Ледяное пламя

29 АВГУСТА

Глава 1

Сидя в машине, Холли со смешанным чувством страха и радостного возбуждения рассматривала старую мельницу. Она сама поражалась произошедшей в ней перемене настроения. Наверное, душевный подъем вызван тем, что впервые в жизни Холли ощутила ответственность за судьбу другого человека. И это не мимолетный каприз.
Она знала, что посвятит свою жизнь исцелению Джима и сделает все возможное и невозможное, чтобы они всегда были вместе.
Скажи сейчас Джим, что она свободна и вольна поступать, как ей вздумается, и пусть даже у нее не будет сомнения в искренности его слов, – она все равно останется, потому что в нем – ее спасение, а в ней – его.
Мельница, словно часовой, застыла тенью на пепельно-сером небе. Джим так и не вышел. Наверное, еще спит.
В его жизни осталось немало тайн, но многое уже открылось Холли в истинном свете. Иногда, как в случае с отцом Сузи Явольски, ему не удавалось спасти людей, потому что помогали Джиму не могущественные божества или пришельцы, наделенные даром предвидения, а собственные феноменальные, но все-таки несовершенные способности. Джим – не Бог, а даже лучшие из людей сталкиваются с пределом возможного.
Посчитав, что гибель родителей лежит на его совести, Джим решил оправдать себя в собственных глазах, спасая других людей: "ОН ПОХОЖ НА МОЕГО ОТЦА, КОТОРОГО Я НЕ СУМЕЛ СПАСТИ".
Теперь понятно, почему Враг выжидает, когда Джим заснет: Джима самого пугает кипящая в нем ярость, и, пока он бодрствует, ему удается подавлять в себе темные слепые силы. В Лагуна-Нигель монстр возник, когда он спал, а когда проснулся, чудовище пробило в потолке дыру и испарилось, точно сон. "Сны – двери", – предупреждал Друг, а вернее, сам Джим. Сны – действительно двери, но не для страшных и инопланетных паразитов мозга, а двери, открывающиеся в глубины подсознания, которые скрывают человеческие слабости и страдания.
У нее в руках и другие части головоломки. Вот только непонятно, как соединить их в единое целое.
Холли злилась на себя за то, что с самого начала выбрала не правильную тактику. Джим сказал, что он только орудие в руках могущественных сил, и она, вместо того чтобы копнуть поглубже, приняла его слова на веру. Еще обвиняла Джима в неумении брать интервью, а сама оказалась ничуть не лучше.
Холли всегда возмущала его готовность слепо верить всему, что скажет Друг. Теперь она поняла: появление Друга вызвано обычной причиной, порождающей у людей раздвоение личности: желанием уйти от бед и тревог окружающей действительности. Одинокий испуганный ребенок, которому едва исполнилось десять лет, попытался найти убежище в мире собственных фантазий, создав себе Друга – волшебное воплощение детских надежд. Стоило ей надавить на Друга, как Джим сразу воспротивился натиску: логика грозила разрушить мечту, в которой он отчаянно нуждался.
По той же причине – из боязни разрушить мечту – Холли не решалась задать вопросы, подвергающие сомнению самое существование высших сил, управляющих поступками Джима. Он вошел в ее жизнь, как герой из девичьих грез. Сцена удивительного спасения Билли Дженкинса никогда не изгладится у нее из памяти. До встречи с Джимом Холли и представить не могла, как сильно она в нем нуждается. Поэтому и не стала задавать вопросы, как сделал бы на ее месте любой настоящий репортер, а оставила Джима в покое, боясь оттолкнуть его своей настойчивостью.
Теперь вся надежда на правду. Джима исцелить нельзя, если не разобраться, откуда взялись эти странные фантазии и каким образом ему удалось развить в себе такие сверхъестественные способности.
Пальцы непроизвольно стиснули руль. Нужно действовать, но как – она не знала. И ни-1 кого вокруг, к кому можно обратиться за помощью. Ответы на ее вопросы лежат в прошлом или в подсознании Джима. И то и другое сейчас равно недостижимо.
Но затем Холли осенило: Джим уже дал ей ключ к разгадке оставшейся тайны. В Нью-Свенборге он предложил покатать ее по городу. Тогда она расценила его действия как попытку отсрочить поездку на ферму, но сейчас ситуация выглядит в ином свете: экскурсия по городу, где прошли детские годы Джима, принесла бы Холли ряд важнейших открытий. Ностальгические воспоминания о прошлом позволят проникнуть в тайны, без разгадки которых нельзя помочь Джиму.
Джиму необходима ее помощь. Часть его существа понимает, что он в плену у шизофрении, и хочет избавления от болезненных фантазий. Единственная надежда, что ему удастся выдержать натиск Врага до тех пор, пока они не узнают, что нужно делать. Злое начало в Джиме сделает все, чтобы ей помешать. Понимая, что успех Холли будет означать его смерть. Враг не упустит случая с ней расправиться.
Если им с Джимом суждено выжить и прожить жизнь вместе, их будущее заключено в прошлом, а прошлое надо искать в Нью-Свенборге.
Холли круто повернула руль вправо, собираясь выехать на шоссе, но внезапно остановилась и снова взглянула на мельницу.
Джим должен сам принять участие в своем исцелении. Бесполезно доискиваться до истины, если он потом ей не поверит. Нужно, чтобы он все увидел своими глазами.
Она любит его.
Она боится его.
Она любит и ничего не может с собой поделать. Любовь к Джиму стала ее плотью и кровью. А страхи развеются, стоит только устранить их причину.
Удивляясь собственной смелости, Холли поехала вдоль берега пруда и остановила "форд" у двери мельницы. Она три раза нажала на гудок и снова посигналила.
В дверном проеме появился Джим, щурясь от серого утреннего света.
Холли открыла дверь и вышла из машины.
– Ты проснулся?
– А что, разве я похож на лунатика? – спросил он, приближаясь. – Что случилось?
– Хочу убедиться, что ты проснулся, полностью проснулся.
Джим остановился в нескольких шагах от нее.
– Давай я для верности засуну голову в выхлопную трубу, а ты пару минут погазуешь. Что случилось, Холли?
– Нам есть о чем поговорить. Садись. Нахмурившийся Джим забрался в машину и устроился рядом с ней на сиденье.
– Похоже, речь пойдет о не слишком приятных вещах.
– Угадал, приятного мало.
Крылья мельницы вздрогнули и, роняя гнилые щепки, с треском и скрежетом начали вращаться.
– Прекрати, – крикнула она Джиму в испуге, что пробуждение старой мельницы – только прелюдия к появлению Врага.
– Я знаю, тебе не понравится то, что я скажу, но, ради Бога, не пытайся меня остановить.
Джим не ответил. Он зачарованно следил за полетом деревянных крыльев и, казалось, ничего не слышал.
Мельница крутилась все быстрее.
– Не надо, Джим!
Он наконец услышал и повернулся к Холли, искренне недоумевая, почему она так волнуется.
– Что ты сказала?
Раз, раз, раз. Все быстрее и быстрее. Словно огромное колесо дьявольской колесницы.
– Черт! – Вне себя от страха Холли завела машину, и та рванулась прочь от мельницы.
– Куда мы едем? – встревожился Джим.
– Не бойся, это рядом.
Для Джима мельница – источник наваждений. Холли решила продолжить разговор в более удобном месте, откуда каменная башня будет не видна. Развернувшись перед домом, она выехала на шоссе и остановилась.
Холли опустила боковое стекло. Он последовал ее примеру. Она заглушила двигатель и повернулась к Джиму. Несмотря на все, что она о нем знала, Холли с трудом удерживалась, чтобы не коснуться его щеки, приласкать, провести ладонью по волнистым каштановым прядям.
Позапрошлой ночью он подарил ей мир ни с чем не сравнимых эротических переживаний, а сегодня его вид вызвал у нее прилив материнских чувств, но общение с ним может довести до самоубийства. "Боже мой, Торн, ведь он сказал, что убьет тебя!" – подумала Холли.
Но он также сказал, что любит ее.
– Почему все так сложно?
– Перед тем как начать… Я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю, Джим.
Более глупой фразы невозможно и представить. Звучит совершенно неискренне. Слова бессильны передать то, что она чувствует, потому что в ее смятенном сердце удивительно смешались любовь, тревога и надежда. Однако она повторила:
– Я действительно очень люблю тебя, Джим.
Он погладил ее по руке и улыбнулся довольной улыбкой:
– Ты замечательная, Холли.
Он не сказал: "Я тоже тебя люблю, Холли", но она и не тешила себя романтическими иллюзиями. Все не так просто. Любить Джима Айренхарта – все равно что одновременно любить мятущегося Супермена и Джека Николсона во всех его ролях. Все не так просто. Но по крайней мере не соскучишься.
– Когда вчера утром в мотеле я подошла к клерку, чтобы оплатить счет, ты сидел в машине и смотрел на меня. Я вдруг подумала: ты не сказал, что любишь меня. Я собиралась ехать с тобой на край света, оказывалась в твоей власти – а ты промолчал. Но потом мне пришло в голову, что я сама не произносила этих слов, боялась стать уязвимой, я хотела себя защитить. Теперь с этим покончено. Я, словно канатоходец, ступаю на тонкий трос, и внизу никакой страховки. Все это потому, что ночью ты сказал, что любишь меня. Смотри, Джим, такими словами не бросаются.
На его лице появилось удивленное выражение.
– Я знаю, ты не помнишь этого, но поверь, я говорю правду. Тебе нелегко дается слово, которое начинается на букву "л". В детстве ты потерял родителей и не хочешь сближаться с людьми, потому что боишься, что не перенесешь еще одной потери. Как тебе мой мгновенный психоанализ? До Фрейда мне, конечно, далеко. Что-то еще хотела тебе сказать… Словом, ты признался, что любишь меня, и немного попозже я тебе это докажу. Но сейчас я хочу, чтобы ты знал: я и представить не могла, что когда-нибудь почувствую к мужчине то, что я чувствую по отношению к тебе. Поэтому, если мои дальнейшие слова станут для тебя ударом, покажутся невероятными, пойми, что они идут от чистого сердца и во мне говорит только любовь к тебе.
– Да, Холли, но это… – растерянно произнес Джим.
– Давай по очереди: сначала я, а потом ты. – Холли наклонилась к нему, поцеловала и снова выпрямилась на сиденье. – Пожалуйста, помолчи и послушай, что я скажу.
Она поведала Джиму обо всех догадках, рассказала о своем побеге с мельницы и последующем возвращении. Он слушал с растущим недоверием и время от времени пытался ей возразить, но Холли жестом или легким поцелуем всякий раз заставляла его умолкнуть. Блокнот с ответами, который она достала с заднего сиденья, лишил Джима дара речи.
"ПОТОМУ ЧТО ОН ПОХОЖ НА МОЕГО ОТЦА, КОТОРОГО Я НЕ СУМЕЛ СПАСТИ".
Словно не веря собственным глазам, он трясущимися руками взял протянутый Холли блокнот. Перевернул страницу, другую – всюду две фразы: "ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ ХОЛЛИ. ОН УБЬЕТ ТЕБЯ ХОЛЛИ". Блокнот в его руках заходил ходуном.
– Я никогда бы не сделал тебе ничего плохого, – сказал он дрожащим голосом, не сводя глаз с черных букв на желтом листке. – Никогда.
– Я знаю, тебе бы и в голову это не пришло. Доктору Джекиллу и в голову бы не пришло превратиться в кровавого убийцу мистера Хайда.
– Думаешь, это я, а не Друг?
– Уверена, что ты, Джим.
– Значит, если в блокноте писал Друг, а Друг – часть меня, ты думаешь, эти слова на самом деле можно прочесть: "Я люблю тебя, Холли"?
– Да, – тихо ответила она.
Он поднял голову, и их взгляды встретились.
– Если ты веришь в "я люблю", то почему не веришь в "я убью"?
– В этом-то все и дело. Я верю, что некая злая сила в тебе желает моей смерти.
Джим отшатнулся, будто она его ударила.
– Враг хочет, чтобы я умерла, очень хочет. Потому что я стала копаться в твоем прошлом, привезла тебя на мельницу и теперь заставляю бороться с источником твоих фантазий.
Он отрицательно затряс головой, но Холли продолжала:
– Для этого тебе и была нужна я. Именно поэтому ты меня позвал.
– Нет!
– Да, Джим. – Холли сознавала опасность, которой она подвергается, подталкивая его навстречу истине, но другого выхода нет.
– Миг, когда ты поверишь в существование Друга и Врага в себе самом, станет началом их конца.
– Враг так просто не уйдет, – покачал головой Джим и заморгал от удивления, заметив в своих словах потаенный смысл.
– Черт, – сказала Холли, чувствуя, как внутри растет радостное возбуждение. Слова Джима вольно или невольно подтверждают ее теорию и, самое главное, показывают, что он хочет вырваться из мира фантазий, в который сам себя загнал.
Джим побледнел и напоминал больного раком, только что узнавшего диагноз. По сути дела, он действительно поражен болезнью, только душевной, а не физической.
Свежий ветерок, залетевший в открытое окно машины, вдохнул в Холли новую надежду.
Однако радость оказалась недолгой. На странице блокнота, который держал Джим, неожиданно появились слова:
"ТЫ УМРЕШЬ".
– Это не я, – искренне сказал Джим. – Не может быть, чтобы это я.
На странице возникла новая фраза:
"Я ИДУ. ТЫ УМРЕШЬ".
Холли показалось, что весь мир превратился в населенную привидениями и вурдалаками карнавальную пещеру ужасов, где за каждым углом подстерегают страшные опасности. Чуть зазевался – и попал чудовищу в лапы. Вот только здесь не карнавал, и настоящий монстр шутить не станет, пощады от него не жди.
Холли выхватила у Джима блокнот и, надеясь, что Врага, как и Друга, остановит ее решительность, выбросила его в окно.
– К черту! Хватит читать эту галиматью! Послушай, Джим, я говорю правду. Враг – воплощение твоей ярости после смерти родителей. Когда тебе было десять, она стала такой огромной, что ты испугался и запихнул ее в другое "я". Но твоя уникальность в том, что, в отличие от других жертв раздвоения личности, живущие в тебе существа способны появляться в реальном мире.
Слова Холли сильно походили на правду, но верить в нее Джиму не хотелось.
– Ты хочешь сказать, что я сумасшедший? Ведь так надо тебя понимать? Псих с манией переустройства общества.
– Не говори так, – быстро прервала его Холли. – Просто у тебя возникли проблемы. Ты сам загнал себя в тупик и теперь должен найти из него выход.
Джим покачал головой. Его лоб покрылся мелкими капельками пота, в лице появилась смертельная бледность.
– Не обманывай себя, Холли. Если все в твоих словах – правда, я конченый человек и мое место в сумасшедшем доме. Ты ведь и сама это понимаешь.
Она взяла его ладони в свои и крепко сжала.
– Не надо. Не говори так. Ты можешь найти выход. Я знаю, ты можешь. Все будет хорошо.
– Как? Боже мой, Холли, как я…
– Ты не такой, как все, – отрезала она. – В тебе огромные, невероятные силы. Стоит захотеть – и они принесут столько добра! Ты способен сам себя исцелить. Если тебе удается оживлять стены, предвидеть будущее, спасать людей, то ты наверняка сумеешь сам избавиться от недуга.
Сильнейшее недоверие отразилось на лице Джима.
– Откуда у простого смертного такие способности?
– Не знаю, но у тебя они есть.
– Их давали высшие силы. Пойми, Холли, – никакой не Супермен.
Холли в сердцах ударила кулаком по рулю.
– Ты телепат, телемаг и теле-черт знает что еще! Ну хорошо, летать, гнуть рельсы голыми руками, бегать быстрее пули ты не умеешь. Но кого еще можно сравнить с Суперменом? Кстати, ему следовало бы кое-чему у тебя поучиться. Ты видишь будущее, пусть только фрагментами и не все время, но видишь!
Ее убежденность произвела на Джима впечатление.
– Но как получилось, что я стал таким?
– Не знаю.
– Вот и конец твоей теории.
– Ерунда, – угрюмо сказала Холли. – Желтое все равно останется желтым, даже если я не знаю, почему глаз видит разные цвета. В тебе есть огромные силы, ты сам – сила, и не надо кивать на Господа Бога или пришельцев в пруду.
Джим отпустил ее руки и приник к ветровому стеклу, за которым открывалась унылая панорама сухих полей и изгибалась черная нитка шоссе. Казалось, он испытывает страх при мысли о скрытых в нем гигантских возможностях. Обладание ими накладывает бремя ответственности, а Джим не верил в собственные силы.
Холли заметила, что он прячет глаза, и поняла: Джим стыдится своей болезни. Он, сильный и гордый, не хотел поверить в выпавшее на его долю несчастье. Рушилась жизнь, с таким трудом отстроенная заново, жизнь, где высшей ценностью была уверенность в себе и монашеское одиночество аскета, которому никто не нужен, кроме Бога. Он думал, что, уйдя от людей, принял хорошо обдуманное решение, а ему говорят: этот поступок – отчаянная попытка справиться с бурей воспоминаний, грозивших его погубить. Получается, потребность в самоконтроле вывела Джима за границы разумного.
Холли вспомнила слова в блокноте:
"Я ИДУ. ТЫ УМРЕШЬ".
– Куда мы едем? – удивился Джим. Машина повернула в сторону Нью-Свернборга. Вместо ответа Холли спросила:
– В детстве ты был обычным ребенком?
– Таким же, как все остальные, – быстро ответил Джим, и она отметила резкость и поспешность его ответа.
– Никаких признаков скрытых талантов?
– Никаких.
Внезапная нервозность Джима, угадывавшаяся в дрожании рук и порывистых беспокойных движениях, убедила Холли, что она на верном пути. ОН не был обычным ребенком. Ее вопрос напомнил ему о прошлом и открыл глаза на происхождение его уникальных способностей. Но Джим не хочет примириться с действительностью и пытается укрыться за щитом отрицания.
– Ты что-то вспомнил?
– Ничего.
– Хватит секретничать, Джим.
– Ну правда, ничего.
Ей ничего не оставалось, как сказать:
– Нет, Джим. Ты не такой, как все. И пришельцы здесь ни при чем.
Похоже, воспоминания, которыми он не хотел с нею поделиться, поколебали уверенность Джима, и он неохотно проронил:
– Не знаю.
– Это правда, Джим.
– Может быть.
– Помнишь, как вчера вечером Друг сказал, что, по их меркам, он ребенок? Так вот – он действительно ребенок, вечный ребенок. Ему всегда десять лет, потому что, когда ты его создал, тебе тоже было десять. Теперь ясно, почему он так любит порисоваться, а чуть что – сразу обижается. Друг ведет себя не как ребенок из другой галактики, которому десять тысяч лет, а как обыкновенный десятилетний мальчишка.
Джим опустил веки и откинулся на спинку сиденья, как будто разговор утомил его, но сжатые кулаки, которые он держал на коленях, выдавали его внутреннее напряжение:
– Куда мы едем, Холли?
– Устроим небольшую экскурсию. Дорога шла мимо золотистых холмов и полей. Немного передохнув, Холли возобновила осторожный натиск:
– Враг – воплощение страхов десятилетнего мальчика. Теперь я понимаю, что чудовище, которое проникло в номер мотеля, не было настоящим и не имело никакого отношения к пришельцам. Такой кошмар может родиться только в голове испуганного ребенка.
Джим молчал.
Она заглянула ему в лицо:
– Джим?
Его глаза были по-прежнему закрыты.
Сердце Холли учащенно забилось:
– Джим!
Тревога в ее голосе заставила его выпрямиться и открыть глаза.
– Что?
– Ради Бога, не закрывай глаза, а то заснешь. Как я сразу не сообразила…
– Думаешь, я смогу заснуть, после того что узнал?
– Не знаю. Но я боюсь. Ты ведь не будешь закрывать глаза, правда? Пока ты не спишь, Враг не страшен, но что, если тебя потянет в сон?
На ветровом стекле, точно на экране бортового компьютера истребителя, появилась черная бегущая строка:

 

"СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ".

 

Похолодев от ужаса, но не желая выдавать своих чувств, Холли резко включила стеклоочистители, точно вместе с надписью хотела стереть угрозу. Однако слова не исчезли, и Джим сидел, уставившись на них в оцепенении.
Они проехали мимо маленького ранчо. В открытые окна ворвался запах свежескошенного сена.
– Куда ты меня везешь? – снова спросил Джим.
– На разведку.
– Куда?!
– В прошлое.
Джим подавленно замолчал, потом сказал:
– Я все еще не могу прийти в себя. Не могу, и все. Ну скажи, как мы сумеем проверить твои подозрения?
– Мы едем в город, – ответила Холли. – Повторим вчерашнюю экскурсию. Как тебе название: "Романтические тайны Нью-Свенборга"? Чушь. Но что-то здесь есть. Ты не случайно провез меня по местам, где прошло твое детство. Ответ на нашу головоломку можно найти только в Нью-Свенборге. Давай вместе его поищем.
На ветровом стекле пониже шести черных слов побежала вторая строка:

 

"СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ".

 

Холли знала: отпущенное ей время истекает. Враг понял, что она близка к цели, и, не дожидаясь, пока Джим уснет, решил стереть ее с лица земли, превратить в кучу кровавых лохмотьев. Она подталкивает Джима навстречу истине, сама не зная, чем кончится ее затея. Что, если его железная воля не выдержит такой нагрузки и в образовавшийся пролом хлынет черная лава ненависти, которая захлестнет добрые стороны его личности?
– Скажи, Холли, я избавлюсь от этого странного состояния, если ты мне все расскажешь и объяснишь?
– Сначала ты должен мне поверить. Только тогда можно надеяться на выздоровление. Поверить в то, что страдаешь психическими отклонениями, – первый трудный шаг к пониманию, без которого никакое лечение не принесет успеха.
– Не надо строить из себя психиатра. Что ты разговариваешь со мной, как врач с пациентом?
Джим пытался найти убежище в гневе. Взгляд ярко-синих глаз, в котором ясно читалась угроза, обжег Холли арктическим холодом. Совсем как в тот день, когда она приехала к нему в Лагуна-Нигель, а он дал ей понять, чтобы она не лезла к нему в душу. Тогда у Джима ничего не вышло, а сейчас и подавно.
Господи! Порой диву даешься, до чего непонятливыми бывают мужчины!
– Однажды я брала интервью у психиатра.
– Превосходно! Наверное, ты еще и великий терапевт?
– Очень может быть. Кстати, тот психиатр сам был порядочным психом. Так что, я думаю, есть вещи поважнее университетского диплома.
Он глубоко вздохнул.
– О'кей, допустим, ты права, и мы найдем неопровержимые доказательства того, что я псих – – Ты не псих, ты…
– Знаю, знаю. Душевное потрясение, психологический тупик. Называй это как хочешь, только, если мы узнаем правду – не представляю как, но узнаем, – что будет со мной? Конечно, я могу улыбнуться и сказать: "Ах да, я напридумывал всяких небылиц и жил себе поживал в мире глупых иллюзий, а теперь со мной все в порядке. Пойдем-ка, Холли, перекусим". Не знаю, может быть, я так и скажу, но только, скорее всего.., я лопну по швам и рассыплюсь на кусочки.
– Я не могу обещать, что правда, которую мы найдем, станет для тебя спасением. До сих пор ты искал его только в собственной фантазии. Но так больше продолжаться не может. Враг ненавидит меня и рано или поздно убьет.
Ты сам предупреждал об опасности.
Джим взглянул на надпись в центре ветрового стекла и промолчал. Возразить нечего. К тому же он, похоже, устал от споров.
Черные буквы начали быстро блекнуть и исчезли.
Может, это хороший знак, показывающий, что Джим подсознательно принял ее теорию. Или, наоборот. Враг, поняв, что угрозы не действуют, готовится к последнему броску.
– Когда я умру, ты поймешь, что сам стал причиной моей смерти. И, если твоя любовь ко мне не пустые слова, что ты будешь при этом чувствовать? Что останется от Джима, которого я люблю? Не получится ли, что в тебе победит одна личность – Враг? Гадать можно сколько угодно, но ясно одно: сейчас на карту поставлена не только моя, но и твоя жизнь. Если хочешь, чтобы у нас было будущее, давай копать до самого дна.
– Можно копать целую вечность, а окажется, что дна просто нет.
– Тогда будем копать еще глубже.

 

***

 

Мертвые коричневые поля внезапно сменились множеством крыш, чья теснота и беспорядок напоминали лагерь первых поселенцев, – они въехали в город. Холли неожиданно повернулась к Джиму и сказала:
– Роберт Вон.
Джим дернулся от удивления. Он мгновенно понял смысл ее реплики.
– Бог ты мой, то-то мне все время мерещилось, что я уже слышал этот голос.
– Друг говорил его голосом, вот почему он казался нам таким знакомым.
Роберт Вон – замечательный актер, с равным успехом игравший роли добрых дядюшек и отъявленных негодяев.
В зависимости от сценария его густой звучный баритон становился то угрожающим, то по-отечески ласковым.
– Роберт Вон, – повторила Холли. – Но почему именно он? Почему не Орсон Уэллс, Пол Ньюмен или Шон Коннери? Тебе не кажется, что это неспроста?
– Не знаю, – задумчиво ответил Джим, хотя какое-то чувство ему подсказывало, что разгадка совсем рядом.
– Ты все еще не расстался с мыслью о пришельцах? Пришелец не стал бы подражать голосу киноактера.
– Мне приходилось видеть Роберта Вона, – произнес Джим, пораженный тем, что в памяти забрезжили смутные обрывочные картины. – Не в фильме, а на самом деле. Это было очень давно.
– Где, когда?
– У меня не получается вспомнить… Пытаюсь, но не получается.
Джим представил, что стоит на узкой кромке земли, разделяющей две пропасти. С одной стороны – прошлая жизнь, полная мучительного отчаяния, которое время от времени овладевало им и влекло к гибели. Например, как в тот раз, когда он предпринял свою паломническую поездку на "харлее", надеясь отыскать выход, даже если выходом окажется смерть.
С другой стороны – предлагаемое Холли неопределенное будущее, в котором она видит надежду, а он – хаос и безумие. Узкая полоска земли вот-вот обрушится под его ногами.
Джим вспомнил разговор в спальне, когда они впервые легли в постель, Он тогда сказал: "Люди всегда сложнее.., чем ты думаешь". – "Это как, наблюдение.., или предостережение?" – "Предостережение?" – "Может, ты предостерегаешь меня, что и сам не тот, кем я тебя считаю". – "Может быть", – ответил он после долгой паузы. Она тоже долго молчала, потом сказала: "Доя меня это не важно".
Теперь Джим не сомневался, что в ту ночь хотел предостеречь Холли. Она права, и населяющие мельницу существа – различные грани его самого. Но если он действительно страдает раздвоением личности, то для определения этого состояния есть только одно слово – не душевные проблемы или психологический тупик, как пытается представить Холли, а безумие.
Машина выехала на Главную улицу. Город выглядел темным и угрожающим. Возможно, потому, что узкие улочки Нью-Свенборга скрывают тайну, от разгадки которой зависит, в какую пропасть он бросится.
Джим вспомнил, как однажды прочел, что только сумасшедшие абсолютно уверены в том, что здоровы. Он абсолютно ни в чем не уверен, но от этого нелегче. Возможно, безумие – квинтэссенция неопределенности, отчаяния, безуспешная попытка выплыть и ощутить почву под ногами. Разум – обитель определенности, которая находится над хаосом.
Холли остановила машину у аптеки Хандала.
– Начнем с аптеки.
– Почему именно отсюда?
– Мы сделали здесь первую остановку, когда ты показывал мне город и рассказывал о своем детстве.
Джим открыл дверь "Форда" и шагнул в густую тень растущих вдоль тротуара магнолий.
Деревья скрашивали унылый вид улицы, но одновременно усиливали ощущение диссонанса, которое словно витало в воздухе.
Холли толкнула стеклянную дверь, мерцавшую, точно грани бриллианта, над головой звякнул колокольчик, и они вошли.
Сердце Джима учащенно забилось. Он не помнил ни одного необычного случая, связанного с аптекой, но чувствовал, что они идут по верному следу.
В левой части здания находился ресторан. Через открытую дверь Джим увидел с десяток посетителей за столиками. Прямо напротив входа в маленьком киоске продавались утренние газеты, в основном местные, из Санта-Барбары. Рядом с газетами лежали пачки журналов и стопки книг в ярких обложках.
– Я частенько покупал здесь книги. Книги были для меня единственной радостью, я тратил на них все свое время, – задумчиво произнес Джим.
Правая дверь вела в аптеку, в которой, как в тысячах подобных американских аптек, косметики и средств для ухода за волосами было больше, чем лекарств. Однако на этом сходство заканчивалось. Вместо металлических или пластиковых полок вдоль стен тянулись стеллажи из благородного дерева, в глаза сразу бросался красивый прилавок из полированного гранита. В воздухе стоял аромат восковых свечей, конфет и табака, смешанный с запахом этилового спирта и валерианы.
Несмотря на ранний час, аптека уже работала, а ее хозяин возился с кассовым аппаратом. Холли догадалась, что высокий седой старик в накрахмаленном белоснежном халате и есть сам Корбет Хандал.
Аптекарь посмотрел на вошедших и расплылся в улыбке:
– Да неужто ко мне пожаловал Джим Айренхарт собственной персоной? Заходи, заходи, Джим. Почитай, три, а то и все четыре года, как тебя не видели в наших краях.
Они обменялись рукопожатием.
– Четыре года и четыре месяца, – подтвердил Джим. У него едва не вырвалось: "С тех пор как умер дед", но он так не сказал, хотя и сам не знал почему.
Протирая бумажной салфеткой прилавок, Корбет улыбнулся Холли и сказал:
– Я не знаю, кто вы, прекрасная незнакомка, но клянусь, что буду вечно благодарить Бога за то, что вы появились и озарили это серое утро.
Маленький Нью-Свенборг не мог желать лучшего аптекаря, чем Хандал. Он никогда не подчеркивал своей принадлежности к социальной верхушке города, и горожане любили его за доброту и веселый характер. Несмотря на его вечную манеру подтрунивать над посетителями, никто не сомневался, что старый Хандал знает свое дело до тонкостей и в надежности приготовленных им лекарств можно быть уверенным. Многие заходили, просто чтобы поздороваться и переброситься с ним парой слов. Старый аптекарь любил людей, и все тридцать три года его работы в аптеке они платили ему тем же.
Одним словом, более приятного человека трудно и представить, но Джим вдруг почувствовал в Хандале угрозу. Ему захотелось скорее уйти из аптеки, пока…
Что пока?
Пока Хандал не сказал что-нибудь такое, что он боится услышать. Похоже, в нем заговорил страх разоблачения.
Но чего ему бояться?
– Я невеста Джима, – представилась Холли, не обращая внимания на его удивление.
– Прими мои поздравления, Джим, – весело сказал аптекарь, подмигивая Холли. – Везет же некоторым. Юная леди, надеюсь, вам известно, что настоящая фамилия Айренхартов – Айренхеды "Железная голова". Они взяли себе новую, а жаль – старая лучше отвечала характеру этой семейки. Упрямцы, каких свет не видывал.
– Джим решил покатать меня по городу, – сказала Холли. – С годами люди становятся сентиментальными.
– Никогда не думал, что ты можешь соскучиться по Нью-Свенборгу, – нахмурившись, сказал Джиму аптекарь. – Ты не слишком-то его жаловал.
– Вкусы меняются, – пожал плечами Джим.
– Рад это слышать. – Хандал снова повернулся к Холли. – После того как его дед с бабкой переехали в город, он зачастил сюда по вторникам и пятницам. По этим дням из Санта-Барбары привозили новые книги и журналы. – Хандал отложил в сторону салфетку и стал поправлять стенд с жевательной резинкой, одноразовыми зажигалками и расческами. – Джим тогда очень любил книги. А как сейчас, по-прежнему любишь читать?
– Люблю. – Джим с растущим беспокойством ждал, что еще может сказать Хандал. Все попытки объяснить причину возникшего в нем страха ни к чему не привели.
– Припоминаю, что тебя интересовала только фантастика. – Аптекарь пояснил Холли:
– Он тратил все карманные деньги на книжки о пришельцах и прочей чертовщине. Конечно, в те дни на два доллара в неделю можно было разгуляться – книжка-то стоила не дороже пятидесяти центов.
Джим испытал приступ боязни замкнутого пространства. Казалось, комната уменьшилась в размерах и превратилась в тесный склеп с толстыми стенами. Его неудержимо влекло на улицу.
"Он идет, – подумал он с тревогой. – Враг идет".
– Возможно, Джим перенял этот интерес у своих родителей, – продолжал аптекарь.
– У родителей? – нахмурилась Холли.
– Ну да, у родителей. Я не слишком-то хорошо знал Джеми, отца Джима, хотя мы учились в соседних классах. Не обижайся, Джим, но у твоего отца были весьма необычные увлечения. Впрочем, с тех пор столько воды утекло, что они теперь не кажутся такими странными, как в начале пятидесятых.
– Необычные увлечения? – сказала Холли, стараясь не выдать волнения.
Джим огляделся по сторонам, спрашивая себя, откуда может появиться Враг и куда от него бежать. Он все еще находился на перепутье, решая, принять или отвергнуть теорию Холли, но наконец утвердился в мысли, что она ошибается. Враг – не внутри его, он, как и Друг, существует сам по себе. Враг – злой пришелец, который проникает куда захочет, и он идет, чтобы их убить.
– Когда я был еще мальчишкой, Джеми частенько захаживал к нам в аптеку – тогда здесь работал мой отец – и покупал старые журналы. Знаете, такие, на дешевой бумаге, с роботами и красотками на обложках. Любил поговорить о том, как однажды люди полетят на Луну. Многие тогда считали, что он чересчур зациклился на всей этой чертовщине, но, выходит, как раз он-то и оказался прав. Я нисколько не удивился, когда узнал, что он ушел из бухгалтеров, женился на артистке и подался в экстрасенсы.
– Экстрасенсы? – Холли удивленно взглянула на Джима. – Ты говорил, что твой отец был бухгалтером, а мама – артисткой.
– Они и были – он бухгалтером, а она артисткой до тех пор, пока не стали давать представления, – отозвался Джим.
Он совсем забыл о сеансах, которые устраивали его родители. Удивительно, но факт: все стены его кабинета в Лагуна-Нигель оклеены фотографиями их поездок, он смотрел на них каждый день, но у него совершенно вылетело из головы, что снимки сделаны во время гастролей.
Он стремительно приближается.
Ближе. Еще ближе.
Джим хотел предупредить Холли об опасности, но словно потерял дар речи.
Невидимая сила сковала язык и намертво стиснула челюсти.
Он идет.
Он не хочет, чтобы Холли догадалась о его приближении. Враг стремится захватить ее врасплох.
Покончив с уборкой стенда, Хандал сказал:
– Страшно подумать, что с ними случилось. Когда ты впервые приехал к деду, Джим, то был как бы не в себе. От тебя и двух слов нельзя было добиться.
Холли во все глаза смотрела на Джима. Она чувствовала, что он на грани срыва.
– А потом, через два года, когда умерла Лена, Джим словно воды в рот набрал, я уж думал, он вообще перестанет разговаривать. Помнишь, Джим?
Слова Хандала словно громом поразили Холли.
– Выходит, твоя бабушка умерла через два года после того, как ты сюда приехал, и тебе тогда было только одиннадцать лет?
"Я говорил ей, что пять лет назад, – подумал Джим. – Почему я так сказал, когда на самом деле это случилось двадцать четыре года назад?" Он идет.
Джим чувствовал, как тот неумолимо приближается.
Ближе, ближе. Враг.
– Извините, пойду глотну свежего воздуха, – сказал Джим и поспешно направился к машине, пытаясь перевести дыхание.
Оглянувшись, он понял, что Холли осталась в аптеке.
Через окно видно, как она разговаривает с Хандалом.
Враг приближается.
Не разговаривай с ним, Холли, не слушай его, скорее беги оттуда.
Враг рядом.
Опершись о капот машины, Джим напряженно думал. Ясно, что он боится Корбета Хандала, потому что аптекарь знает о жизни Джима Айренхарта в Нью-Свенборге больше его самого.
– Лаб-даб-ДАБ…
Враг настиг их.

 

***

 

Хандал проводил Джима испытующим взглядом.
– Мне кажется, он так и не сумел забыть о том, что случилось с его родителями.., и с Леной, – заметила Холли.
Аптекарь понимающе кивнул:
– Разве такое забудешь? А какой славный был паренек! Эх, да что говорить!
И прежде чем Холли успела задать вертевшийся у нее на кончике языка вопрос о Лене Айренхарт, Хандал снова спросил:
– Собираетесь поселиться на ферме?
– Да нет. Поживем пару деньков.
– Конечно, может, я лезу и не в свое дело, но стыд и позор, когда земля пустует.
– У Джима не получится самому заниматься хозяйством, и раз уж ферму нельзя продать…
– Нельзя продать? Побойтесь Бога, юная леди, да стоит только заикнуться – с руками оторвут!
Холли в недоумении уставилась на старика.
– У вас есть настоящий артезианский колодец, а это значит: не страшны никакие засухи. Что бы ни случилось, всегда, деточка, с водой будете. А в наших краях – это великое дело. – Он облокотился о прилавок и скрестил руки на груди. – Система работает безотказно: когда в пруду много воды, ее вес давит на артезианскую скважину и уменьшает напор. А как только начнешь брать воду для поливки, скважина включается, и пруд снова полон до краев. Совсем как в сказке про бездонный колодец. – Хандал наклонил голову и искоса взглянул на Холли. – Значит, Джим сказал вам, что ферму нельзя продать?
– Это я так думала…
– Знаете, что я вам скажу, юная леди… – Хандал посмотрел Холли в глаза. – Похоже, ваш избранник сентиментальное, чем я думал. Может быть, он не хочет продавать ферму, потому что с ней у него связано слишком много воспоминаний.
– Может быть, – кивнула она. – Но среди них есть не самые приятные.
– Верно говорите.
– Например, смерть бабушки. – Холли попыталась вывести собеседника на интересующую ее тему. – Это был…
Слова Холли внезапно прервало бряканье стекла.
Обернувшись, она увидела, что на пожах, стукаясь друг о друга, подпрыгивают флаконы шампуней, бутылки с лосьонами, упаковки витаминов и пузырьки с лекарствами.
– Землетрясение, – встревожился Хандал и поглядел на потолок, точно боялся, что он может на них обрушиться.
Склянки задребезжали еще громче. Холли знала, что их звон означает не землетрясение, а нечто похуже. Ее предупреждают, чтобы она оставила Хандала в покое и не задавала новых вопросов.
– Лаб-даб-ДАБ, лаб-даб-ДАБ…
Уютный мирок аптеки стал разваливаться прямо на глазах. На полках начали с треском лопаться бутылки, во все стороны полетели осколки. Холли закрывала лицо руками. Ей на голову градом посыпались коробки с лекарствами. Увлажнитель воздуха свирепо гудел и вибрировал. Подчиняясь внутреннему инстинкту, Холли бросилась на пол, и в тот же миг с грохотом разлетелся стеклянный стенд. Осколки, точно шрапнель, изрешетили воздух в том месте, где она только что стояла. Спотыкаясь на битом стекле, она рванулась к выходу. За спиной обрушился тяжелый кассовый аппарат. Опоздай она на долю секунды – уже лежала бы с переломанным позвоночником. Прежде чем стены успели ожить и запульсировать, Холли опрометью вылетела на улицу, предоставив Хандалу самому разбираться с последствиями разгрома, причиной которого он наверняка считает землетрясение.
Она бежала по выложенному кирпичом тротуару, чувствуя, как бьется земля под ее ногами.
Джима она нашла возле машины. Он стоял, обессиленно опершись на капот, и трясся как в лихорадке. Сейчас он походил на человека, стоящего на краю пропасти и уже решившегося на смертельный прыжок. Джим не ответил на ее зов. Ей показалось, что еще миг – и злобные темные силы, которые он столько лет держал под гнетом, вырвутся на свободу.
Холли рывком оттащила Джима от машины и, крепко прижав к груди и всхлипывая, повторяла его имя. Она ждала, что из тротуара вот-вот забьют кирпичные гейзеры, а в нее вцепятся зазубренные клешни или холодные склизкие щупальца. Однако глухие удары стали затихать и Джим начал приходить в себя. Он поднял руку и обнял Холли за плечи.
Враг отступил.
Но она знала: затишье – только отсрочка приговора.

 

***

 

К "Садам Тиволи" примыкал Мемориальный парк, а еще дальше, за остроконечной чугунной оградой, начиналось городское кладбище.
Джим сбросил скорость и остановился.
– Приехали.
Выйдя из машины, он испытал новый приступ боязни замкнутого пространства, хотя в отличие от прошлого раза находился на улице. Казалось, каменное серое небо придавило могильные плиты, и гранитные квадраты и треугольники торчат из земли, как древние обломки потемневших от времени костей. В тусклом мертвенном свете деревья стали серыми и огромными, словно собирались вцепиться в него своими ветвями.
Джим обошел вокруг машины и присоединился к Холли.
– Идем.
Холли взяла его за руку, и он мысленно поблагодарил ее за помощь. Они направились к могиле родителей отца Джима, которая располагалась на небольшом склоне, хотя кладбище в основном было ровное. Их взглядам представилась прямоугольная гранитная плита, одна на две могилы.
Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Джим с трудом сглотнул застрявший в горле ком.
На правой стороне памятника было выбито имя: "Лена Луиза Айренхарт".
Джим неохотно прочел дату рождения и смерти. Она умерла в пятьдесят три года, и после ее смерти прошло почти четверть века.
Наверное, испытанное им потрясение можно сравнить с промыванием мозгов. Ложные воспоминания исчезли, и прошлое стало похоже на туманный пейзаж, очертания которого теряются в жутком неверном свете спрятавшейся за тучами луны. Он неожиданно лишился возможности оглянуться на прожитые годы и уже не может доверять своей памяти. Самые ясные картины, стоит только взглянуть на них поближе, могут оказаться хитрой игрой теней.
Сбитый с толку и испуганный, он еще крепче сжал руку Холли.
– Почему ты меня обманул, сказал, что она умерла пять лет назад? – осторожно спросила Холли.
– Я не обманывал. По крайней мере.., не понимал, что делаю. – Джим уставился на блестящий гранит, точно могильная плита служила окном в прошлое и он пытался в нем что-то разглядеть. – Я помню, как проснулся однажды утром и понял, что ее больше нет. Это случилось пять лет назад. Я тогда снимал квартиру в Ирвине. – Он прислушался к звуку собственного голоса, будто говорил не он, а кто-то другой, и поежился, словно от холода. – Я оделся.., купил цветы и поехал в Нью-Свенборг… Потом пришел сюда.
Он замолчал, и Холли, выждав некоторое время, спросила:
– В тот день больше никого не хоронили?
– Не помню.
– Может быть, ты запомнил кого-нибудь из посетителей?
– Нет.
– На могиле были другие цветы?
– Не знаю. В памяти осталось только, как я опускаюсь на колени, кладу цветы, которые для нее купил… И плачу… Плачу и не могу остановиться.
Немногочисленные посетители кладбища посматривали на него сначала с сочувствием, потом смущенно отворачивались и спешили уйти, поняв, что с ним творится что-то неладное. Джим ясно помнил исступление, которое владело им в тот день, и растерянные взгляды прохожих. Ему хотелось разрыть могилу, лечь рядом с бабушкой и накрыться землей, точно одеялом. Однако события, предшествовавшие приезду на кладбище, совершенно выпали из памяти.
Джим снова взглянул на дату смерти: "25 сентября" – и его словно пронзило током.
– Что с тобой, Джим? – спросила Холли.
– Это тот самый день, когда я приезжал сюда. Двадцать пятое сентября – день ее смерти. Но я приезжал пять лет назад. Значит, была девятнадцатая годовщина… Но мне тогда казалось, и я стал так думать, что она только что умерла.
Оба молчали.
В темном небе появились две большие черные птицы и с пронзительным клекотом скрылись за верхушками деревьев.
– Может быть, ты не хотел поверить в ее смерть и поверил, что ее не стало, только через девятнадцать лет после того, как это случилось… Поэтому тебе и казалось, что Лена умерла всего пять лет назад. Ты считал датой смерти тот самый день, когда пришел сюда с цветами.
Джим сразу понял, что она попала в самую точку, но разгадка не принесла ему облегчения.
– Но Боже мой, Холли, ведь это безумие.
– Нет, – спокойно ответила она. – Это самозащита. Стена, которой ты окружил детские переживания того времени. – Она помедлила и, глубоко вздохнув, спросила:
– Джим, отчего умерла твоя бабушка?
– Она… – начал он и запнулся, удивленный тем, что не помнит причину смерти Лены Айренхарт. Сплошной туман в голове. – Я не знаю.
– Мне кажется, она умерла на мельнице. Джим оторвал глаза от могилы и взглянул на Холли. Ее слова заставили его внутренне напрячься, но он не понимал, откуда возникла внезапная тревога.
– На мельнице? Почему? Откуда тебе известно?
– Помнишь сон, который я тебе рассказывала? Мне снилось, что я поднимаюсь по ступенькам и из окна мельницы смотрю на пруд. Отражение в стекле принадлежало твоей бабушке.
– Это всего лишь сон. Холли покачала головой.
– Не думаю. Скорее всего проекция твоих воспоминаний на мой мозг.
Сердце Джима бешено прыгало в груди, и он не знал, чем вызвана его паника.
– Какие могут быть у меня воспоминания, если я ничего не помню?
– Ты все помнишь.
– Абсолютно ничего, – нахмурился он.
– Воспоминания спрятаны в твоем подсознании, и до них можно добраться только во сне. Но они есть, можешь не сомневаться.
Скажи она ему, что кладбище стоит на карусели, которая медленно вращается под хмурым небом цвета вороньей стаи, он бы поверил, но в то, что она сказала, поверить было гораздо труднее. Он чувствовал, как несется сквозь свет и темень, сквозь свет и темень, ярость и страх…
– Но в твоем сне… Когда бабушка поднялась наверх, в комнате был я, – произнес он с огромным усилием.
– Да.
– Если она умерла на мельнице…
– Ты был свидетелем ее смерти. Он покачал головой.
– Нет. Неужели ты думаешь, что я бы этого не помнил?
– Да. Поэтому тебе и потребовалось целых девятнадцать лет, чтобы поверить в ее смерть. Мне кажется, ты видел, как она умерла. Страшное потрясение привело к полной потере памяти, а вместо нее появились фантазии.
Налетел ветерок. Джим услышал шорох под ногами и решил, что костлявые руки покойницы вылезают из земли и хотят утащить его в могилу. Но, взглянув вниз, он увидел только сухие листья, которые шуршали в траве.
Неистовый стук его сердца походил на удары по боксерской груше. Джим отвернулся от могилы и уже направился к машине, но Холли удержала его:
– Подожди.
Он резко вырвал у нее свою руку. Холли даже покачнулась. Синие глаза сердито сверкнули.
– Я хочу скорее отсюда уехать. Она не испугалась и снова ухватила его за руку.
– Джим, подожди, скажи, где похоронен твой дед?
Он раздраженно указал на соседнюю могилу.
– Рядом с нею, разве ты не видишь?! И тут его взгляд упал на левую половину гранитной плиты. Его так потрясло открытие, связанное со смертью Лены, что он совсем упустил из виду одну важную деталь. На левой стороне, как и положено, было выбито имя деда: "Генри Джеймс Айренхарт". Очевидно, надпись сделали, когда хоронили Лену. Пониже имени стояла дата рождения. И все. Дата смерти отсутствовала.
Вороненое небо опустилось к земле. Деревья сгрудились и сдвинули над ними свои серые кроны.
– Ты говорил, что он умер через восемь месяцев после нее.
У него пересохло во рту. Язык прилип к гортани, и произнесенные шепотом слова напоминали шорох песка о каменистую поверхность пустыни.
– Что ты от меня хочешь? Я сказал тебе.., восемь месяцев спустя.., двадцать четвертого мая…
– Отчего он умер?
– Я.., не помню.., не помню…
– Он умер от болезни? "Молчи, молчи".
– Не знаю.
– Может быть, какой-то несчастный случай?
– Я.., думаю.., думаю.., он умер от инсульта. Густой плотный туман окутал его жизнь. Он редко задумывался о прошлом. Жил одним днем и даже не подозревал, что огромные провалы в памяти вызваны тем, что раньше он никогда не пытался вспоминать.
– Ты был его ближайшим родственником?
– Да.
– Значит, ты наверняка занимался организацией похорон.
Джим нахмурился и нерешительно кивнул:
– Да.., наверное…
– И ты просто забыл указать на камне дату его смерти?
Джим стоял, слепо уставившись на чистый гранит, и мучительно пытался отыскать такое же чистое место в своей памяти. Он не знал, что ответить Холли, и чувствовал страшную слабость. Хотелось свернуться калачиком, закрыть глаза и никогда не просыпаться.
– А может, его похоронили в другом месте? – донесся до него новый вопрос Холли.
Над их головами кружились черные птицы. Их огромные крылья со свистом рассекали воздух, выписывая в пепельном небе каллиграфические знаки, смысл которых казался не яснее серых расплывчатых образов, спрятанных в глубинах подсознания Джима.

 

***

 

Холли села за руль и они поехали к "Садам Тиволи".
После происшествия в аптеке Джима охватило желание скорее ехать на кладбище, чтобы самому во всем разобраться. Однако последующие события потрясли его и отбили всякую охоту продолжать расследование.
Он с удовольствием уступил Холли водительское место, и по выражению его лица она без труда догадалась, что он мечтает уехать из города и забыть Нью-Свенборг как страшный сон.
Сквер "Сады Тиволи" был совсем маленький. Им пришлось оставить машину на улице и пойти пешком.
Холли решила, что "Сады" имеют еще менее привлекательный вид, чем ей показалось вчера, когда они проезжали мимо сквера на машине. И виной всему не только серое небо. Ни в одном парке Центральной Калифорнии не встретишь таких сухих, выжженных солнцем газонов. Ползучие побеги кустарника заглушили цветочные клумбы, и из колючих зарослей торчали бутоны роз с наполовину осыпавшимися лепестками. Другие цветы завяли. Унылую картину довершали две деревянные скамейки с облупившейся краской.
Однако стоявшая в сквере мельница не выглядела заброшенной. Она была больше и футов на двадцать повыше, чем мельница на ферме Айренхартов.
– Зачем мы сюда пришли? – спросила Холли.
– Ты еще спрашиваешь! Мы здесь только по твоей милости.
– Ну-ну, не надо сердиться, мы же хорошие ребятки, – сказала она, обращаясь к нему как к ребенку.
Давить на Джима – то же самое, что пинать ящик с динамитом. Однако иного выхода нет. Рано или поздно он все равно взорвется, и единственная надежда – на то, что она успеет убедить Джима в своей правоте, прежде чем Враг полностью захватит власть над ним. С каждым мгновением у нее оставалось все меньше времени.
– Вчера ты решил немного побыть в роли гида. Помнится, ты сказал, что на этом месте снимали кино. – Слова Холли подействовали на Джима словно удар тока. – Подожди, подожди… Так вот где ты видел Роберта Вона! Он снимался в этом фильме?
Джим в недоумении, которое быстро сменилось угрюмой задумчивостью, оглядел маленький сквер. Затем двинулся к мельнице. Холли последовала за ним.
По обе стороны от входа были установлены каменные плиты с плексигласовыми информационными стендами. Они подошли к левому стенду и прочли о том, что в долине Санта-Инес на протяжении всего девятнадцатого века и довольно долго в двадцатом мельницы использовались для помола муки, перекачки воды и производства электроэнергии. Далее следовала история возвышающегося перед ними сооружения, которое просто и без затей именовалось Нью-Свенборгской мельницей.
У Холли сводило скулы от скуки, когда она читала эти строки, и ко второму стенду она подошла только благодаря остаткам профессионального любопытства. Однако стоило ей взглянуть на заголовок – и скуки как не бывало. Надпись на правом стенде гласила: "Черная мельница: книга и фильм".
– Смотри, Джим. Он подошел и встал у нее за спиной. На стенде помещалась фотография книги Артура Уиллота "Черная мельница", на обложке которой Холли узнала нью-свенборгскую достопримечательность. С растущим замешательством она углубилась в чтение текста. Уиллот, живший в долине Санта-Инес, но не в Нью-Свенборге, а в соседнем Солванге, прославился многочисленными книгами для подростков. Он умер на девятом десятке в 1982 году, оставив после себя пятьдесят два романа. Наибольший успех принесло писателю научно-фантастическое произведение о мальчике, который узнает, что привидения со старой мельницы на самом деле являются пришельцами из космоса, а на дне соседнего пруда десять тысяч лет покоится инопланетный звездолет.
– Нет, – сказал Джим в сердцах. – Бессмыслица какая-то.
Холли припомнила, как во сне в облике Лены Айренхарт поднялась по ступенькам лестницы и в комнате наверху обнаружила десятилетнего Джима. Мальчик стоял, прижимая кулаки к бокам, а увидев ее, бросился навстречу с криком: "Помоги, мне страшно, стены, стены!" На полу Холли заметила желтую свечу на голубом блюдце, но только сейчас вспомнила, что возле блюдца лежала книга в яркой суперобложке. В ней она сразу узнала "Черную мельницу".
– Бессмыслица, – повторил Джим. Он отвернулся от стенда и встревоженно посмотрел на качающиеся ветви деревьев.
Холли продолжила чтение и узнала, что двадцать пять лет назад, в год, когда в Нью-Свенборг приехал десятилетний Джим Айренхарт, в городе снимали "Черную мельницу". Основные съемки проходили на Нью-Свенборгской мельнице. Киношники даже выкопали мелкий, но внушительный пруд, а потом компания заплатила за то, чтобы скверу вернули прежний облик.
Даже дневной свет не мог рассеять мрачный сумрак, окутывавший угрюмые силуэты деревьев и кустов. Загнанно озираясь по сторонам, Джим сказал:
– Что-то должно случиться.
Холли не заметила ничего особенного в окружающем пейзаже и решила, что он хочет отвлечь се от стенда. Джим не поверил тому, что там написано, и теперь пытается перетянуть ее на свою сторону.
Очевидно, фильм потерпел полный провал. Холли о нем даже не слышала. Скорее всего известность картины никогда не выходила за границы Нью-Свенборга, да и там ее знали только потому, что книгу написал житель соседнего городка. В конце текста шли фамилии пяти наиболее важных членов съемочной группы. Среди первых четырех Холли узнала только своего любимца Эммета Уолша. Последним в списке оказалось имя молодого и никому тогда не известного Роберта Вона.
Холли подняла глаза на темную громаду мельницы.
– Что происходит? – Она посмотрела на серое гнетущее небо и перевела взгляд на фотографию книги Уиллота. – Кто мне скажет, что здесь происходит?
Вздрагивающим от ужаса голосом, в котором одновременно слышались нотки восторженного ожидания, Джим сказал:
– Он идет.
Холли проследила направление его взгляда и увидела, что в дальнем углу сквера зашевелилась земля и к месту, где они стоят, приближается, стремительно вырастая в размерах, страшный черный ком.
Она бросилась к Джиму и повисла у него на шее.
– Остановись!
– Он идет. – Джим посмотрел на нее невидящим взглядом.
– Это ты, ты, Джим!
– Нет.., не я… Враг. – Казалось, он разговаривает в трансе.
Холли оглянулась: неподалеку от них треснула и вздыбилась бетонная дорожка.
– Не надо, Джим!
В его взгляде, устремленном на приближающееся чудовище, она прочла страх и надежду, что смерть принесет ему избавление от страданий.
Одна из скамеек упала, и ее бесследно проглотила разверзшаяся в песке трещина.
До Врага осталось сорок футов, и это расстояние быстро сокращалось.
Холли схватила Джима за рубашку и изо всех сил тряхнула, стараясь привести в чувство.
– Я видела этот фильм в детстве. Как он назывался, а? Не "Нашествие марсиан"? Там еще открывались двери в песке и люди туда проваливались.
Она обернулась: тридцать футов.
– Значит, вот так мы и погибнем, да, Джим? Откроется дверь в песке, и мы туда провалимся. Совсем как в кошмаре десятилетнего мальчика?
Двадцать футов.
Джим дрожал, точно от холода. Казалось, он ее не слышит.
Она притянула его к себе и крикнула ему в лицо:
– Ты что, собираешься убить и себя, и меня, как Ларри Каконис? Устал бороться, струсил, да?
Десять футов.
Восемь.
– Джим!
Шесть.
Четыре.
Услышав под собой дьявольский скрежет клыков, Холли пустилась на последнее средство: она подняла каблук и с силой ударила Джима по голени. Он вскрикнул и присел от боли. Холли с ужасом уставилась на зашевелившийся под ногами дерн. Но крик Джима сковал зыбкую поверхность земли, и она так и не разверзлась.
Холли сделала несколько неверных шагов, стараясь не глядеть на развороченный дерн и страшные черные трещины.
Джим ошеломленно смотрел на нее и все повторял:
– Это не я. Не я. Не может быть, чтобы я.

 

***

 

Джим обессиленно откинулся на спинку сиденья.
Холли положила руки на руль и опустила на них голову.
Джим выглянул из окна: через весь сквер тянулся длинный след гигантского крота. По белой бетонной дорожке расползлись уродливые черные трещины. Посреди кучи песка лежала уцелевшая скамейка.
Невозможно поверить, что подземное чудовище всего лишь дьявольский плод его воображения. Он привык держать себя в руках, вел спартанский образ жизни, признавая только книги и работу. Никаких слабостей (если не считать удобной забывчивости, кисло подумал он). Труднее всего поверить в то, что единственная опасность, которой они подвергаются, кроется в нем самом и ему не справиться со злобным диким зверем, прячущимся в глубинах его собственного мозга.
Испытываемое им чувство выходило за рамки обычного страха. Лихорадочная дрожь прошла, но первозданный ужас стянул грудь с такой силой, что стало больно дышать.
– Это не я, – повторил он потухшим голосом.
– Ты, это был ты. – Если подумать, то он едва не отправил Холли на тот свет, однако она выглядела спокойной и в ее голосе слышались нотки нежности.
– Все еще веришь в свою теорию? Я имею в виду мое так называемое раздвоение личности.
– Да.
– Значит, это было мое злое начало?
– Да.
– Похоже на огромного дождевого червяка, – некстати съязвил Джим. Затем почувствовав, что сарказм не достиг своей цели, перешел в наступление:
– Помнишь свои слова о том, что Враг появляется, только когда я сплю? Тебе не кажется, что твоя теория лопается как мыльный пузырь? Ведь если Враг – я, а я в тот момент не спал, тогда почему ты обвиняешь меня в том, что случилось в "Садах Тиволи"?
– Новые правила игры. Твоим подсознанием овладевает отчаяние, и тебе все труднее сдерживать натиск Врага. Чем ближе истина, тем агрессивнее он становится. Ничего удивительного, он защищается из последних сил.
– Но если это был я, то почему мы не слышали ударов сердца?
– Стук всегда предназначался для пущего эффекта, как звон колокольчиков перед появлением Друга. – Она подняла голову от руля и посмотрела на Джима:
– Но сейчас ты очень спешил, я читала рассказ на стенде, а ты во что бы то ни стало хотел меня остановить. Должна заметить, ты превзошел самого себя.
Он посмотрел в окно, отыскивая взглядом стенд с информацией о "Черной мельнице".
Рука Холли легла ему на плечо.
– Когда умерли твои родители, ты был вне себя от горя, тебе нужно было отвлечься, найти какой-то выход. Таким выходом стали космические фантазии Артура Уиллота.
Ему не хотелось говорить об этом Холли, но в глубине души он чувствовал, что приближается к точке, из которой прошлое выглядит под другим углом зрения. Расплывчатые мистические очертания начинают приобретать определенную форму. Если избирательная потеря памяти, тщательный подбор ложных воспоминаний и даже раздвоение личности не признаки безумия, а, как говорит Холли, крючки, удерживающие его от падения в бездну, то что, если их отбросить? Неужели, узнав о прошлом и столкнувшись лицом к лицу с правдой, которая в детстве вынудила его обратиться к миру фантазий, он опять потеряет рассудок? Что еще скрывает его мозг?
– Знаешь, самое важное, что ты сумел остановить этого червяка прежде, чем он до нас добрался.
– Чертовски болит нога, – поморщился Джим.
– Ну и прекрасно, – улыбнулась Холли.
Она завела машину.
– Куда поедем?
– Как куда? Конечно, в библиотеку.

 

***

 

Они остановились возле маленького викторианского домика, в котором находилась городская библиотека.
Холли с удовлетворением отметила, что руки не трясутся, голос звучит ровно и по дороге от сквера машину не швыряло в разные стороны. Страх не исчез, дикий, первобытный, он затаился в глубине ее существа, и Холли знала: ей никуда не деться от этого чувства, разве только бросить все к чертям и уехать. Или еще более верный способ – умереть. Но она ни за что на свете не покажет Джиму, что боится. Ему труднее, чем ей. В конце концов, ведь это его жизнь обернулась коллажем из фальшивых картинок на тонкой папиросной бумаге. Он должен чувствовать в ней опору.
Когда они приблизились к крыльцу (Джим прихрамывал), Холли заметила, как он оглядывается по сторонам, точно ждет, что из земли вот-вот появится страшный червяк.
Не дай Бог, а то опять придется прибегнуть к крайнему средству, и он захромает на обе ноги. Впрочем, неизвестно, сработает ли ее уловка во второй раз.
В вестибюле им сразу попалась на глаза табличка с надписью: "Документальная литература" и стрелкой, указывающей в сторону лестницы на второй этаж.
Из вестибюля они проследовали в большой зал, в который выходили двери еще двух комнат, заполненных книжными полками. Слева от входа стояли столики для читателей и большой дубовый стол библиотекаря.
Библиотекарша, которую они увидели в зале, могла служить хорошей рекламой деревенского образа жизни: безупречный цвет лица, блестящие каштановые волосы, ясные карие глаза. На вид ей можно было дать не больше тридцати пяти, но скорее всего она была лет на двенадцать постарше.
Перед женщиной на столе стояла табличка:
"Элоиза Глинн".
Вчера, когда Холли собралась познакомиться с доброй миссис Глинн, о которой Джим рассказывал столько хорошего, он остановил ее, сказав, что библиотекарша наверняка на пенсии, так как, по его воспоминаниям, ей и раньше было "довольно много" лет. На самом же деле ясно, что в то время она только что закончила колледж и начала работать.
Однако предыдущие открытия отучили Холли чему-нибудь удивляться. Вчера Джим не хотел, чтобы она заходила в библиотеку, и не нашел ничего лучшего, как солгать. По его лицу видно, что он не слишком удивлен молодостью Элоизы Глинн. Он и вчера знал, что говорит не правду, хотя, возможно, не понимал, почему.
Миссис Глинн не узнала Джима. Наверное, его лицо не отпечаталось у нее в памяти, а скорее всего Джим действительно не появлялся в библиотеке с тех пор, как поступил в колледж.
Неудивительно, что она его забыла: все-таки прошло восемнадцать лет.
Энергичная жизнерадостная Элоиза Глинн напомнила Холли школьного тренера девчоночьей команды.
– Уиллот? – переспросила она в ответ на просьбу Холли. – Да у нас тут целая куча его романов! – Она прыжком вскочила со стула. – Сейчас покажу, где они стоят. – Обойдя вокруг стола, она упругой походкой направилась к двери дальней комнаты. – Он, Уиллот, из наших краев, да вы наверняка сами знаете. Умер год назад. Но больше половины из его книг все еще переиздаются.
Миссис Глинн остановилась перед разделом детской и юношеской литературы и широким взмахом руки указала на две длинные полки с книгами:
– Свет не видывал второго такого трудяги, как Арти Уиллот. Бобры и те со стыдом опускали головы, когда он проходил мимо.
Она заразительно улыбнулась Холли, и та улыбнулась в ответ.
– Мы ищем "Черную мельницу".
– Одна из его лучших книг. Не встречала мальчишки, которому бы она не понравилась. – Библиотекарша почти не глядя достала книгу с полки и протянула Холли. – Сыну берете?
– Да нет, сама хочу прочесть. Я увидела ее на стенде в "Садах Тиволи".
– Я хорошо помню эту книгу, но ей интересно самой посмотреть, – сказал Джим.
Холли и Джим вернулись в читальный зал и расположились за дальним столиком у стены. Они положили книгу посередине стола и, устроившись по обе стороны от нее, прочли две первые главы.
Время от времени Холли дотрагивалась до руки Джима, ласково касалась плеча, гладила ладонью его колено. Нужно приложить все силы, чтобы спасти Джима от гибели, прежде чем он узнает целительную правду и избавится от недуга. И любовь – ее единственное оружие в этой борьбе со злом. Она верила: любые выражения чувств – прикосновение, улыбка, взгляд – помогут удержать Джима от падения в бездну.
Роман читался на одном дыхании. Некоторые находки показались Холли настолько поразительными, что она прервала чтение и стала бегло проглядывать страницы, шепотом пересказывая Джиму самые интересные места.
Главного героя романа тоже звали Джим, но не Айренхарт, а Джемисон. Маленький Джим Джемисон жил на ферме, где возле глубокого пруда стояла старая мельница. Поговаривали, что на мельнице водится нечистая сила, но мальчик узнал, что таинственные привидения – это на самом деле пришельцы из космоса, а на дне пруда находится звездолет. Джим увидел его в мерцающем свете, который шел от стен мельницы. Контакт с инопланетянами удалось установить с помощью двух блокнотов с желтыми линованными страницами. На одном мальчик писал вопросы, на другом, словно по волшебству, появлялись ответы пришельца. Гость из космоса сообщил, что он – порождение чистой энергии и прибыл на Землю, чтобы "НАБЛЮДАТЬ, ИЗУЧАТЬ, ПОМОГАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ". Джиму он представился как "ДРУГ".
Заложив пальцем страницу, Холли быстро пролистала всю книгу до конца, желая узнать, не изменился ли характер общения Джима и Друга. Она скоро убедилась, что в "Черной мельнице" пришелец пользовался только блокнотом и на протяжении всего романа не произнес ни единого слова.
– Вот почему ты не верил, что твой пришелец заговорит, и не хотел отказываться от блокнотов.
Возражать было нечего. Джим точно онемел, изумленно уставившись на книгу. Его реакция вселила в Холли надежду. На кладбище он выглядел совершенно подавленным, и у нее даже закралось подозрение, что он не сумеет обратить себе на пользу свои феноменальные способности. А когда в сквере стала проваливаться земля, ей показалось: еще мгновение – хрупкая скорлупа его разума лопнет, и во все стороны брызнет ядовитый желток безумия. Но Джим выстоял, и, похоже, сейчас любопытство в нем берет верх над страхом.
Миссис Глинн ушла в соседнюю комнату. Ничто не нарушало тишину в читальном зале.
Холли снова углубилась в книгу и скоро наткнулась на сцену, в которой Джиму Джемисону становится известно, что пришелец живет "В ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ, БУДУЩЕМ", обладает способностью предугадывать события и хочет спасти обреченного на смерть человека.
– Ну и дела, – тихо сказал Джим. Внезапно в мозгу Холли вспыхнул огненный шар, библиотека исчезла и живший в ней страх стал единственной реальностью: Холли увидела, что ее, голую, распяли на мерзком подобии креста и из дырявых запястий и ступней течет струйками липкая кровь (невидимый голос шепчет: "Умри, умри, умри".) Она хочет закричать, но изо рта выползают черви, и Холли понимает, что уже мертва ("умри, умри, умри") и ее разложившиеся внутренности пожирают отвратительные гадины…
Чудовищная картина пропала так же внезапно, как и возникла. Открыв глаза, она снова очутилась в библиотеке.
– Холли? – На нее смотрели встревоженные глаза Джима.
А ведь это Джим послал ей страшное видение. Не тот Джим, который участливо склонился над ней сейчас, а зловещий ребенок-убийца, живущий у него в подсознании. Враг попытался использовать новое оружие.
– Ничего страшного. Все в порядке, – сказала она.
Однако дела обстояли не лучшим образом. Кошмар привел ее в смятение и оставил в душе отвратительный осадок.
Она с трудом заставила себя вновь взяться за книгу. Человек, которого предстояло спасти Джиму Джемисону, оказался кандидатом в президенты. Он должен был проезжать через родной город мальчика, где, по словам Друга, на него готовилось покушение. Пришелец хотел спасти кандидата в президенты, зная, что тот "СТАНЕТ ВЕЛИКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ДЕЯТЕЛЕМ И СПАСЕТ МИР ОТ СТРАШНОЙ ВОЙНЫ". Не желая обнаруживать свое присутствие. Друг решил действовать с помощью Джима Джемисона и помешать преступникам: "ТЫ ПРОДЛИШЬ ЕМУ ЛИНИЮ ЖИЗНИ, ДЖИМ".
Злой пришелец в романе не упоминался. Враг – воплощение ненависти Джима Айренхарта к самому себе. Понимая, какой опасности подвергается, Джим постарался спрятать эти чувства так глубоко, чтобы они никогда не вырвались из-под контроля.
В голове у Холли щелкнуло, словно включили внутренние радиопомехи, и на экране мозга вспыхнула новая картина: она лежит в гробу, мертвая, но почему-то чувствует, как черви грызут ее изнутри ("умри, умри, умри, умри"), ощущает зловонный запах собственного разлагающегося тела и на внутренней стороне крышки гроба как в зеркале видит отражение своего полусгнившего обезображенного лица. Она поднимает костлявые руки, колотит по сырым доскам и слышит, как звучат глухие удары и их эхо замирает в толще тяжелой плотной земли… Снова библиотека.
– Ради Бога, Холли, что с тобой?
– Ничего.
– Холли?
– Ничего. – Нельзя показывать Врагу, что она испугана.
Холли снова уткнулась в книгу.
В конце романа Джим Джемисон спас будущего президента, а Друг снова нырнул в пруд, напоследок приказав мальчику забыть о встрече с чужой цивилизацией: "ЗАПОМНИ МЕНЯ КАК СМУТНЫЙ СОН, КОТОРЫЙ ТЫ КОГДА-ТО ВИДЕЛ". Когда свет в стене погас навсегда, все записи в блокноте бесследно исчезли.
Холли захлопнула книгу.
Некоторое время они с Джимом сидели молча, глядя на яркую обложку "Черной мельницы".
Вокруг нее тысячи стран, эпох и народов, спрятанных под потрепанными обложками книг, словно яркий свет лампы, укрытый от глаз под тусклым старым абажуром. Холли почти физически чувствовала их напряженное ожидание. Стоит раскрыть любую из книг – и оживет целый мир ослепительных красок и острых запахов, зазвучат смех, рыдания, крики и шепот. Книги – хранилище снов.
– "Сны – двери", – сказала она Джиму. – Любая книга – тоже подобие сна. Сон Артура Уиллота о контакте с пришельцами стал для тебя выходом из тупика, помог забыть страшную мысль о том, что ты не сумел спасти родителей.
С того момента, как она показала Джиму блокнот с ответами Друга и он прочел слова: "ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ ХОЛЛИ. ОН УБЬЕТ ТЕБЯ ХОЛЛИ", лицо Джима покрывала смертельная бледность. Сейчас она заметила, что его кожа начала понемногу приобретать прежний оттенок.
В глазах все еще таилась ночная тень тревоги, но в мятущемся загнанном взгляде ей почудился слабый, едва заметный проблеск, заставивший ее поверить, что Джим сумеет принять правду такой, какая она есть.
Именно это и испугало Врага и заставило предпринять новые отчаянные попытки.
Миссис Глинн вернулась в зал и стала что-то писать за столом.
Понизив голос до еле слышного шепота, Холли спросила Джима:
– Почему ты обвинил себя в смерти родителей? Ведь они погибли в автокатастрофе. Откуда появилось такое непосильное чувство ответственности у десятилетнего ребенка?
Джим покачал головой:
– Не знаю.
Вспомнив разговор с Корбетом Хандалом, Холли положила руку на колено Джима и осторожно, но настойчиво сказала:
– Вспомни, малыш. Это случилось во время гастрольной поездки?
Он нахмурился, пытаясь вспомнить, и неуверенно произнес:
– Да… Во время гастрольной поездки.
– Ты ездил вместе с ними, так?
Он кивнул.
Вспомнив фотографию, изображавшую его мать в вечернем платье и Джима с отцом во фраках, Холли уверенно сказала:
– Ты участвовал в представлении. Она наблюдала на его лице неподдельное волнение: воспоминания, точно круги света в пруду, поднимались на поверхность сознания. Он шел к ней из мира вечной тьмы.
Холли и сама испытывала страшное волнение.
– Что ты делал во время сеанса? – задала она новый вопрос.
– Я был.., на сцене. Мама собирала у зрителей личные вещи. Отец подходил ко мне, и мы… Я притворялся, что по этим предметам рассказываю об их хозяевах то, чего я просто не мог знать.
– Притворялся?
Он растерянно заморгал.
– Может быть, и нет. Странно… Но я почти ничего не помню.
– Твое ясновидение не было трюком. Все происходило по-настоящему. Твои родители вообще решили заняться этим делом только потому, что открыли в тебе удивительные способности.
Пальцы Джима прикоснулись к обложке "Черной мельницы".
– Но…
– Что – но?
– Во всей этой истории есть столько неприятного…
– Само собой. Но я рада, что мы наконец приближаемся к разгадке.
На лице Джима снова появилась тень.
– Пойдем, Холли.
Не желая видеть, как он опять соскальзывает в пропасть черной меланхолии, Холли порывисто встала и, взяв книгу, направилась к столу библиотекаря.
Веселая миссис Глинн склонилась над большим листом ватмана. Перед ней россыпью лежали цветные карандаши и фломастеры. Библиотекарша рисовала симпатичных мальчишек и девчонок, одетых астронавтами, моряками, акробатами и путешественниками. Поверх листа тянулась сделанная карандашом и еще не раскрашенная надпись: "Ребята и приключения, добро пожаловать в библиотеку. Посторонним вход воспрещен".
– Замечательно, – искренне сказала Холли, указывая на красочный плакат. – Вы настоящая художница.
– Все какая-то отдушина, а то постоянно тянет в бар. – Лицо женщины озарилось улыбкой, которая сразу сказала Холли, почему дети в восторге от Элоизы Глинн.
– Мой жених столько о вас рассказывал. Прошло двадцать пять лет, вы, наверное, его не вспомните.
Миссис Глинн с любопытством посмотрела на Джима.
– Я – Джим Айренхарт, миссис Глинн, – не выдержал он.
– Ну конечно же, конечно, помню! – Она быстро поднялась со своего места и обняла Джима. Затем, отстранившись, обернулась к Холли:
– Значит, вы выходите замуж за нашего Джима? Я так за вас рада! С тех пор как я сюда пришла, много воды утекло и, хотя городок наш небольшой, не стану сочинять, что помню всех мальчишек, которые здесь побывали. Но Джима помню очень хорошо. Он был у нас особенный, не такой, как все.
Холли снова выслушала историю об увлечении Джима фантастикой, о том, каким тихим он был, когда впервые приехал в город, и как совершенно ушел в себя после внезапной смерти бабушки.
Холли сразу ухватилась за последнюю фразу.
– Видите ли, миссис Глинн, Джим привез меня сюда, чтобы показать ферму. Возможно, мы решим остаться, по крайней мере на какое-то время…
– Наш городок гораздо лучше, чем можно подумать, – убежденно сказала миссис Глинн. – Уверена, вам у нас понравится. Знаете что, давайте я вам выпишу читательские билеты! – Она села за стол и открыла ящик с чистыми бланками.
Видя, что библиотекарша достала два билета и приготовилась писать, Холли осторожно сказала:
– Понимаете, дело в том, что.., с этим местом связано столько тяжелых воспоминаний.., и прежде всего смерть Лены…
– Когда она умерла, мне было всего десять, может, около одиннадцати, и я как бы заставил себя забыть о том, что случилось. Так вышло, что я совсем не помню подробностей ее смерти. Может быть, вы сумели бы – Холли подумала, что, пожалуй, недооценила способности Джима и из него еще может выйти вполне приличный репортер.
– Ну, насчет подробностей я и сама мало что могу добавить. Думаю, одному Богу известно, что она делала ночью на старой мельнице. Твой дед говорил, Лена любила там отдыхать. Место тихое, прохладное, есть где повязать, подумать. В то время мельница еще не превратилась в такую развалину, как сегодня. Однако, конечно, странно, что она вздумала вязать в два часа ночи.
Слова библиотекарши полностью подтверждали предположения Холли: ее сон действительно проекция воспоминаний Джима. Она поежилась и, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота, сглотнула слюну. Элоиза Глинн не знает, что на мельнице Лена была не одна.
Там находился Джим.
Холли обернулась и поразилась происшедшей в нем перемене: лицо Джима превратилось в безжизненную маску. Его даже нельзя было назвать бледным, оно стало серым, как небо на улице.
Миссис Глинн попросила у Холли водительское удостоверение, чтобы заполнить карточку читателя, и та, сама не зная зачем, протянула ей права.
– Я думаю, именно книги помогли тебе пережить самое трудное время, Джим. Ты читал их запоем. Глотал одну за другой, точно таблетки от головной боли. – Она вернула Холли права и читательский билет. – Джим был удивительным ребенком. Он полностью погружался в мир фантазий, и вымысел становился для него реальностью.
Чистая правда, подумала Холли.
– Когда он впервые приехал в наш город и я услышала, что Джим никогда не учился в настоящей школе, то подумала: "Бедный ребенок! Чему его могли научить родители, если они только и делали, что ездили по свету да выступали в ночных клубах…" Холли вспомнила галерею фотографий в Лагуна-Нигель: Майами, Атлантик-Сити, Нью-Йорк, Лондон, Чикаго, Лас-Вегас…
– Но оказалось, дела гораздо лучше, чем я думала. Главное, они привили ему любовь к книгам, и потом это сослужило Джиму хорошую службу. – Библиотекарша повернулась к Джиму:
– Наверное, ты не захотел расспрашивать деда, потому что побоялся его расстроить, но, мне кажется, он крепче, чем ты думаешь, и знает о смерти Лены больше других.
– Что с вами, дорогая? – обратилась она к Холли.
Холли сознавала, что похожа на статую с голубым читательским билетом в руке, которая, подобно фигурам заколдованных людей из сказки, дожидается, когда ее разбудят. Однако она продолжала неподвижно стоять и молчала.
Джим выглядел не менее ошарашенным. Выходит, дед жив. Но где он?
– Ничего. Все в порядке, – наконец вымолвила Холли. – Просто я только сейчас сообразила, что уже довольно поздно.
Опять шорох, напоминающий звук радиопомех, и новая кошмарная сцена перед глазами: в луже крови на полу ее отрубленная голова и руки, обезображенное тело бьется и корчится в агонии. Ее рассекли на части, но она еще жива и дико кричит от боли…
Холли откашлялась и, перехватив любопытный взгляд миссис Глинн, повторила:
– Да, довольно поздно, а нам еще нужно к Генри. Мы с Джимом собирались заехать к нему пораньше, а сейчас уже десять часов. Это наша первая встреча, и я очень волнуюсь. – Она как будто не могла остановиться и болтала первое, что приходило в голову. – Мне так хочется поскорее его увидеть.
Если только он действительно не умер четыре года назад, как рассказывал Джим. В таком случае она берет свои последние слова обратно. Впрочем, миссис Глинн не похожа на медиума, который небрежно предлагает вызвать дух умершего для светской беседы.
– Генри – замечательный старик, – сказала библиотекарша. – Знаю, ему не хотелось уезжать с фермы, но с инсультом шутки плохи. Моя мать, упокой Господь ее душу, после инсульта не могла ни ходить, ни разговаривать, да еще ослепла на один глаз. И, что хуже всего, стала как бы не в себе, даже собственных детей путала. По крайней мере, у Генри с головой все в порядке, и я слышала, он там капитан команды инвалидов-колясочников.
– Да, – сказал Джим деревянным голосом, – я слышал то же самое.
– Хорошо, что ты поместил деда именно в "Светлый Приют", Джим. Чудесное место. А то знаешь, многие дома для престарелых – самые настоящие гадюшники.

 

***

 

Из телефонного справочника они узнали, что "Светлый Приют" находится на окраине Солванга, и, покрутившись по узким улочкам, выехали из города.
– Я помню, как у него случился инсульт, – нарушил молчание Джим. – Я приехал к нему в больницу, но он лежал в реанимации.., и мы так и не встретились… Я не видел его больше тринадцати лет.
Пораженный взгляд Холли заставил Джима покраснеть до корней волос.
– Ты тринадцать лет не приезжал к деду?
– Я не мог, потому что…
– Почему?
Джим долго смотрел на дорогу, затем поморщился и ответил:
– Не знаю. Была какая-то причина, но не могу вспомнить, какая именно. В любом случае я приехал к нему в больницу, куда Генри привезли после инсульта, и узнал о его смерти.
– Ты в этом уверен?
– Да.
– Ты помнишь, что видел его мертвым на больничной койке?
– Нет, – хмуро признался Джим.
– Помнишь, как врач сказал тебе, что он умер?
– Нет.
– Помнишь, как занимался похоронами?
– Нет.
– Тогда почему ты так уверен в его смерти? Джим погрузился в грустные размышления. Холли вела машину, удивляясь, насколько окружающий пейзаж напоминает районы Кентукки. Дорога петляла между пологими холмами, усеянными маленькими домиками, а вдоль обочины тянулись белые изгороди для скота. Сухие бурые окрестности Нью-Свенборга сменились яркой зеленью, но небо потемнело еще сильнее, и на горизонте сгустились иссиня-черные тучи.
Наконец Джим сказал:
– Я попытался что-нибудь вспомнить, но не смог. Сплошной туман в голове…
– Ты платишь за содержание Генри в "Светлом Приюте"?
– Нет.
– Ферма перешла к тебе по наследству?
– О каком наследстве ты говоришь? Ведь он жив!
– Тогда, может быть, опека?
С языка почти сорвался еще один отрицательный ответ, но Джим внезапно вспомнил комнату в здании суда, свидетельство врача и речь адвоката деда, подтверждающего, что Генри Айренхарт, находясь в здравом уме и полной памяти, передает своему внуку право распоряжаться принадлежащей ему собственностью.
– Боже мой, так оно и есть, – ответил Джим, потрясенный мыслью, что забыл события, случившиеся всего четыре года назад. Холли обогнала медленно ползущий грузовик и прибавила скорость. Джим путано поведал ей о том, что ему удалось вспомнить. – Как я мог? Как вышло, что я заново переписал прошлое, потому что правда меня не устраивала?
– Самозащита? – повторила Холли произнесенные ранее слова. Она снова пошла на обгон. – Могу поспорить, у тебя в памяти сохранилась масса воспоминаний о работе в школе, об учениках и учителях…
Холли не ошиблась. Стоило ему захотеть – и перед его мысленным взором проходили картины школьной жизни, такие четкие и живые, что казалось, он только вчера вышел из двери класса.
– ..та жизнь не таила в себе угрозы, была спокойной, осмысленной. Единственное, что ты стараешься забыть, спрятать в самые дальние закоулки памяти, – это воспоминания о смерти родителей и бабушки, о годах, проведенных в Нью-Свенборге. По этой же причине ты не хочешь помнить что-либо связанное с Генри Айренхартом.
Небо прижалось к земле.
Из-за туч вынырнула стая черных птиц. Теперь их стало больше, чем он видел на кладбище. Они летели вслед за машиной, точно мрачный эскорт, сопровождающий их в Солванг.
Джим вспомнил кошмарный сон, который ему привиделся перед поездкой в Портленд, где он спас Билли Дженкинса и встретил Холли: стая гигантских черных птиц кружилась над ним с пронзительным клекотом и неистовым хлопаньем крыльев, а он бежал, пытаясь спастись от кривых, острых, как скальпель, клювов.
– Самое худшее впереди, – сказал он Холли.
– Почему ты так решил?
– Не знаю.
– Хочешь сказать, что самое худшее нас ждет в "Светлом Приюте"?
В холодных волнах хмурого неба, распластав огромные крылья, парили черные птицы.
Сам не зная, что он имеет в виду, Джим ответил:
– Приближается что-то очень страшное.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий