И крики пассажиров были не самое худшее. Голоса людей тонули в реве лайнера, чье израненное брюхо волочилось по бетонным плитам посадочной полосы. Рев умирающей машины можно было сравнить только с предсмертным криком динозавра, провалившегося в мезозойскую трещину. После гибели этих гигантов на Земле не осталось существа, способного издавать такие жуткие пронзительные вопли. Не верилось, что это голос машины. Страшный металлический звук, до странности похожий на стон раненого чудовища, мог бы принадлежать миллионам мучеников ада, чьи отчаянные стенания слились в один душераздирающий вопль. Казалось, еще миг – и лопнут барабанные перепонки.
Нарушая все инструкции, Холли подняла голову и быстро огляделась по сторонам. За стеклами иллюминаторов бушевали каскады белых, желтых и бирюзовых искр, как будто их встречали необычайно красочным фейерверком. Впереди, рядов через шесть от нее, фюзеляж раскололся, как яичная скорлупа при ударе о край керамического кувшина.
Холли решила, что с нее достаточно увиденного, и снова спрятала голову в коленях.
Она услышала свой собственный лепет, но была так испугана, что сквозь царившую в салоне какофонию с трудом различила только невнятное:
– Не надо, не надо, не надо…
Возможно, она на несколько секунд потеряла сознание или под тяжестью неимоверной нагрузки ее чувства на время отключились. Холли открыла глаза. Самолет не двигался. В ноздри лез едкий запах, природу которого не могло определить вернувшееся к ней обоняние. Страшное испытание закончилось, но Холли совершенно не помнила последние мгновения посадки.
Она спасена.
Холли охватила дикая радость. Она подняла голову, выпрямилась, готовая закричать от переполнявшего душу восторга, и застыла в кресле, увидев впереди огонь.

 

***

 

"ДС-10" не перевернулся. Предупреждение командиру корабля Делбо подоспело вовремя.
Но, как и боялся Джим, хаос, возникший после приземления, таил в себе не меньшую опасность, чем сам удар о землю.
По правой стороне лайнера разлилось топливо, и обломки самолета мгновенно вспыхнули. Оранжевые языки, извиваясь, лезли в иллюминаторы. Джиму почудилось, что он пассажир подводной лодки, плывущей сквозь море огня на далекой чужой планете. По стеклу побежали трещины, и огонь хлынул сквозь образовавшиеся щели и пробоину в фюзеляже, отделившую экономический класс от первого.
Джим расстегнул ремень и, шатаясь, поднялся. Пламя уже охватило кресла на правой стороне салона. Он увидел, как сидевшие там пассажиры падают и корчатся в проходе. Еще миг – и их скрыла стена огня.
Он сделал шаг в сторону. Сгреб Холли в охапку и вытолкнул ее в проход. Бросил взгляд на Дубровеков. С ними все в порядке. Ни мать, ни ребенок не пострадали. Кейси плакала.
Джим схватил Холли за руку и огляделся в поисках выхода. Открывшееся зрелище заставило его вздрогнуть. Из искореженного, раздавленного хвоста "ДС-10" выползала бесформенная черная масса, похожая на прожорливую кляксу из старого фильма ужасов. Жуткое облако плыло по салону, окрашивая все вокруг в черный цвет. Дым. Он не сразу сообразил, что это, потому что клубы дыма были такими густыми, что казались стеной из нефти и газа.
Что их ждет? Смерть от удушья? Или… Впереди огонь, но придется пробиваться. Справа языки пламени лизали края распоротой обшивки фюзеляжа, проникая внутрь и сужая пространство салона. Но огонь пока не достиг левого прохода. Еще можно спастись.
– Быстрей, – крикнул Джим, поворачиваясь к Кристин и Кейси, которые тоже выбрались со своих мест. – Вперед, быстрей, бегите изо всех сил.
Однако пассажиры из первых шести рядов экономического класса уже высыпали в проход. Люди суетились, пытаясь поскорее выбраться из салона, возникла давка, и, несмотря на героические усилия молоденькой стюардессы, дело приняло серьезный оборот. Пол был завален чемоданами, сумками, книгами и другими вещами, которые попадали с багажных полок. Джим не сделал и нескольких шагов, как едва не упал, запутавшись в чьей-то куртке.
Сзади надвигалось облако едкого дыма. Глаза моментально наполнились слезами. Джим подавился, закашлялся, его едва не стошнило от отвращения. Он сразу прогнал мысль о том, что может гореть у него за спиной вместе с чехлами и подушками кресел, ковровой дорожкой и другими элементами интерьера салона.
Густые клубы жирного дыма настигли его и окутали со всех сторон. Спины пассажиров впереди скрылись за черной пеленой, как будто за ними задернули бархатный занавес.
Перед тем как видимость уменьшилась до нескольких дюймов, Джим отпустил руку Холли и дотронулся до плеча Кристин:
– Давайте, я ее возьму, – сказал он, подхватывая Кейси на руки.
Под ногами у него валялся бумажный пакет из магазина сувениров Лос-Анджелесского аэропорта. Он был порван. Джим увидел белую майку с розовой надписью "Я люблю Л. А." и рисунком: персик на фоне бледно-зеленых пальм.
Джим схватил майку и сунул в маленькие ручки Кейси. Кашляя, как и все вокруг, он сказал девочке:
– Прижми к лицу, солнышко. Дыши через нее.
Потом он совершенно ослеп. На глаза опустилась такая плотная черная пелена, что Джим перестал видеть ребенка, которого прижимал к груди. Сгустившиеся клубы дыма превратились в непроглядную тьму. Она была чернее темноты, которую видишь, закрыв глаза. Когда закрываешь глаза, цветные лучики света все-таки пробиваются сквозь веки, рождая неясные образы.
Должно быть, до пробоины в фюзеляже осталось не больше двадцати футов. Джим не боялся заблудиться, проход – единственный путь к спасению.
Он старался не дышать. Можно задержать дыхание на минуту, этого вполне достаточно. Но, к несчастью, он уже вдохнул едкий дым, и горло горело, точно он проглотил кислоту. В легких першило, а желудок содрогался от спазмов, вызывая новые приступы кашля. Закашлявшись, он снова непроизвольно вдыхал дым.
Возможно, ему осталось пройти всего пятнадцать футов.
Хотелось крикнуть застрявшим в проходе людям: "Шевелитесь же, черт вас возьми!" Джим знал, что они двигаются с не меньшей поспешностью и так же, как и он сам, хотят быстрее выбраться из этого ада, но все-таки с трудом удерживался, чтобы не прикрикнуть на них. Он почувствовал, как внутри поднимается ярость, и понял, что находится на грани истерики.
Под ногой оказались какие-то маленькие цилиндрические предметы. Он покачнулся, но удержал равновесие и двинулся вперед, точно мальчишка, играющий в игру, в которой нужно пройти по маленьким стеклянным шарикам.
Кейси захлебывалась кашлем. Джим не мог этого слышать, но чувствовал, как сотрясается маленькое тельце девочки, пытающейся дышать через майку с надписью "Я люблю Л. А.".
С тех пор как он двинулся к выходу, прошло не больше минуты, и, может быть, только тридцать секунд назад он взял на руки ребенка, но ему казалось, что он уже очень долго идет по бесконечному туннелю.
Несмотря на бушевавшие в нем ярость и страх, Джим сохранял присутствие духа и способность трезво мыслить. Он вспомнил, как где-то читал, что при пожаре дым поднимается вверх и скапливается у потолка. Если через несколько секунд они не достигнут выхода, придется опуститься на пол и ползти: воздух внизу относительно чище, и можно спастись от токсичных газов.
В лицо дохнуло горячим воздухом.
Он представил себе, что шагает в печь. Кожа вздувается волдырями и лопается, мгновенно превращаясь в горящие угли. Сердце, которое бешено колотилось о ребра, забилось еще быстрее.
В уверенности, что до пролома в фюзеляже осталось несколько шагов, Джим, корчась от боли, открыл слезящиеся глаза. Черная стена сменилась угольно-серыми клубами дыма, через которые пробивались пульсирующие отблески. Он понял: это языки пламени, закрытые дымной пеленой. Они тянулись к нему, подбрасывая в воздух миллиарды крутящихся частиц пепла. Огонь мог в любой момент пробиться сквозь облако дыма и сжечь его дотла, Джим потерял надежду.
Дышать нечем.
Со всех сторон огонь.
Сейчас он вспыхнет и сгорит, как живая свеча. Джим мысленно увидел, как падает на колени, прижимая к груди ребенка, и они оба сгорают в преисподней, погружаясь в потоки расплавленного металла.
Внезапно в лицо пахнуло ветром. Дымовая завеса сдвинулась влево.
Он увидел дневной свет, холодный и серый, непохожий на мертвенный отблеск горящего топлива.
Ужасная мысль о том, что они с девочкой могут сгореть заживо всего в двух шагах от спасения, придала ему новые силы. Джим рванулся сквозь серый дым и рухнул вниз на голую землю. К счастью, он упал на недавно сжатое поле, которое только что вспахали под мульчу. И хотя от удара о землю у него перешибло дыхание, все я кости остались целы.
Падая, он еще крепче прижал к себе Кейси. Перекатился на колени. Тяжело поднялся и, не выпуская девочку из рук, шатающейся походкой побрел в сторону от жаркого ослепительного зарева, в котором полыхали обломки самолета.
Некоторые из пассажиров, которым удалось выбраться из самолета, так поспешно бежали от места катастрофы, будто думали, что "ДС-10" до краев начинен динамитом и вот-вот взорвется, разнеся вдребезги половину штата Айова. Другие, испытавшие шок, бесцельно слонялись поблизости. Третьи без сил валились на землю. Среди них были раненые, и возможно, мертвые.
Жадно глотая чистый воздух, кашляя и сплевывая черную слюну, Джим беспокойно оглядывался по сторонам в поисках Кристин Дубровек. Но ее не было видно среди собравшихся на поле людей. Он несколько раз окрикнул Кристин, но не получил ответа и наконец решил, что она погибла. Может быть, переступая через рассыпанные на полу вещи пассажиров, он шел по телам погибших от удушья людей.
Наверное, Кейси разгадала его мысли. Девочка уронила майку с пальмами, и, прильнув к его плечу, стала спрашивать, куда делась ее мама. Испуганный голос Кейси говорил о том, что она предполагает самое худшее.
Охватившее его чувство триумфа уступило место страху, который позвякивал внутри гулкой пустотой, точно кубики льда в высоком узком стакане. Джим перестал чувствовать тепло августовского солнца над Айовой и жар горящего лайнера, словно оказался во льдах арктической пустыни.
– Стив?
Он не сразу понял, что зовут его.
– Стив?
Тогда Джим вспомнил: для нее он был Стивом Хэркменом, и повернулся на голос Кристин. Весьма вероятно, что она сама, ее муж и настоящий Стив Хэркмен будут до конца жизни ломать головы над этой загадкой. Кристин шла к нему навстречу, утопая босыми ногами в рыхлой свежевспаханной земле. Лицо и одежда были испачканы сажей. Она протянула руки к дочери.
Джим отдал ей ребенка.
Мать и дочь прижались друг к другу.
Кристин повернула к нему залитое слезами лицо и, глядя поверх плеча Кейси, сказала:
– Я вам стольким обязана, Стив. Вы спасли ей жизнь. Просто не знаю, как вас благодарить.
Ему не требовалась благодарность. Все, что ему нужно, – это Холли Тори, живая и невредимая.
– Вы видели Холли? – спросил он с тревогой.
– Да. Она услышала крик ребенка и подумала, что это Кейси.
Кристин била крупная дрожь. Как будто она еще не осознала, что самое страшное осталось позади, и боялась, что земля вдруг разверзнется и на них хлынут потоки раскаленной лавы.
– Как мы потеряли друг друга? Мы ведь шли рядом. Потом я оказалась на улице… Смотрю, а вас с Кейси нет.
– Что с Холли? – нетерпеливо прервал ее Джим. – Куда она пошла?
– Она хотела бежать назад за Кейси. Но потом поняла, что кричат из первого класса. Кристин показала ему кошелек:
– Это ее кошелек. Она вынесла его, не понимая, что делает. Потом отдала мне и вернулась. Знала, что это не Кейси, но все равно побежала на помощь.
Кристин махнула рукой в сторону самолета, и Джим только теперь заметил, что носовое отделение и салон первого класса полностью оторваны от части фюзеляжа, в которой находились их места, и дымятся в поле на удалении двухсот футов.
Огонь там не успел по-настоящему разгореться, но при посадке корпус самолета пострадал еще сильнее, чем искореженный хвост лайнера.
Джим помертвел при мысли, что Холли исчезла среди дымных горящих обломков, и с ужасом уставился на нос самолета, напоминающий огромное зловещее надгробие, оставленное на пашне Айовы пришельцами из чужих миров.
Он с криком бросился к самолету.

 

***

 

Хотя Холли знала, что перед ней тот самый самолет, на котором несколько часов назад она вылетела из Лос-Анджелеса, она с трудом поверила, что носовое отделение когда-то было частью обычного пассажирского авиалайнера. Сейчас его обломки напоминали сильно деформированное изображение "ДС-10", сваренное из деталей настоящих самолетов и различного мусора, с трудом поддающегося описанию. Казалось, неизвестный скульптор использовал кухонные кастрюли, консервные банки, мусорные ведра, бамперы автомобилей, кривые трубы и звенья кованого забора. Алюминиевые листы обшивки вздыбились, иллюминаторы смотрели пустыми глазницами, оторванные сиденья напоминали старые, никому не нужные кресла, снятые с аукциона и сваленные в углу сарая. Металлические детали были измяты и перекручены, а в некоторых местах совершенно рассыпались, будто их раздробили ударом гигантского молота. Декоративные панели салона задрались и съежились, из-под них выглядывали массивные рельсы конструкции. Пол местами вспучился от взрыва или удара о землю. Отовсюду торчали острые шипы и кривые металлические зубья. Больше всего внутренности "ДС-10" напоминали кладбище старых машин, над которым пронесся разрушительный смерч.
Холли пробиралась к тому месту, откуда раздавались звуки, похожие на плач испуганного ребенка. Не везде можно было пройти в полный рост, приходилось нагибаться и ползти, протискиваясь сквозь завалы. Ей удавалось расчистить себе дорогу или обойти препятствие стороной, если оно оказывалось непреодолимым. Некогда ровные ряды кресел, в беспорядке рассыпанные по полу, превратились в настоящий лабиринт.
Она содрогнулась, увидев желто-красные искры огня, которые плясали в правом углу салона возле переборки, отделявшей пассажирское отделение от кабины экипажа. В отличие от пламени, бушевавшего в хвостовой части самолета, пожар здесь не успел разгореться. Он мог вспыхнуть и мгновенно охватить все вокруг, но пока на его пути не встретились горючие материалы, огонь не особенно опасен.
По салону вился серый дым, но он не представлял серьезной угрозы, а только раздражал. Холли дышала без особого труда и почти не кашляла.
Больше всего ее пугали трупы. Хотя вмешательство Джима Айренхарта и смягчило последствия катастрофы, спастись удалось далеко не всем. Много жертв оказалось и среди пассажиров первого класса. Холли увидела тело мужчины, приколотое к спинке кресла куском стальной трубы, которая торчала из горла. Пустые глаза мертвого были широко раскрыты, а с лица не успело сойти удивленное выражение. Неподалеку от него лежало тело почти обезглавленной женщины, придавленное вырванным из пола креслом. Под грудами обломков и вещей раненые валялись вперемешку с трупами. Единственный способ различить их – подобраться поближе и прислушаться, откуда раздаются стоны.
Холли подавила страх. Она знала, что все вокруг залито кровью, но смотрела по сторонам невидящими глазами, стараясь не задерживать взгляд на особенно кошмарных сценах. Она представила, что распростертые в страшных позах тела – всего лишь абстрактные, не существующие в реальности кубистские фигуры, которые последователь Пикассо нарисовал краской на холсте. Если позволить себе думать об увиденных ужасах, захочется убежать отсюда без оглядки или сжаться в эмбрион и забиться в истерике.
Холли попались несколько людей, которым требовалась немедленная медицинская помощь, но одни пострадавшие оказались слишком тяжелыми, других ей не удалось извлечь из-под обломков. И, кроме того, она спешила на крик ребенка, движимая бессознательной уверенностью, что детей нужно спасать первыми, – одно из основных условий генетического отбора в природе.
Вдалеке завыли сирены. Она даже не стала раздумывать о том, что с минуту на минуту сюда прибудут профессиональные спасатели. Это все равно не имеет значения. Не возвращаться же назад и ждать, пока они появятся. Для ребенка одна-две минуты могут означать жизнь или смерть.
Холли пробиралась вперед, тревожно поглядывая на слабые, но грозные языки пламени, пробивающиеся сквозь дыры и трещины в фюзеляже. Неожиданно за спиной раздался голос Джима Айренхарта, который окликал ее по имени. Похоже, он находился в том месте, где передняя часть самолета оторвалась от задней. В дыму и суматохе, возникшей после того, как они с Джимом выбрались из средней секции "ДС-10", их разнесло в разные стороны и они потеряли друг друга в толпе, хотя до самого последнего момента Айренхарт был у нее за спиной.
Несмотря на то, что Холли не сомневалась, что он и Кейси целы и невредимы благодаря особому таланту Джима, она здорово обрадовалась, услышав его голос.
– Сюда! – крикнула она в ответ, не видя его из-за выступа в искривленной стене.
– Что вы там делаете?
– Ищу маленького мальчика, – отозвалась Холли. – Я слышу, как он плачет где-то здесь, рядом, но не вижу его.
– Вылезайте оттуда! – закричал он, стараясь перекрыть громкий вой сирен подъехавших машин "скорой помощи". – Сюда идут спасатели. Они знают, что делать.
– Да идите же сюда, – не оборачиваясь, ответила Холли. – Здесь есть люди, которым нужно помочь сию минуту!
Она приближалась к передним рядам первого класса, где стальные опоры фюзеляжа были вдавлены внутрь, но не так сильно, как в остальной части салона. Однако сломанные кресла, чемоданы и сумки пассажиров, которые при ударе о землю полетели вперед, образовали в этом месте огромную груду, и в ней оказались люди, живые и мертвые.
Холли отодвинула с дороги сломанное кресло. Задержалась, переводя дыхание, и услышала, что Джим пробирается вслед за ней.
Она легла на бок и, протиснувшись в узкое отверстие в завале, оказалась нос к носу с мальчиком, которого разыскивала. Малышу было около пяти. Он удивленно заморгал огромными черными глазами и всхлипнул, точно уже давно потерял всякую надежду кого-нибудь увидеть.
Перевернутая секция из пяти кресел, словно палатка, накрыла лежащего на животе ребенка.
На первый взгляд могло показаться, что мальчик может без труда выбраться из завала.
– Мою ногу что-то держит, – объяснил он Холли, постепенно приходя в себя от испуга. Ее появление обрадовало и успокоило его. Не важно, сколько тебе лет, пять или пятьдесят, нет ничего хуже одиночества.
– Никак, зацепилась и не пускает. Холли закашлялась, спеша успокоить ребенка:
– Сейчас, дружок, я тебя вытащу. Все будет в порядке.
Задрав голову, она увидела, что на секцию навален еще один ряд кресел, придавленный сверху тяжестью искореженного потолка, и спросила себя, что случилось с носом лайнера, до того, как он уткнулся правым боком в рыхлую землю Айовы.
Она осторожно вытерла ребенку слезы.
– Как тебя зовут, дружок?
– Норвуд. Ребята зовут Норби. Она совсем не болит. Я про ногу.
Такой ответ ее очень порадовал.
Но затем, когда Холли стала осматриваться по сторонам, решая, что ей делать, мальчик сказал:
– Я ничего не чувствую.
– Что не чувствуешь, Норби?
– Ногу. Смешно, она застряла, и я не могу ее вытащить, но совсем не чувствую. Знаете, как будто ее там нет.
Холли похолодела, услышав эти слова. В ее голове промелькнула страшная картина. Может быть, ничего страшного и не случилось, нога просто окоченела, но необходимо спешить, иначе остановится кровообращение.
Под креслами было слишком тесно, чтобы Холли могла протиснуться вперед и освободить ребенка. Вместо того она перекатилась на спину, согнула ноги в коленях и уперлась подошвами в кресла.
– Спокойно, дружок. Сейчас я выпрямлю ноги, постараюсь сдвинуть эту штуку на несколько дюймов. Как почувствуешь, что она пошла вверх, сразу вытаскивай ногу.
Кольца серого дыма выплыли из темноты за спиной Норби и зазмеились перед лицом мальчика. Он закашлялся и сказал:
– Здесь м-м-мертвые.., со мной рядом.
– Ничего, Норби, ничего, – успокоила его Холли, напрягая мышцы и пробуя, насколько тяжелый вес ей нужно сдвинуть. – Немного потерпи. Сейчас я тебя вытащу.
– За моим креслом еще кресло и за ним мертвые, – голос Норби дрожал.
Кто знает, как долго будут мучить мальчика кошмарные воспоминания о случившемся. Может быть, эти минуты наложат отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.
– Давай, – скомандовала она, выпрямляя согнутые колени.
Тяжелая гора кресел, вещей и тел не поддавалась. Мешал искореженный потолок, придавивший ее своей тяжестью. Холли собрала все силы, стальной пол, покрытый тонкой ковровой дорожкой, больно врезался ей в спину, но – все напрасно. Она невольно застонала. Затем, придя в бешенство от собственного бессилия, повторила попытку с еще большей энергией, потом еще раз, еще и…
Кресло сдвинулось.
На какую-то долю дюйма.
Холли усилила нажим, обнаружив в себе резервы, о которых даже не подозревала. Боль в ногах пересилила боль в спине. Стальные пластины провисшего потолка со скрипом выгнулись. Сначала на дюйм, потом еще на два… Кресло сдвинулось…
– Не могу, – жалобно сказал мальчик. Из темноты, окружавшей ребенка, расползались кольца бледно-серого дыма. Холли заметила, что дым темнее, чем раньше, жирный, с новым отвратительным запахом. Она молила Бога, чтобы огонь не перекинулся на чехлы кресел, образовавших вокруг мальчика подобие кокона.
От перенапряжения мускулы ног сводило судорогой. Боль в спине отдавалась в груди. Каждый удар сердца, каждый вдох становились настоящей пыткой.
Еще миг – и она не выдержит. Но последнее усилие сдвинуло кресло еще на дюйм и…
Норби взвизгнул от боли, но тут же восторженно закричал:
– Отпустил, отпустил!
И пополз навстречу ей.
Холли обессиленно вытянулась на полу. Она поняла: Норби подумал, что его нога была зажата в холодной железной руке лежащего под креслами мертвеца. Будь она на месте пятилетнего мальчишки, попавшего в такую переделку, ей, возможно, пришла бы в голову точно такая же мысль.
Она отодвинулась в сторону, и Норби вылез из западни. Они присели в узком пространстве между завалами и прижались друг к другу.
– Холли! – раздался крик Джима неподалеку от них.
– Я его нашла.
– Здесь женщина, я вынесу ее наружу.
– Хорошо! – крикнула она в ответ. Сирены на улице звучали не так пронзительно, как раньше, и наконец стихли. Прибыли команды спасателей. Несмотря на черноватый дым, идущий из-под кресел, под которыми она нашла Норби, Холли задержалась, чтобы осмотреть мальчика. Нога была сломана в лодыжке, и ступня неестественно болталась, точно у старой тряпичной куклы. Она распухала прямо на глазах, и Холли поспешно стянула с ребенка ботинок. Белый носок потемнел от крови. Но на коже оказалось только несколько царапин и порезов. Кровотечение ему не угрожает, но очень скоро шок пройдет и мальчик почувствует мучительную боль в сломанной ноге.
– Пойдем отсюда, – сказала она Норби.
Она собиралась пуститься в обратный путь, но тут ее внимание привлекла трещина в стене, которая тянулась из-за переборки, отделявшей салон от кабины пилотов, и заканчивалась всего в нескольких футах от Холли. Щель была во всю стену от пола до потолка. Из нее торчали клочья внутренних панелей, изоляции, выглядывали развороченные опоры каркаса. Холли увидела, что они с мальчиком могут протиснуться в образовавшееся отверстие.
Когда они выглянули наружу, внизу появился спасатель. До земли оставалось около двенадцати футов, и он вытянул руки, чтобы принять мальчика.
Норби прыгнул. Мужчина поймал его и отступил назад.
Холли прыгнула следом и упала на вспаханную землю.
– Ваш ребенок? – спросил ее спасатель.
– Нет. Я услышала, как он плачет, и вытащила его. У него сломана нога.
– Я был с дядей Фрэнком, – сказал Норби.
– Вот как… – Мужчина попытался ободрить мальчика, – сейчас найдем твоего дядю.
– Дядя Фрэнк умер, – отозвался Норби безжизненным голосом.
Мужчина взглянул на Холли, словно она должна была знать, что говорить в таких случаях.
Она потрясение молчала, не в силах смириться с мыслью, что на долю пятилетнего ребенка выпали такие тяжелые испытания. Ей хотелось обнять мальчика, покачать его на руках, сказать, что все в этом мире будет хорошо.
Но в этом мире есть зло и смерть. Адам нарушил запрет, вкусив от плода познания, и Бог решил показать ему темные и светлые стороны вещей. Дети Адама научились охотиться, выращивать хлеб, спасаться от зимних холодов и готовить пищу на костре. Они узнали, как делать орудия и строить жилища. А Бог, желая дать людям разностороннее образование, открыл им миллион способов смерти и страдания. С помощью Всевышнего люди овладели языком, чтением и письмом, проникли в тайны биологии, химии, физики и генетики. И он же обрушил на них чудовищные ужасы и заставил страдать от мозговой опухоли, дистрофии мускулов, бубонной чумы, рака и – авиакатастроф. Хотите познания – пожалуйста. Бог оказался учителем-энтузиастом, охваченным демонической жаждой просвещения. Он взваливает на плечи учеников неимоверный вес, который нередко расплющивает их в лепешку.
Спасатель подхватил Норби и через поле понес его к белым машинам "скорой помощи", стоящим у края бетонной полосы. Отчаяние Холли сменилось гневом. Впрочем, что толку, ведь сердиться можно только на Бога, а этим все равно ничего не изменишь. Господь не избавит человечество от проклятия смерти только из-за того, что Холли Торн считает смерть огромной несправедливостью.
Она осознала: ее охватила ярость, схожая с теми чувствами, которые движут поступками Джима Айренхарта. Вспомнила, как они спорили яростным шепотом и она хотела заставить его спасти не только Дубровеков, а всех пассажиров 246-го рейса. Он тогда сказал: "Я ненавижу смерть. Ненавижу, когда люди умирают!" Холли врезался в память рассказ Виолы Морено о глубокой непроходящей печали в сердце Джима. Возможно, она появилась с тех пор, как он в десятилетнем возрасте потерял родителей. Из-за самоубийства Ларри Какониса Айренхарт бросил работу, отказался от любимого дела. Все его усилия и труды оказались напрасными. Раньше Холли думала, что такая реакция чрезмерна, но теперь она хорошо понимала Джима. Она почувствовала потребность отказаться от рутины будничной жизни и сделать что-то настоящее. Вступить в борьбу с судьбой, ухватиться за саму материю Вселенной и, вопреки планам Всевышнего, изменить картину мира Холли стояла посреди поля Айовы, пряча лицо от омерзительного запаха дыма и глядя вслед спасателю, который нес найденного ею ребенка. В этот миг она чувствовала необыкновенную близость между собой и Джимом Айренхартом. Такого чувства она не испытывала ни к одному человеку.
Она решила его разыскать.
На поле возле обломков "ДС-10" царил настоящий хаос. То и дело подъезжали пожарные машины. Над горящим самолетом изгибались белые струи пены, которая стекала по фюзеляжу на землю, и под ее клочьями исчезали языки пламени, плящущие на облитой керосином траве. Из всех щелей и разбитых окон средней части валил густой дым. Порывы ветра раскачивали над полем черный балдахин, который закрывал полуденное солнце и отбрасывал на поле жуткие, постоянно меняющиеся тени. Это зрелище напоминало Холли мрачный калейдоскоп, состоящий из одних серых и черных стекол. Немногочисленные спасатели и медики занимались поисками уцелевших, но одним профессионалам такая огромная задача была не под силу, и некоторые смельчаки взялись им помочь. Остальные пассажиры стояли в стороне. Молчали, нервно переговаривались. Ждали микроавтобусов, чтобы уехать в Дубьюк. Одним повезло, и они выглядели так, как будто только что приняли душ и оделись для выхода в свет. Другие, черные от сажи, кутались в грязные лохмотья. Треск коротковолновых раций и голоса спасателей придавали зрелищу катастрофы необходимую законченность.
В поисках Джима Холли столкнулась со стройной женщиной лет двадцати, одетой в узкое желтое платье. Взглянув в ее фарфоровое лицо, обрамленное каштановыми локонами, Холли поняла, что, хотя незнакомка выглядит целой и невредимой, ей требуется немедленная помощь. Женщина стояла возле дымящегося хвоста самолета и с азартом выкрикивала охрипшим голосом: "Кении! Кении! Кении!" Холли положила ей руку на плечо.
– Кого вы ищете?
Та подняла на Холли остекленевшие глаза, голубые, точно глициния.
– Вы видели Кении?
– Кто такой Кении?
– Мой муж.
– Как он выглядит?
Женщина ошеломленно посмотрела на Холли.
– У нас медовый месяц.
– Я помогу вам его найти.
– Нет.
– Идемте, все будет в порядке.
– Я не хочу его искать, – сказала женщина. Уступая Холли, она повернулась к самолету спиной и пошла к санитарным машинам. – Я не хочу его видеть. Таким. Мертвым, изломанным, обгорелым.
Шагая по мягкой, рыхлой пашне, Холли подумала, что в начале зимы на этом месте будут сеять, а весной взойдут нежные зеленые ростки. К этому времени все следы смерти исчезнут, и природа восстановит иллюзию вечной, никогда не прерывающейся жизни.

Глава 5

Что-то очень серьезное происходило в душе Холли. Она не понимала сути этого явления и не догадывалась, что ее ждет впереди, но чувствовала, что жизнь ее изменилась и она никогда не будет прежней Холли.
В ее внутреннем мире царил такой хаос, что у нее не нашлось сил для борьбы с миром внешним, и она вместе с остальными приняла участие в стандартной программе, предназначенной для реабилитации людей, переживших авиакатастрофу.
Эмоциональная, психологическая и чисто практическая помощь, оказанная пассажирам с 246-го рейса, произвела на нее глубокое впечатление. Персонал Дубьюка был готов к подобным экстренным случаям и действовал быстро и четко. Не прошло и нескольких минут после прибытия в аэропорт, как перед пассажирами появились психологи, католические священники, пасторы и раввин. Всех провели в большой зал, предназначенный для особо важных персон, и усадили в мягкие синие кресла. На столы из красного дерева поставили около десятка телефонов, которые сняли с рабочих линий аэропорта. Несколько девушек в униформе помогали людям связываться с родными.
Служащие Объединенных авиакомпаний работали без отдыха. Они помогали советом, устраивали желающих в местные гостиницы, сажали их на ближайшие рейсы, разыскивали родственников и друзей, попавших в больницы, и успокаивали тех, кто оплакивал погибших. Их горе и ужас, казалось, были так же велики, как если бы они сами пережили катастрофу. Они точно чувствовали ответственность и угрызения совести из-за того, что это случилось с самолетом их авиакомпании. Холли увидела, как молодая женщина в униформе резко повернулась и в слезах выбежала из зала.
Другие, и мужчины и женщины, ходили с бледными лицами, у некоторых дрожали руки. Ей захотелось их утешить, похлопать по плечу, сказать, что даже самые лучшие и надежные машины рано или поздно ломаются, человеческое знание несовершенно, а над миром распростерла свои крылья тьма. В этой критической ситуации, где проявились мужество, достоинство и сострадание людей, шумное появление представителей средств массовой информации вызвало у Холли бурю негодования. Она знала, что достоинство окажется первой жертвой беспардонных репортеров. Если судить объективно, эти люди просто делали свою работу, и она хорошо знала, чего стоит их нелегкий труд. Но, к сожалению, процент по-настоящему талантливых репортеров не выше, чем процент компетентных сантехников или плотников, способных поставить идеальную дверную раму. Разница лишь в том, что равнодушный и бесцеремонный репортер может нанести огромный вред чужой репутации, а это куда страшнее, чем капающий кран или перекошенная дверь.
Теле – и радиорепортеры, журналисты всех мастей разбежались по зданию аэропорта и скоро проникли даже в служебные помещения, куда посторонним вход воспрещен. Некоторые из них, видя эмоциональное и душевное состояние пострадавших, вели себя довольно сдержанно, но большинство атаковало служащих Объединенных авиакомпаний бесцеремонными вопросами, в которых постоянно звучали слова "ответственность" и "моральные обязательства". Стремясь пощекотать нервы своим зрителям, слушателям и читателям, они беззастенчиво вытягивали из пассажиров страшные подробности случившейся катастрофы.
Хотя Холли знала все их трюки и умела отваживать нескромных репортеров, в течение пятнадцати минут ей шесть раз задали один и тот же вопрос: "Что вы чувствуете?", "Что вы чувствовали, когда узнали о приближении катастрофы?", "Что вы чувствовали, когда поняли, что можете погибнуть?", "Что вы чувствовали, видя, как вокруг вас умирают люди?" В конце концов она взорвалась и, прижатая к большому окну, из которого открывался вид на летное поле, высказала ретивому репортеру из "Си-эн-эн" все, что она о нем думала. Этого обладателя дорогой прически звали Энлек, и он никак не мог взять в толк, что она не в восторге от его внимания.
– Спрашивайте меня, что я видела или что я думаю, – выпалила она ему в лицо. – Спрашивайте, кто, что, где и как, но. Бога ради, не спрашивайте, что я чувствую. Если в вас осталось что-нибудь человеческое, вы должны понимать, что я сейчас чувствую. Поставьте себя на мое место!
Энлек и его оператор попятились и двинулись к новой жертве. Холли знала, что люди в переполненном зале оборачиваются на шум, стремясь понять, что случилось, но ее понесло, и она не могла остановиться. Этому Энлеку не удастся так легко от нее отделаться.
– Вам не нужны факты. Вам подавай драму, кровь и ужасы… Хотите, чтобы люди обнажали перед вами свои души, а потом вырезаете все, что не понравится, искажаете смысл. Это своего рода изнасилование, черт вас возьми!
Она осознала, что охвачена яростью, какую испытала на месте катастрофы, и ее бессильный гнев обращен не столько против Энлека, сколько против самого Бога. Просто репортер оказался более удобной мишенью, чем Всевышний, прячущийся в темных закоулках своего небесного царства. Она думала, что уже успокоилась, и новая вспышка черной ярости привела ее в замешательство.
Холли совершенно вышла из себя и потеряла всякий контроль над своими словами. Но вдруг до нее дошло, что команда "Си-эн-эн" работает в прямом эфире. Предательский блеск глаз и ирония на лице Энлека подсказали ей, что его не слишком трогают ее обвинения. Она исполняла перед ним первоклассную красочную драму, и репортер не мог удержаться, чтобы не воспользоваться моментом, хотя сам оказывался в довольно неблаговидной роли. Потом он, конечно, великодушно извинится перед зрителями за ее поведение, с сочувствием упомянет перенесенный ею эмоциональный стресс и останется в их глазах бесстрашным и сострадательным репортером.
Разозлившись на себя за то, что оказалась вовлеченной в игру, в которой победа заранее отдана репортеру, Холли отвернулась от камеры и услышала последние слова Энлека: "…и мы должны отнестись к этому с пониманием. Только представьте, что перенесла эта бедная женщина".
А что, если вернуться и врезать негодяю по физиономии? Может, ему это и понравится?
– Что с тобой, Торн? – спросила она себя. – Ты никогда не проигрывала. Никогда. А сейчас тебя разбили в пух и прах.
Стараясь избегать встреч с репортерами и подавляя проснувшийся интерес к самоанализу, она отправилась на поиски Айренхарта. Однако ей опять не повезло. Среди последней группы прибывших с места катастрофы его тоже не оказалось. Служащие авиакомпании не смогли разыскать его имя в списках пассажиров. Впрочем, последнее не слишком удивило Холли.
Она решила, что он все еще на поле. Помогает спасателям.
Ей не терпелось его увидеть, но она решила быть терпеливой. Хотя после нападения на Энлека некоторые репортеры обходили ее стороной, Холли знала, как обращаться с собратьями по перу. Прихлебывая из чашки горький черный кофе – кофеин ей требовался для поддержания сил, – она шла по залу и, не раскрывая своей принадлежности к профессии, выуживала из коллег крупицы полезной информации. Среди прочего ей удалось узнать, что спаслось не менее двухсот человек, а число погибших не превышает пятидесяти, что само по себе можно назвать чудом, учитывая, что самолет переломился пополам и сгорел. Выходит, вмешательство Джима позволило экипажу спасти больше человеческих жизней, чем было предназначено свыше. Ей бы обрадоваться этому известию, а она опечалилась, вспомнив тех, кто погиб, несмотря на все усилия.
Кроме того, Холли узнала, что члены экипажа, среди которых не погиб ни один человек, разыскивают пассажира, оказавшего им неоценимую помощь. Его описывали так: "Зовут Джим, фамилия неизвестна, похож на Кейвина Костнера, с ярко-голубыми глазами". Поскольку прибывшие в аэропорт представители федеральных властей тоже пожелали увидеть неизвестного Джима, на поиски пропавшего героя бросились вездесущие средства массовой информации.
Постепенно Холли стало ясно: Джим захочет избежать шумихи вокруг своего имени. Он исчезнет, как делал всегда после своих подвигов, и на его след не удастся напасть ни репортерам, ни авианачальникам. Кроме имени, они ничего не знают, а это слишком мало.
Она единственный свидетель, которому Джим Айренхарт назвал свою фамилию. Осознав это, Холли нахмурилась, спрашивая себя, почему для нее было сделано исключение.
Возле дверей ближайшей дамской уборной она встретила Кристин Дубровек. Та вернула Холли кошелек и спросила о Стивене Хэркмене. Для нее это имя не имело никакого отношения к загадочному Джиму, о котором говорили все вокруг.
– Сегодня вечером ему во что бы то ни стало нужно быть в Чикаго. Он взял машину напрокат и уехал, – солгала Холли.
– Я хотела его поблагодарить, – сказала Кристин. – Но, видно, придется обождать, пока мы оба не вернемся в Лос-Анджелес. Вы, наверное, знаете, он работает вместе с моим мужем.
Маленькая Кейси жалась к матери. Ее лицо было умыто, волосы причесаны. Девочка жевала шоколадку, но без особого удовольствия.
Улучив удобный момент, Холли извинилась и вернулась в зал для особо важных персон, где в углу Объединенные авиакомпании развернули центр срочной помощи жертвам катастрофы. Она решила попасть на ближайший рейс в сторону Лос-Анджелеса, намереваясь улететь этой же ночью, даже если придется сделать несколько пересадок. Но Дубьюк все-таки не центр Вселенной, и до Южной Калифорнии не нашлось ни одного билета. В результате Холли пришлось примириться с мыслью, что утром она вылетит в Денвер, а оттуда днем – в Лос-Анджелес.
Авиакомпания заказала для нее номер в гостинице, и ровно в шесть Холли очутилась в чистой, но мрачной комнате мотеля с длинным названием "Лучший приют на Среднем Западе". Вообще-то комната не была такой уж мрачной. Просто Холли находилась в таком состоянии, что вряд ли оценила бы и самые роскошные апартаменты.
Она позвонила родителям в Филадельфию сказать, что с ней все в порядке. Они могли увидеть свою дочь по "Си-эн-эн" или встретить ее имя в списке пассажиров 246-го рейса, опубликованном в утренних газетах. Но родители пребывали в счастливом неведении. Потрясенные, они потребовали от Холли подробного отчета о случившемся, перемежая охами и ахами ее волнующий рассказ. И вышло так, что ей пришлось успокаивать их, вместо того чтобы самой выслушивать утешения. Это было очень трогательно, потому что показывало, как сильно они ее любят. "Не знаю, какое там у тебя задание, – сказала мать, – но остаток пути можно проехать на автобусе и на автобусе вернуться домой".
И все-таки этот разговор с родными не улучшил настроения. Хотя на голове у нее было черт знает что и вся одежда пропиталась запахом дыма, Холли отправилась в ближайший торговый центр. Там, предъявив кредитную карточку "Виза", она купила чулки, белье, синие джинсы, белую блузку и легкую джинсовую куртку. Кроме того, будучи не в силах избавиться от подозрения, что пятна на ее кроссовках остались от следов крови, Холли выбрала новую пару "рибок".
Она вернулась в мотель и, забравшись под душ, скребла и терла себя до тех пор, пока кусок гостиничного мыла не превратился в тоненький жалкий обмылок. Никогда в жизни Холли не мылась так долго, но ощущение чистоты не появилось. В конце концов она осознала, что пытается отмыть нечто, находящееся внутри нее, и выключила воду.
Холли заказала ужин, но, когда в комнату принесли бутерброды, салат и фрукты, она даже не притронулась к еде.
Села на кровати и уставилась в стену.
Телевизор включать она не осмелилась. Боялась, что наткнется еще на одно сообщение о катастрофе.
Окажись у нее возможность позвонить Джиму Айренхарту, она бы незамедлительно это сделала. Звонила бы каждые десять минут, пока бы он не приехал домой и не снял трубку. Но номер Джима не указан в телефонном справочнике.
В конце концов Холли спустилась в бар и заказала пиво – весьма опасный шаг, если учесть ее предшествующий опыт потребления алкоголя. Бутылка пива, выпитая на голодный желудок, может уложить ее в горизонтальное положение до самого утра.
Приезжий бизнесмен из Омахи попытался завязать с ней разговор. Холли не хотелось морочить голову этому симпатичному сорокалетнему мужчине, и она довольно мягко объяснила ему, что пришла в бар не для того, чтобы ее кто-нибудь снял.
– Так ведь и я не за этим, – улыбнулся он в ответ. – Просто не с кем поговорить.
Она ему поверила и оказалась права. Они посидели в баре еще пару часов, болтая о фильмах, телешоу, комиках, певцах, погоде и еде. Их разговор ни разу не коснулся политики, авиакатастроф или проблем мирового значения. К своему удивлению, она выпила три стакана пива и не почувствовала ничего, кроме приятной легкости в голове.
– Хоуви, – серьезно сказала она, поднимаясь из-за, стола, – я буду вам благодарна до конца жизни.
Вернувшись в пустую холодную комнату, Холли разделась и забралась в постель. Едва ее голова коснулась недушки, как она стала быстро погружаться в сон. Она завернулась в одеяло, прячась от холодного кондиционированного воздуха, и голосом, в котором больше чувствовалась усталость, чем хмель, невнятно пробормотала: "Полезай скорей в мой кокон, бабочкой взлетишь высоко". Откуда это взялось, и что бы это могло значить? С этой мыслью она и заснула.
Ссшш, ссшш, ссшш, ссшш…" Она снова очутилась в комнате с каменными стенами, но на этот раз все было не так, как раньше. Слепота прошла. На голубом блюдце стояла толстая желтая свеча, и ее колеблющееся пламя выхватывало из темноты мощные известняковые стены, узкие, точно бойницы древней крепости, окна, ось, уходящую вниз сквозь отверстие в деревянном полу, и тяжелую, окованную железом дверь. Каким-то образом Холли узнала, что находится на чердаке старой мельницы и что странный свист исходит от огромных деревянных крыльев, режущих свирепый ночной ветер. Она также хорошо представляла, что, если открыть дверь, за ней окажутся крутые каменные ступеньки, ведущие в главное помещение мельницы. Неожиданно все изменилось, и Холли увидела, что уже не стоит на полу, а сидит. Причем не на обычном стуле, а в кресле самолета. Она повернула голову влево и встретилась глазами с Джимом, который так же, как и она, сидел пристегнутый ремнями к креслу.
– Эта старая мельница не дотянет до Чикаго, – услышала она его серьезный голос.
Ей вовсе не казалось странным, что они летят на этой каменной конструкции и огромные деревянные лопасти, точно пропеллеры или реактивные двигатели, держат их в воздухе.
– Но ведь мы не погибнем, правда? – спросила она.
Неожиданно Джим исчез, и его место занял десятилетний мальчик. Сперва Холли поразила произошедшая перемена, но потом, взглянув на густые каштановые волосы и ярко-синие глаза мальчика, она поняла, что перед ней Джим, каким он был в детстве. Сны лишены жестких правил, и в превращении нет ничего удивительного, скорее даже в этом есть своя логика.
– Мы спасемся, если не появится он, – сказал ей мальчик.
– О ком ты говоришь? – спросила она.
– Он – это Враг, – ответил мальчик. Казалось, мельница услышала его слова. Каменные стены зашевелились, задвигались и стали пульсировать, как живая плоть. Точно так же прошлой ночью ожила зловещая стена в комнате мотеля в Лагуна-Хиллз. Холли почудилось, что известняк приобретает черты отвратительного монстра.
– Сейчас мы умрем, – прошептал мальчик. – Сейчас мы все умрем, – повторил он, словно приветствуя чудовище, которое пыталось выбраться из стены.
Ссшш…
Холли вскрикнула и очнулась. Так просыпалась она уже третью ночь подряд. Но на этот раз кошмар не последовал за ней в реальный мир, и она не испытывала прежнего ужаса. Страх остался, но не слишком сильный. В прошлую ночь она была на грани истерики, а сейчас только испытывала неприятное беспокойство.
И, что еще важнее, она проснулась с чувством вновь обретенной свободы. Сна как не бывало. Холли села, прислонившись к спинке кровати, и скрестила руки на обнаженной груди. Она дрожала, но не от страха или холода, а от возбуждения.
Несколько часов назад, проваливаясь в сон, она произнесла непонятные слова: "Полезай скорей в мой кокон, бабочкой взлетишь высоко". Теперь Холли знала, что они означали, и понимала, какие перемены произошли в ее душе с тех пор, как ей открылась тайна Айренхарта. Смутная догадка о том, что жизнь бесповоротно меняется, впервые забрезжила у нее еще в зале аэропорта.
Она никогда не вернется в "Портленд пресс".
Она никогда не будет работать в газете.
С журналистикой покончено раз и навсегда.
Именно поэтому она так и набросилась на репортера Энлека из "Си-эн-эн". Злилась на него и в то же время испытывала бессознательное чувство вины: он охотился за сенсационным материалом, а она сидела сложа руки, потому что хотела забыть о пережитых ужасах. Будь на ее месте настоящий репортер, он бы давно взял интервью у пассажиров и бросился писать статью для "Портленд пресс". Но у нее даже на миг не возникло подобного желания. Вместо этого она взяла кусок материи, сотканной из отвращения к себе, и скроила из него костюм ярости с необъятными плечами и широченными лацканами. Потом напялила это одеяние и устроила сцену перед камерой "Си-эн-эн". И весь этот цирк – ради безнадежной попытки доказать, что журналистика для нее еще что-то значит и что она не собирается отказываться от карьеры и идеалов, которым собиралась служить всю свою жизнь.
Холли встала с кровати и взволнованно зашагала по комнате.
С журналистикой покончено. Навсегда.
Она свободна. Холли вспомнила детство, которое прошло в скромной рабочей семье, и свое постоянное стремление добиться успеха, стать одной из великих мира сего. Способный ребенок вырос и превратился в талантливую женщину, которая, столкнувшись с непостижимым отсутствием логики жизни, попыталась восстановить утраченный порядок при помощи журналистики. Ирония судьбы заключается в том, что в погоне за успехом и постижением мировых законов, работая все эти годы по семьдесят-восемьдесят часов в неделю, она совершенно оторвалась от самой жизни И, не имея ни любимого человека, ни детей, ни настоящих друзей, была столь же далека от ответов на мучившие ее вопросы, что и в самом начале пути. И вдруг с нее свалился груз нерешенных проблем, пропало всякое желание принадлежать к какому-то элитному клубу или исследовать человеческие отношения.
Прежде Холли казалось, что она ненавидит журналистику. Это не так. Она ненавидела свои неудачи в журналистике, а неудачи возникали из-за того, что она ошиблась, выбирая призвание.
Для того чтобы разобраться в себе и освободиться от оков привычки, ей потребовалось повстречать человека, способного творить чудеса, и пережить страшную авиакатастрофу.
– Какая ты гибкая женщина, Торн, – произнесла она вслух, насмехаясь над собой. – А уж какая проницательная!
Ничего смешного. И без встречи с Джимом, и без катастрофы она все равно бы пришла к этому открытию.
Холли рассмеялась. Потом накинула одеяло на голое тело и, завернувшись в него, забралась с ногами в кресло. Ее снова разобрал смех. Так легко она не смеялась с тех пор, как была легкомысленным подростком.
Впрочем, нет. Вот откуда пошли все беды: она никогда не была легкомысленной. Невозможно и представить более серьезного подростка, чем Холли. Она следила за всеми международными событиями и с тревогой думала о третьей мировой войне, потому что боялась погибнуть в ядерной катастрофе до окончания школы. Ее заботил рост населения Земли, потому что она слышала, что к 1990 году полтора миллиона людей погибнут от голода и даже Соединенные Штаты окажутся на грани вымирания. Она переживала из-за того, что загрязнение окружающей среды ведет к остыванию и обледенению планеты, которое похоронит цивилизацию еще при ее жизни. Об этой опасности предупреждали все газеты – до того как в конце семидесятых стал известен парниковый эффект и экологи заговорили об угрозе потепления. В юности, да и потом, она слишком часто нагружала себя заботами, вместо того чтобы просто радоваться жизни. Поэтому радость ушла, вместе с ней пропало будущее. Она никогда не думала о том, что ее ждет впереди, и забывала обо всем, кроме мимолетных сенсаций, одна из которых действительно стоила внимания, а другие на поверку оказывались дутыми. Сейчас она хохотала, как ребенок. До тех пор пока дети не достигают половой зрелости и поток гормонов не выносит их в русло нового существования, они знают, что жизнь темна, загадочна и полна ужасов, но также уверены, что все в ней просто, весело и похоже на увлекательную дорогу, ведущую к далекой чудесной цели.
Холли Торн, которой неожиданно понравилось свое имя, знала, куда и зачем она идет.
Она знала, чего хочет от Джима Айренхарта. Материал для хорошей статьи, признание мировой журналистики, Пулитцеровская премия – все это потеряло всякий смысл. Ей нужно гораздо больше. Она попросит у него нечто более ценное и добьется своего.
Самое смешное, что, если он согласится дать то, что она просит, в ее жизни появится не только радость и смысл существования, но и постоянная опасность. Быть может, через год, месяц или неделю ее уже не будет в живых. Однако сейчас Холли думала о хорошем, перспективы ранней смерти и вечной тьмы не слишком ее пугали.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий