Чужестранка. В 2 книгах. Книга 2. Битва за любовь

Глава 37 АББАТСТВО

 

Аббатство представляло собой огромное здание двенадцатого века, огороженное стеной, которая защищала его и от морских бурь, и от набегов сухопутных захватчиков. Теперь, в более мирные времена, ворота оставались открытыми, чтобы облегчить сообщение с близлежащей деревней, а маленькие каменные кельи крыла для гостей казались уютными оттого, что в них постелили ковры и поставили удобную мебель.
Я встала с мягкого кресла в отведенной мне комнате, несколько смущенная тем, что не знаю, как приветствовать настоятеля. Надо ли опуститься на колени и поцеловать перстень у него на пальце, или так поступают лишь по отношению к папам? Я ограничилась почтительным реверансом.
Свои удлиненные кошачьи глаза Джейми, безусловно, унаследовал от Фрэзеров. А также и внушительную нижнюю челюсть, но та, на которую я смотрела в настоящий момент, была обрамлена черной бородой. У аббата Александра был такой же широкий рот, как у его племянника, но улыбался он, судя по всему, значительно реже. Меня он приветствовал с приятной и теплой улыбкой, однако голубые удлиненные глаза оставались холодными и серьезными. Ростом он был гораздо ниже Джейми, примерно с меня, причем приземистый. Носил платье священника, но двигался как воин. Я решила, чтов свое время он выступал в обеих ипостасях.
— Добро пожаловать, ma niece, — произнес он, наклонив голову.
Я была несколько удивлена этим обращением, но поклонилась и проговорила с искренним чувством:
— Благодарю вас за гостеприимство. Вы… вы уже видели Джейми?
Монахи унесли Джейми помыть, а я решила, что мне лучше не присутствовать при этом.
— Да, — кивнув, ответил аббат, — я его видел и послал брата Амброза перевязать ему раны. — В его правильной английской речи ощущался легкий шотландский акцент. Должно быть, уловив сомнение у меня на лице, он добавил суховато: — Не беспокойтесь, мадам, брат Амброз весьма в этом опытен. — Он смотрел на меня откровенно оценивающим взглядом. — Мурта говорил, что вы сами хорошо подготовленный врач.
— Да, это так, — коротко и ясно заявила я.
— Я вижу, вы не грешите ложной скромностью, — заметил он — уже с настоящей, открытой улыбкой.
— У меня есть другие грехи, — также с улыбкой ответила я.
— Как и у всех нас, — сказал он. — Брат Амброз, я уверен, охотно станет сотрудничать с вами.
— Мурта рассказывал вам, что произошло? — нерешительно спросила я.
Губы большого рта крепко сжались, прежде чем он ответил:
— Да, рассказывал. То, что ему стало известно, во всяком случае.
Он умолк, как бы ожидая, что я стану рассказывать сама, но я молчала. Ясно было, что он хотел бы задать вопросы, но не имел желания принуждать меня к дальнейшему разговору. Поднял руку и благословил меня.
— Добро пожаловать, — повторил он. — Я пошлю брата-келаря к вам с едой. — Он еще раз окинул меня внимательным взглядом. — И с умывальными принадлежностями.
На прощание он осенил меня крестом, повернулся, так что взметнулась с легким шорохом его коричневая ряса, и ушел.
Только теперь осознав, насколько устала, я присела на постель, вяло размышляя, хватит ли меня на то, чтобы умыться и поесть. Я все еще размышляла над этим, когда голова моя опустилась на подушку.

 

Во сне меня мучил кошмар. Джейми находился по ту сторону глухой и толстой каменной стены. Я слышала его крики, снова и снова, но не могла до него добраться. В отчаянии я бросилась на эту стену, однако руки мои погрузились в нее, как в воду. Я пробудилась с криком боли и сжала одной рукой другую, сильно ушибленную о реальную — и весьма твердую — стену возле моей узкой кровати. Я начала раскачиваться взад и вперед, стиснув мозжащую конечность коленями, но тут вдруг осознала, что крики-то продолжаются и наяву.
Они прекратились, когда я выбежала в коридор. Дрожащий свет из открытой двери комнаты Джейми падал на плиты пола в коридоре. Какой-то незнакомый мне монах находился рядом с Джейми и крепко держал его. Пятна свежей крови проступили сквозь бинты на спине у Джейми, а плечи у него тряслись, словно от холода.
— У него был кошмар, — пояснил монах, заметив меня в дверях.
Он передал мне Джейми с рук на руки, а сам пошел к столику за чистым полотном и кувшином с водой.
Джейми все еще дрожал, по лицу у него стекал пот. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, хриплое, затрудненное. Монах сел рядом со мной и принялся бережно отирать лицо Джейми, убрав намокшие пряди волос с висков.
— Вы, должно быть, его жена, — сказал монах. — Сейчас ему станет лучше.
Дрожь начала униматься минуты через две, и Джейми со вздохом открыл глаза.
— Я в порядке, — сказал он. — Я в полном порядке, Клэр, только, ради Бога, избавь меня от этой вони!
Только теперь я почувствовала запах, которым полна была комната, — легкий, пряный, цветочный аромат, такой обычный, что я о нем просто не подумала. Лаванда. Ею пахнут мыло и туалетная вода. В последний раз я ощущала этот запах в подземелье Уэнтуортской тюрьмы, он исходил от белья или от тела капитана Джонатана Рэндолла.
Здесь источником аромата был небольшой металлический сосуд, наполненный благовонным маслом и подвешенный к украшенному орнаментом из роз железному кронштейну прямо над пламенем свечи. Запах должен был принести успокоение, но вышло все как раз наоборот. Монах поднес Джейми чашку с водой, он напился и задышал спокойнее, легче, сидел самостоятельно, без поддержки. Я кивнула францисканцу, чтобы он выполнил требование больного, и тот немедленно завернул горячий сосуд с маслом в полотенце и унес в коридор. Джейми вздохнул с облегчением, но тут же поморщился от боли в сломанных ребрах.
— Ты потревожил во сне спину, — сказала я, слегка поворачивая его и осматривая бинты. — Но не слишком.
— Я знаю. Должно быть, перевернулся на спину во сне.
Свернутое и подложенное под бок одеяло должно было удерживать Джейми в определенном положении. Оно упало на пол; я подняла его и пристроила на место.
— Поэтому мне и приснился кошмар. Снилось, что меня бьют плетью. — Джейми вздрогнул, выпил немного воды и отдал мне чашку. — Мне бы чего-нибудь покрепче, если можно раздобыть.
Словно по наитию наш помощник вошел в комнату с кувшином вина. В другой руке он держал кувшинчик совсем маленький — с маковым настоем.
— Алкоголь или опиум? — с улыбкой спросил он у Джейми. — Можете избрать любой из напитков забвения.
— Я предпочел бы вино, если позволите. Достаточно с меня грез в эту ночь, — кривовато улыбнувшись, отвечал Джейми.
Он пил вино медленно, а францисканец тем временем помогал мне сменить испачканные кровью бинты, смазывая раны мазью календулы. Он собрался уходить не прежде, чем Джейми был подготовлен ко сну, укрыт одеялом и устроен удобно. Проходя мимо Джейми, он осенил его крестом и произнес:
— Доброго отдыха.
— Спасибо, отец мой, — вяло отозвался Джейми, уже полусонный.
Убедившись, что не понадоблюсь теперь Джейми до утра, я тоже собралась уходить, легонько дотронулась до его плеча и последовала за монахом в коридор.
— Благодарю вас, — сказала я. — Я очень признательна вам за помощь.
Монах грациозно повел рукой, как бы отклоняя мою благодарность.
— Я рад, что мог быть вам полезен, — сказал он, и Я заметила, что по-английски он говорит отлично, но с небольшим французским акцентом. — Я проходил по крылу для гостей к часовне Святого Жиля и услыхал крики.
Я поморщилась при воспоминании об этих криках, таких хриплых и ужасных, и понадеялась в душе, что больше не услышу их. Взглянув на окно в конце прохода, я не заметила никаких признаков рассвета.
— В часовню? — спросила я с удивлением. — А я считала, что утреню служат в главном храме. Но и для утрени еще рано, как мне кажется.
Францисканец улыбнулся. Он был еще молод, едва за тридцать, но в блестящих каштановых волосах пробивалась седина. На макушке аккуратная тонзура, аккуратно подстрижена и каштановая борода.
— Да, для утрени рановато, — ответил он, — но я направляюсь в часовню, ибо пришел мой черед продолжить вечное бдение у Святого Причастия.
Он заглянул в комнату Джейми, где часы-свеча показывали половину третьего.
— Я сильно запаздываю, — сказал он. — Брат Бартоломе уже борется со сном, ему пора в постель.
Он поднял руку, поспешно благословил меня, повернулся на каблуках своих сандалий и исчез за дверью в конце коридора, прежде чем я собралась спросить, как его имя.
Войдя в комнату, я проверила, как дела у Джейми. Он снова уснул, дышал легко, между бровями набежала едва заметная складка.

 

Утром я чувствовала себя гораздо лучше, но у Джейми после беспокойной ночи запали глаза, к тому же его тошнило. Он категорически отказался от горячего укрепляющего напитка из вина, яиц и сахара, а также и от супа и прямо-таки ополчился на меня, когда я хотела проверить повязки на сломанной руке.
— Ради Бога, Клэр, оставь меня в покое! Я не хочу, чтобы меня опять ковыряли!
Он отодвинул руку и явно разозлился. Я молча отошла в сторону и принялась разбирать баночки и пакетики с лекарствами на маленьком столике: вот мазь из календулы, а вот успокаивающий маковый настой, отдельно кора ивы, вишневая кора и ромашка — для приготовления целебных чаев, чеснок и тысячелистник для дезинфекции и так далее, все по порядку.
— Клэр!
Я обернулась на оклик Джейми; он сидел на постели и смотрел на меня с виноватой улыбкой.
— Прости, Саксоночка! У меня схватило живот, поэтому я в скверном настроении с утра. Но я не должен был грубить тебе. Ты простишь меня?
Я подошла к нему и легонько приобняла за плечи.
— Прощать нечего, это мелочи. Но что ты имеешь в виду, когда говоришь, что у тебя схватило живот?
Уже не впервые я отмечала про себя, что личная близость и романтика — далеко не синонимы. Джейми поморщился, прижав здоровую руку к животу.
— Я имею в виду попросить тебя оставить меня ненадолго наедине с самим собой. Не возражаешь?
Я, разумеется, немедленно выполнила его просьбу и отправилась позавтракать. Возвращаясь спустя некоторое время из трапезной, я заметила изящную фигуру в черной рясе францисканца, пересекающую двор по направлению к монастырской аркаде. Я поспешила монаху навстречу.
— Отец! — окликнула его я, и он, остановившись, улыбнулся мне.
— Доброе утро, мадам Фрэзер! — поздоровался он. — Как чувствует себя ваш муж нынче утром?
— Лучше, — ответила я, надеясь, что слова мои соответствуют действительности. — Я хотела бы поблагодарить вас за помощь прошедшей ночью, но вы удалились так поспешно, что я даже имени вашего не узнала.
Светло-карие глаза сверкнули, когда он поклонился мне, приложив руку к сердцу.
— Франсуа Ансельм Мерикер д'Арманьяк, мадам, — назвал он себя. — Так меня назвали при рождении. Теперь же я отец Ансельм.
— Я не хочу отнимать у вас время, — сказала я. — Мне просто очень хотелось поблагодарить вас.
— Вы не задержали меня, мадам. Я повинен в грехе лени, никак не соберусь приняться за работу.
— А что у вас за работа? — полюбопытствовала я.
Этот человек был явно временным обитателем монастыря, его черная францисканская ряса резко выделялась на фоне коричневых бенедиктинских. Прислуживающий нам брат Полидор уже говорил мне, что в монастыре несколько таких вот приезжих, главным образом ученых, желающих поработать в прославленной монастырской библиотеке. Одним из таких оказался и отец Ансельм, он провел здесь уже несколько месяцев, занимаясь переводом трудов Геродота.
— Вы видели библиотеку? — спросил он. Я отрицательно покачала головой.
— Так идемте, — предложил он. — Она производит сильное впечатление, и я уверен, что ваш дядя настоятель не стал бы возражать против вашего посещения.
Мне, с одной стороны, интересно было увидеть библиотеку, а с другой — не очень-то хотелось возвращаться к изоляции в крыле для гостей, поэтому я последовала за монахом без колебаний.
Библиотека была великолепная, с высоким потолком и стройными готическими колоннами, разделяющими крышу на множество отсеков. Узкие окна заполняли простенки между колоннами, и в библиотеке было много света. Большинство окон застеклено было обычным стеклом, но некоторые представляли собой витражи на темы библейских притч. Ступая на цыпочках, чтобы не беспокоить согнувшихся над книгами монахов, я задержалась у восхитительного витража, изображающего бегство в Египет.
На некоторых полках книги были установлены в обычном порядке — рядами одна за одной, на других же книги не стояли, а лежали, чтобы лучше сохранялись драгоценные переплеты; был здесь и застекленный шкаф, содержавший пергаментные свитки. В библиотеке ощущалась атмосфера некоей торжествующей гармонии, словно бы каждая из бережно хранимых книг беззвучно пела свою мелодию под крышками переплета. Я покинула помещение библиотеки в умиротворенном настроении, и мы с отцом Ансельмом не спеша пошли через главный двор. Я снова попыталась поблагодарить его за помощь предыдущей ночью, но он только пожал плечами в ответ на мои слова.
— Не думайте больше об этом, дитя мое. Надеюсь, вашему мужу сегодня лучше?
— Я тоже надеюсь на это, — коротко ответила я и спросила: — А что такое вечное бдение? Вы говорили, что участвовали в нем ночью.
— Разве вы не католичка? — удивился он. — Ах, я забыл, вы же англичанка. И, вероятно, протестантка?
— Собственно говоря, я ни то, ни другое, если иметь в виду смысл веры, — сказала я. — Формально я католичка.
— Формально? — Гладкие брови взлетели высоко на лоб в изумлении.
Я помолчала — из осторожности, припомнив опыт общения с отцом Бэйном, но, кажется, этот монах не собирался в ужасе осенять меня крестным знамением.
— Ну, как бы вам сказать, — начала я и наклонилась, чтобы выдернуть сорняк, проросший между двумя каменными плитами двора. — Я была крещена в католическую веру. Но мои родители умерли, когда мне исполнилось всего пять лет, и после этого я жила у дяди Лэмберта, а он… — Тут я запнулась, припомнив жадное стремление дяди к научным исследованиям и его безразличие к любой религии как системе верований — для него религиозные культы оставались лишь признаками классификации культур. — По правде говоря, в вопросах веры он был всем и ничем. Он знал все верования, но не верил ни в одного из богов. Я не получила религиозного воспитания. Мой первый муж был католиком, однако не слишком ревностным. Меня, скорее всего, следует рассматривать как язычницу.
Я опасливо поглядела на отца Ансельма, но он, вместо того чтобы возмутиться, добродушно рассмеялся.
— Всем и ничем, — произнес он, явно смакуя это выражение. — Мне это нравится. Но для вас, боюсь, оно не подходит. Как член Святой Матери Церкви вы навсегда остаетесь ее чадом. Как бы мало вы ни знали о вере, вы такая же католичка, как наш Святой Отец Папа.
Он возвел глаза к небу. Оно было пасмурным, но листья на кустах ольшаника были недвижимы.
— Ветер утих. Я собирался совершить небольшую прогулку, чтобы прояснить голову на свежем воздухе. Почему бы вам не составить мне компанию? Вы нуждаетесь и в свежем воздухе, и в движении, а для меня таким образом представился бы случай преподать вам духовное наставление и объяснить вам обряд вечного бдения.
— Одним выстрелом двух зайцев? — без особого энтузиазма заметила я, однако перспектива прогулки, если не религиозного просвещения, показалась мне вполне привлекательной, и я сходила за плащом.
Молитвенно опустив голову, отец Ансельм провел меня мимо сумрачно-тихого входа в часовню, а потом по аркаде в сад. Здесь наша беседа уже не могла отвлечь и обеспокоить монахов в часовне, и он заговорил:
— Идея сама по себе проста. Припомните Библию, вспомните, как в Гефсиманском саду Господь Наш ждал ночью суда, а потом и распятия, и друзья Его, которые были там с ним, заснули.
— Да, я помню, — отозвалась я. — «И приходит к ученикам, и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?»
— Вот-вот, мадам, — подтвердил он. — Очень просто. Мы бдим поочередно всю ночь, и Святое Причастие никогда не остается покинутым.
— И не трудно вам подниматься ночью? — полюбопытствовала я. — Или вы бодрствуете каждую ночь?
Он наклонил голову; легкий ветерок играл блестящими каштановыми волосами, тонзуру уже следовало побрить, она покрылась легким, мягким, словно мох, пушком.
— Каждый из бдеющих выбирает тот час, который наиболее ему подходит. Для меня это два часа утра. — Он пристально поглядел на меня, как бы стараясь угадать мою реакцию на его слова. — Для меня в этот момент… время как бы останавливается. Все жизненные соки человеческого тела: кровь, желчь, испарина — все это вдруг сочетается в некоей гармонии. — Он улыбнулся, показав чуть кривые зубы — единственный недостаток в его во всех других отношениях совершенной наружности. — Или замирает в единении. Я нередко думал, не равен ли этот момент моменту рождения или смерти, как я считаю, определенному каждому человеку по-особому. Каждому мужчине… и женщине, разумеется, тоже, — добавил он, любезно наклонив голову в мою сторону. — Именно на этом изломе времени, — продолжал он, — абсолютно все кажется возможным. Вы можете заглянуть за пределы вашей жизни и убедиться, что они в действительности не более чем ничто. Когда время останавливается, вы осознаете, что в состоянии предпринять любое действие, завершить его и вернуться к себе, найдя мир неизменившимся: все осталось таким же, как было. И вы постигаете… — Он примолк, затем окончил: — Вы постигаете, что все возможно, однако нет ничего необходимого.
— Но… вы и в самом деле что-то совершаете при этом? — спросила я. — Молитесь, я имею в виду?
— Я? Ну… я сижу и смотрю на Него. — Широкая улыбка красиво тронула изогнутые губы. — А Он — на меня.

 

Джейми сидел на постели, когда я вошла в комнату; он попробовал пройти по коридору, опираясь на мое плечо. От этого усилия он скоро побледнел и покрылся потом, поспешил лечь и не возражал, когда я укрыла его одеялом.
Я предложила ему немного супа и молока, но он только головой помотал.
— Саксоночка, у меня нет аппетита. Боюсь, если я что-нибудь проглочу, меня снова начнет тошнить.
Я не настаивала и молча убрала суп.
Во время обеда я проявила большую настойчивость и уговорила его проглотить несколько ложек супа. К сожалению, он не удержал в желудке даже такого малого количества.
— Прости, Саксоночка, — сказал он, — я такой отвратительный.
— Это пустяки, Джейми, и никакой ты не отвратительный. — Я выставила таз за дверь и села рядом с Джейми, откинув назад волосы, упавшие ему на глаза.
— He принимай этого близко к сердцу. Твой желудок все еще воспален после морской болезни. Видно, я чересчур тороплюсь непременно накормить тебя. Не обращай внимания и поправляйся.
— Поправлюсь. — Он прикрыл глаза и вздохнул. — Чем ты сегодня занималась?
Он был явно неспокоен и чувствовал себя скверно, но немного повеселел, когда я рассказала ему о том, что успела узнать за день: о библиотеке, о часовне, о винном прессе и под конец — об участке лекарственных трав, где я наконец-то познакомилась со знаменитым братом Амброзом.
— Он просто удивителен, — с восторгом говорила я. — Господи, я совсем забыла, что ты его знаешь!
Брат Амброз был очень высокого роста, даже выше Джейми, худой, как скелет, с длинным, обвислым, словно у бассета, лицом. Все десять длинных и тощих пальцев на руках отдавали зеленью.
— Он может вырастить все что угодно, — продолжала я. — У него там есть все обычные травы, а теплица такая крошечная, что он не может выпрямиться в ней во весь рост. Там у него большей частью растения, которые не растут в этих краях, и, по-моему, есть такие, которые вообще больше нигде не растут, не говоря уже о пряностях и наркотиках.
Упоминание о наркотиках вернуло меня к событиям прошедшей ночи, и я подошла к окну. Зимние сумерки спускались рано, и за окном стало уже совсем темно, фонари, с которыми монахи работали в конюшне и во дворе, раскачивались у них в руках, когда они переходили с места на место.
— Уже стемнело. Ты считаешь, что можешь уснуть сам? У брата Амброза есть лекарства, которые помогли бы тебе.
Усталость затуманивала ему глаза, но он покачал головой:
— Нет, Саксоночка. Я ничего не хочу. Если я усну… нет, пожалуй, я почитаю немного.
Ансельм принес ему несколько книг по философии и истории, и Джейми протянул руку за книгой Тацита, лежавшей среди прочих на столе.
— Тебе необходимо спать, Джейми, — как можно мягче сказала я.
Он открыл книгу, оперся на подушку, но продолжал смотреть поверх книги на стену, крепко прикусив зубами нижнюю губу.
— Джейми, я останусь с тобой на ночь, — предложила я. — Постелю тюфяк на полу.
— Нет.
Как ни был он слаб, упрямство сохранилось в нем со всей обычной силой.
— Мне лучше побыть одному. И спать мне совсем не хочется. Ты иди поужинай, Саксоночка. Ну а я… просто почитаю.
Он наклонился к книге. С минуту я с чувством полной беспомощности наблюдала за ним, потом сделала так, как он хотел: ушла и оставила его одного.

 

Состояние Джейми все больше и больше беспокоило меня. Рвота у него продолжалась; он почти ничего не ел, а то, что все-таки попадало ему в желудок, редко там удерживалось. Он бледнел и делался все более апатичным, утратив всякий интерес к чему бы то ни было. Большую часть дня спал, потому что почти не спал ночью. Он боялся ночных кошмаров, но не позволял мне оставаться ночью с ним под тем предлогом, что его бессонница нарушит и мой отдых.
Я не хотела оказывать на него давление, даже если бы он это допустил, и проводила значительную часть времени либо в хранилище сухих трав у брата Амброза, либо в прогулках по монастырю, во время которых мне часто приходилось беседовать с отцом Ансельмом. Он пользовался возможностью наставлять меня в вопросах веры и тактично обучал основам католицизма, хотя я то и дело повторяла ему, что я по натуре атеистка. Он толковал мне о воспарении духом, а я спорила:
— Не понимаю, как я могу достичь этого. Воспарение духа или есть, или его нет. Я хочу сказать… — Тут я запнулась, выбирая выражения, которые не прозвучали бы слишком прямолинейно и грубо. — Я хочу сказать, что для вас предмет на алтаре в часовне — это тело Господне, а для меня это маленький кусочек хлеба, пусть даже и в самом прекрасном и великолепном вместилище.
Отец Ансельм нетерпеливо вздохнул и выпрямился, разогнув спину.
— Я заметил, что, когда я прохожу ночью в часовню, ваш муж обычно не спит. У него нарушился сон. Соответственно и у вас тоже. Поскольку вы не спите, я приглашаю вас пойти сегодня со мной… Побудьте со мной в часовне всего час.
— Зачем? — Я сощурила глаза.
— А почему бы и нет? — пожал плечами он.

 

Мне не составило труда подняться для встречи с отцом Ансельмом, так как я не спала. Не спал и Джейми. Когда бы я ни выглянула в коридор, я видела на полу полоску света, падавшую из полуоткрытой двери комнаты Джейми, и слышала слабый шелест переворачиваемых страниц, а иногда и негромкой стон, когда сам Джейми менял положение тела.
В монастыре было тихо — так же, как бывает по ночам во всех больших населенных зданиях: быстрый пульс дневной деятельности замедлился, но сердцебиение продолжалось, пусть медленнее и тише, но не прекращалось ни на секунду. Всегда кто-то не спит, кто-то проходит по коридорам, наблюдая и поддерживая живой ритм жизни. И вот настал мой черед выйти на дежурство.
В часовне царил полумрак, разгоняемый только светом красной лампады и нескольких белых тонких свечей; в неподвижном воздухе языки пламени не колебались, бросая слабые отсветы на темные раки святых.
Я прошла по короткому центральному нефу следом за отцом Ансельмом и преклонила колени по его примеру. Впереди виднелась коленопреклоненная фигура брата Бартоломе, который не обернулся на звук наших шагов и продолжал молиться, опустив голову.
Великая святыня — скромный кусочек хлеба — хранилась в огромной сияющей золотом дароносице, имевшей в поперечнике не меньше фута. Чувствуя себя немного неловко, я заняла место, указанное мне отцом Ансельмом. Позади меня слабо скрипнул стул, занятый отцом Ансельмом.
— Но что я должна делать? — спросила я у него тихонько из почтения к тишине этой ночи в часовне.
— Ничего ma chere, — ответил он. — Просто будьте здесь.
И я сидела, слушая собственное дыхание и те звуки, которые различимы лишь в тишине, в обычное время заглушаемые более громкими. Глухое оседание каменной кладки, потрескивание дерева и крохотных язычков пламени неугасимых свечей. Еле слышный бег какого-то неведомого маленького создания, пробегавшего из своего укрытия в дом величия.
Это было воистину место успокоения, я в душе благодарила Ансельма. Вопреки моей собственной усталости и тревоге о Джейми я постепенно расслабилась, напряжение рассудка тоже ослабело — как пружина в незаведенных часах. Как ни странно, спать мне при этом не хотелось, несмотря на поздний час и тяготы последних дней и недель. В конце концов, думалось мне, что такое дни и недели перед лицом вечности?
Красная лампада горела ровно, свет ее отражался на золоте дароносицы. Огоньки белых свечей перед статуями Святого Жиля и Богоматери иногда вспыхивали ярче и трепетали, но красная лампада горела так ясно и безмятежно, словно никакая невидимая струя воздуха не смела коснуться ее пламени.
Но если здесь присутствовала вечность или просто идея вечности, то, вероятно, Ансельм прав: все возможно. И все — любовь? Я задумалась. Когда-то я любила Фрэнка — я продолжала его любить. И я любила Джейми — больше собственной жизни. Ограниченная пределами времени и плоти, я не могла удержать обоих. А в потустороннем мире? Есть ли там место, где времени больше не существует, илионо останавливается? Ансельм считает так. Место, где все возможно. И ничто не нужно.
Существует ли там любовь? За пределами границ плоти и времени возможна ли любовь? Необходима ли она?
Я не ощущала движения времени и была очень удивлена внезапным появлением отца Ансельма, вышедшего из маленькой двери возле алтаря. Но ведь он сидел позади меня? Я оглянулась и увидела незнакомого мне молодого монаха, преклонившего колени у входа. Ансельм склонился очень низко у алтаря, потом подошел ко мне и кивнул на дверь.
— Вы уходили? — спросила я, когда мы покинули часовню. — А я считала, что вы не можете покинуть Святое Причастие.
— Но я и не покидал, ma chere. Вы были там.
Я удержалась от желания поспорить. В конце концов, не существует официальной ипостаси бдящего у алтаря. Нужно всего лишь быть человечным, а я, надеюсь, пока что сохранила такое качество, хотя порой и забывала о нем.
У Джейми свеча еще горела, когда я проходила мимо его двери, и страницы шелестели. Я остановилась бы, но Ансельм увлек меня за собой и довел до моей комнаты. Я остановилась возле двери, чтобы пожелать ему спокойной ночи и поблагодарить за то, что он взял меня с собой в часовню.
— Это было… отдохновенно, — попыталась я найти верное слово.
Он кивнул, глядя на меня.
— Да, мадам. Так оно и есть. Я сказал вам, что Святое Причастие не оставалось в одиночестве, когда я уходил, потому что вы были там. А вы, ma cheге? Были вы в одиночестве?
Я помолчала, прежде чем ответить ему:
— Нет, не была.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий