Чужестранка. В 2 книгах. Книга 2. Битва за любовь

Глава 25 НЕ ОСТАВЛЯЙ ВЕДЬМУ В ЖИВЫХ

 

 

Обтянутые коричневой тканью плечи отодвинулись в сторону, и передо мной возникла тьма. Грубым толчком меня вынудили переступить нечто вроде порога, я больно ударилась локтем о дерево, отчего у меня сразу онемела рука, и во весь рост упала в черное зловоние, в котором кишели, извиваясь, невидимые существа. Я вскрикнула и заметалась, пытаясь избавиться от царапающих прикосновений крошечных лапок и от какой-то более крупной твари, которая, визжа, сильно стукнулась о мое бедро.
Мне это удалось, когда я откатилась в сторону, но через фут или два я уткнулась в земляную стену, с которой мне на голову каскадом посыпались комья грязи. Я прижалась к стене как можно теснее и постаралась успокоить бурное дыхание, почувствовав, что кроме меня в вонючей яме находится кто-то еще — большой, дышащий хрипло, но безмолвный. Может, свинья?
— Кто здесь? — раздался в адской тьме испуганный, но вызывающе громкий голос. — Клэр, это ты?
— Джейли? — выдохнула я и устремилась на голос, почти сразу нащупав ее руки, протянутые ко мне.
Мы крепко ухватились друг за друга и некоторое время раскачивались из стороны в сторону в темноте.
— Есть тут кто-нибудь кроме нас? — спросила я, оглядываясь.
Но, даже привыкнув к тьме, почти ничего нельзя было разглядеть. Слабые полоски света пробивались откуда-то сверху, но внизу царил мрак; я почти не различала лица Джейли, хотя оно находилось на одном уровне с моим и на расстоянии всего в несколько дюймов. Она неуверенно засмеялась.
— Мыши, по-моему, и еще какие-то гады. И вонь, от которой даже хорек задохнется.
— Вонь я заметила. Где, во имя Господа, мы находимся?
— В яме для воров. Посторонись!
Сверху донесся скрежет, в яму ворвался поток света. Я прижалась к стене как раз вовремя, чтобы уклониться от посыпавшейся из небольшого отверстия в крыше нашей тюрьмы мокрой грязи. Вслед за этим дождем послышался какой-то шлепок. Джейли наклонилась и подняла с земли то, что упало. Верхнее отверстие оставалось открытым, и я увидела, что она держит небольшой ломоть хлеба, черствый и перепачканный. Джейли обтерла его подолом платья.
— Обед, — сказала она. — Ты голодна?
Отверстие не закрывалось; бывало, что кто-то из проходящих мимо швырял в него чем-нибудь. В него проникали дождь и пронизывающий ветер. В яме было сыро, холодно, мерзко. Вполне подходящее обиталище для преступников. Воров, богоотступников, бродяг; прелюбодеев… и подозреваемых в колдовстве.
Джейли и я жались друг к другу у стены, не слишком много разговаривая. Мало о чем было говорить, и ничем нельзя себе помочь, разве только набраться терпения.
Верхнее отверстие постепенно темнело; наконец наступила ночь, и все погрузилось во мрак.

 

— Как ты полагаешь, долго они намерены держать нас здесь?
Джейли подвинулась, вытянула ноги, и продолговатое пятно утреннего света упало на подол ее полосатого платья. Первоначально ярко-розовое с белым, теперь оно стало явно непригодным для носки.
— Не слишком долго, — ответила она. — Они ждут членов церковного суда. Артур в прошлом месяце получил письмо, извещавшее об их приезде. Там говорилось о второй неделе октября. Значит, вот-вот явятся.
Она потерла руки, чтобы согреть их, потом положила на колени, на маленький квадратик солнечного света.
— Расскажи мне об этих судьях, — попросила я. — Расскажи в точности, как все будет происходить.
— В точности я не знаю. Никогда не видела суда над ведьмами, хотя, конечно, слышала о таких судах. — Она немного подумала. — Ждали-то их не для суда над ведьмами, они должны были уладить один земельный спор. Поэтому с ними не будет палача, который колет ведьм.
— Кого?
— Палача. Ведьмы не чувствуют боли, — объяснила Джейли. — И у них не течет кровь, когда им наносят уколы.
Ах вот что! Укалыватель, вооруженный разными булавками, ланцетами и другими острыми инструментами, должен был производить подобные испытания. Мне смутно помнилось, что я читала об этом в книгах Фрэнка, но, кажется, такое практиковалось не позже семнадцатого столетия. С другой стороны, с горечью подумала я, Крэйнсмуир уж точно не был рассадником цивилизации.
— В таком случае очень жаль, что его с ними не будет, — сказала я, вздрогнув от ужаса при мысли о том, что кто-то будет наносить мне укол за уколом. — Мы без труда прошли бы через это испытание. По крайней мере я, — добавила я едко. — Мне кажется, они увидят ледяную воду вместо крови, если уколют тебя.
— Я не была бы столь уверена, — раздумчиво ответила Джейли, пропустив шпильку мимо ушей. — Я слыхала, что у этих палачей иглы особые, они складываются, когда их прижимают к коже.
— Но для чего это? Зачем возводить на кого-то ложное обвинение в колдовстве такими способами?
Солнце уже клонилось к закату, но послеполуденного света было еще достаточно, чтобы заполнить нашу нору его тусклым отблеском. Изящный овал лица Джейли ясно выражал только сожаление о моей наивности.
— Ты до сих пор не поняла? — спросила она. — Они хотят убить нас. Неважно, в чем нас обвиняют, не имеют значения и доказательства. Нас сожгут, так или так сожгут.
Прошедшей ночью я была слишком потрясена нападением толпы и ужасающими условиями, в которые я попала; единственное, на что я была способна, это прижаться к Джейли и ждать рассвета. Но вместе со светом дня во мне начали пробуждаться остатки присутствия духа.
— Но почему, Джейли? — с трудом переводя дыхание, спросила я. — Ты знаешь?
Атмосфера в норе была густая от вони, гниения, от грязи и сырости, и мне казалось, что непроницаемые земляные стены готовы обрушиться на меня, словно стены плохо вырытой могилы.
Я скорее почувствовала, чем увидела, как Джейли пожала плечами. Луч света передвигался вместе с солнцем, и теперь он перешел на верхнюю часть стены, оставив нас в темноте.
— Если тебе от этого легче, — сухо заговорила Джейли, — то я сомневаюсь, что предполагалось схватить тебя. Это стычка между мной и Коламом. Тебе просто не повезло, что ты оказалась со мной, когда ворвалась толпа. Останься ты при Коламе, тебе, пожалуйничего бы не угрожало. Неважно, саксонка ты или нет.
Слово «саксонка», употребленное в его обычном уничижительном смысле, внезапно отозвалось во мне приступом отчаянной тоски по человеку, который называл меня так ласкательно. Я обхватила себя руками, чтобы сдержаться, чтобы не дать ужасу одиночества завладеть мною.
— Почему ты пришла ко мне домой? — спросила Джейли.
— Я думала, что ты посылала за мной. Одна из наших девушек передала мне просьбу от тебя, так она сказала.
— А-а, — протянула Джейли. — Лаогера, да?
Я села и прислонилась спиной к стене, несмотря на отвращение к грязной и вонючей поверхности. Почувствовав мое движение, Джейли переместилась ближе ко мне. Друзья или враги, но мы были друг для друга единственным источником тепла в этой норе, мы жались друг к другу поневоле.
— Откуда тебе известно, что это была Лаогера? — дрожа от холода, спросила я.
— Ведь она-то и подложила тот букетик тебе под подушку, — сообщила Джейли. — Я тебе говорила с самого начала, как отнеслись многие девушки к тому, что ты захватила рыжего парня. Как видно, Лаогера думала, что, если тебя убрать с дороги, она сумеет им завладеть.
Я на некоторое время онемела, голос вернулся ко мне не сразу.
— Но она не смогла бы!
Смех Джейли прозвучал хрипло от холода и от жажды, но в нем еще оставались серебряные нотки.
— Любой, кто приглядится, к тому, как парень смотрит на тебя, это поймет. Но Лаогера слишком мало знает жизнь, чтобы разбираться в таких вещах. Вот переспит с мужчиной разок-другой, тогда научится, а пока нет.
— Я совсем не это имею в виду! — вспылила я. — Она вовсе не Джейми добивается, она беременна от Дугала Макензи.
— Что?! — Джейли была просто потрясена и стиснула мою руку изо всех сил. — Почему ты так думаешь?
Я рассказала ей, как увидела Лаогеру на лестнице возле кабинета Колама и к каким заключениям пришла в результате.
Джейли фыркнула.
— Фу! Она подслушала, что Колам и Дугал говорят обо мне. Потому она и побледнела — думала, Колам узнал, что она обращалась ко мне за магическим букетом. Он бы приказал выпороть ее за это до крови. Таких штучек он не позволяет ни под каким видом.
— Это ты дала ей букет? — Я была поражена. Джейли ответила резко:
— Не дала, а продала.
Я попыталась взглянуть ей в глаза в сгущающейся тьме.
— Разве есть разница?
— Конечно, есть, — пояснила она нетерпеливым тоном. — Это была всего лишь сделка, не более. И я не выдаю секретов своих клиенток. Кроме того, она мне не сказала, для кого букет предназначен. И если ты помнишь, я пыталась тебя предостеречь.
— Спасибо, — насмешливо поблагодарила я. — Но…
В голове у меня все перемешалось от старания привести мысли в новую систему в свете только что полученных сведений.
— Но, — продолжала я, — если это она подложила мне в постель магический букет, значит, ей нужен именно Джейми. Тогда понятно, почему она отправила меня к тебе домой. Но как же Дугал?
Джейли немного подумала, потом, кажется, пришла к некоему выводу.
— Она не больше беременна от Дугала, чем, к примеру, ты.
— Почему ты так в этом уверена?
Она поискала мою руку в темноте. Нашла и приложила к своему животу, сильно выступающему под платьем.
— Потому что я от него беременна, — просто сказала она.
— Значит, не Лаогера, — проговорила я, — а ты.
— Я. — Она говорила спокойно, без обычной для нее эмоциональности. — Стало быть, Колам сказал, что сам все уладит? Выходит, именно он придумал способ решить проблему.
Я долго молчала, размышляя о происшедшем.
— Джейли, — заговорила я наконец, — эта желудочная болезнь твоего мужа…
— Белый мышьяк, — со вздохом ответила она. — Я думала, он умрет до того, как беременность станет заметной, но он протянул куда дольше, чем я считала возможным.
Я вспомнила смесь ужаса и прозрения на лице Артура Дункана, когда он выскочил из гардеробной жены в последний день своей жизни.
— Понимаю, — сказала я. — Он не знал, что ты беременна, пока не увидел тебя полуодетой в день банкета в честь герцога. И когда он это обнаружил… полагаю, у него были все основания не считать себя отцом ребенка?
Слабый смешок донесся до меня из угла. Я вздрогнула и плотнее вжалась в стену.
— Именно поэтому ты рискнула убить его на людях, во время банкета. Он изобличил бы тебя как прелюбодейку… и отравительницу. Он догадывался о мышьяке?
— О, Артур знал. Он бы не мог утверждать это с уверенностью, по крайней мере по отношению к самому себе, но он знал. Когда мы усаживались ужинать за стол друг против друга и я спрашивала: «Тебе положить кусочек, мой милый?» или: «Глоточек эля, мой родной?», — Он смотрел на меня выпучив глаза и отказывался — у него, мол, нет аппетита. Отодвигал от себя тарелку, а потом я слышала, как он на кухне, стоя возле ларя, заглатывает свою еду и воображает, что он в безопасности, потому что не принимает ничего из моих рук.
Голос у нее был легкий и веселый, как будто она рассказывала вкусную сплетню. Я снова вздрогнула и отодвинулась от существа, делившего со мною тьму.
— Он и не догадывался, что это было в укрепляющем лекарстве, которое он принимал. Он не пользовался лекарствами, приготовленными мной, выписывал укрепляющее из Лондона — и за большие деньги. — В голосе у нее прозвучало нечто вроде обиды по поводу подобной расточительности. — Лекарство содержало мышьяк в малом количестве, как и полагалось, но он не заметил разницы во вкусе, когда я добавила еще.
Я часто слышала, что тщеславие — распространенная слабость убийц; как видно, это было справедливое утверждение, потому что она, забыв о нашем положении, продолжала рассказ, явно гордясь своими достижениями, своей ловкостью.
— Конечно, было рискованно убивать его вот так, при всей честной компании, но мне приходилось действовать быстро…
Чтобы убить мгновенно, нужен был уже не мышьяк. Я вспомнила синие губы Артура, вспомнила, как онемели мои губы, прикоснувшиеся к его рту. Быстродействующий и смертельный яд.
Я тогда подумала о Дугале, что он сознался в грехе с Лаогерой. Но в таком случае, если бы Колам и был недоволен, ничто не препятствовало бы Дугалу жениться на девушке. Он овдовел и был свободен.
Но грех прелюбодеяния, да еще с женой важного чиновника? Как говорится, совсем другой коленкор. Мне помнилось, что наказания в таких случаях были очень суровы. Колам никак не смог бы замять дело такой важности, но и представить себе, что он приговорит брата к публичному бичеванию плетьми или к изгнанию, я тоже не могла. А Джейли сочла убийство резонной альтернативой клеймению лица раскаленным железом и пребыванию в течение нескольких лет в тюрьме, где ей пришлось бы по двенадцать часов в сутки трепать коноплю.
Итак, она приняла свои предупредительные меры, а Колам — свои. И я угодила между ними, попросту вляпалась.
— Ну а ребенок? — спросила я. — Наверное…
Меня перебил новый смешок из темноты.
— Бывают же несчастные случайности, друг мой. Даже с лучшими из нас. И поскольку так вышло…
Я почувствовала, что она снова передернула плечами.
— Я хотела избавиться от него, но потом подумала, что таким путем смогу заставить его жениться на мне, поскольку Артур мертв.
У меня возникло ужасное подозрение.
— Но жена Дугала была еще жива, когда… Джейлис, ты?..
Ее платье зашелестело, когда она замотала головой, слабо блеснули волосы.
— Я собиралась, — сказала она, — но Господь уберег меня от этой заботы. Я приняла это как некий знак. И все могло устроиться прекрасно, если бы не Колам Макензи.
Я обхватила себя за локти, чтобы меньше мерзнуть. Теперь я уже продолжала разговор лишь ради отвлечения.
— Тебе нужен был Дугал или только его положение и деньги?
— Ну, денег у меня было много, — удовлетворенно сказала она. — Я знала, где Артур держал ключ ко всем своим бумагам и записям. И надо отдать ему должное, почерк у него был прекрасный, подделать его подпись ничего не стоило. Я сумела заполучить около десяти тысяч фунтов за последние два года.
— Но для чего? — спросила я, полностью сраженная.
— Для Шотландии.
— Что? — На мгновение мне показалось, что я ослышалась, потом подумала, что одна из нас малость спятила — и, скорее всего, не я. — Как это для Шотландии? — осторожно спросила я и немного отодвинулась — кто ее знает, насколько она неуравновешенна, может, беременность повлияла на рассудок.
— Тебе нечего бояться, я не сумасшедшая.
Циничное удовольствие в ее голосе заставило меня покраснеть, слава Богу, хоть было темно.
— В самом деле? — сказала я. — По твоему собственному признанию, ты совершила мошенничество, кражу и убийство. Было бы милосерднее считать, что ты сошла с ума, потому что, если это не так…
— Не сумасшедшая и не преступница, — решительно заявила она. — Я патриотка.
Наконец-то забрезжил свет! Я перевела дыхание, которое задерживала в ожидании внезапного нападения.
— Якобитка, — сказала я. — Иисусе Христе, ты проклятая якобитка!
Она ею была. И это кое-что проясняло. Например, почему Дугал, в общем зеркало суждений своего брата, проявлял такое усердие, собирая деньги для дома Стюартов. И почему Джейлис Дункан, способная повести к алтарю любого мужчину, который бы ей пришелся по вкусу, выбрала двоих столь несхожих между собой, как Артур Дункан и Дугал Макензи. Одного — за его деньги и положение, другого — за его возможность влиять на общественное мнение.
— Колам был бы лучше, — продолжала она — Жаль. Я воспринимаю его несчастье как свое собственное. Им, и только им я хотела бы завладеть, это единственный мужчина, которого я считаю себе под пару. Объединившись, мы могли бы… Но тут ничем не поможешь. Единственный мужчина, которого я хотела, и единственный, которого я не могла бы завоевать своим оружием.
— И вместо него ты выбрала Дугала.
— О да, — ответила она рассеянно, думая о чем-то своем. — Сильный мужчина и даже влиятельный. Достаточно богат. Народ его любит. Но на деле он всего лишь ноги и член, — она коротко посмеялась, — Колама Макензи. Сила у Колама. Почти такая же, как у меня.
Меня задел ее хвастливый тон.
— У Колама есть такие качества, какими ты, насколько я могу судить, не обладаешь. Например, чувство сострадания.
— Да. Он сосуд милосердия и сострадания, не так ли? — с иронией сказала она. — Ну и много ему от этого проку? Смерть у него за плечами, это видно сразу. После нынешнего Нового года он проживет еще не больше двух лет, нет, не больше.
— А как долго ты еще проживешь? — спросила я. Насмешка достигла цели, но серебристый голос оставался твердым.
— Полагаю, что гораздо меньше. Но это ничего не значит. За отпущенное мне время я успела многое. Десять тысяч фунтов переправлены во Францию, и округ стоит за принца Чарли. Начнется восстание, и я буду знать, что помогла. Если доживу.
Она стояла почти под самым отверстием в крыше. Мои глаза достаточно свыклись с темнотой, и Джейли виделась мне бледной тенью, преждевременным и неприкаянным призраком. Неожиданно она повернулась ко мне.
— Что бы ни произошло на церковном суде, я не раскаиваюсь, Клэр.
— Жалею лишь о том, что могу отдать всего одну жизнь за мою страну?
— Прекрасно сказано, — отозвалась она, не замечая моей иронии.
Мы замолчали. Чернота в отверстии казалась мне осязаемой силой, она холодной тяжестью давила мне на грудь, наполняла легкие дыханием смерти. В конце концов я сжалась в комок, опустила голову на колени и погрузилась в тяжелую дремоту, которая не избавила меня ни от холода, ни от страха.
— Так ты его любишь? — вдруг послышался вопрос Джейли.
Я подняла голову с колен. Я не имела представления о том, который теперь час. Вверху виднелась слабенькая звездочка, но свет ее не проникал в узилище.
— Кого, Джейми?
— Кого же еще? — сухо сказала она. — Это его имя ты произносишь во сне.
— Я этого не знала.
— Ну так любишь или нет?
От холода я впала в отупляющую сонливость, однако резкий голос Джейли вывел меня из ступора. Я обняла колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Церковные судьи придут завтра или днем позже. Времени прикидываться и увиливать перед самой собой или кем-то еще не оставалось. Трудно это признавать, но я, возможно, находилась на волосок от смерти, и мне сделалось понятным желание осужденных на смерть узников исповедаться накануне казни.
— Я имею в виду, любишь по-настоящему, — настаивала Джейли, — а не просто хочешь с ним спать. Я знаю, что этого ты хочешь, и он тоже. Они все хотят. Но любишь ли ты его?
Любила ли я его? Испытывала нечто большее, чем плотское вожделение? Холодная нора обладала темной анонимностью исповедальни, а на грани смерти не стоит лгать.
— Да, — коротко ответила я и снова опустила голову на колени.
Некоторое время в норе было тихо, и я уже снова погружалась в сон, когда услыхала еще одну фразу Джейли, произнесенную как бы про себя:
— Значит, это возможно.

 

Судьи прибыли днем позже. Из промозглой ямы для преступников мы слышали вызванные их приездом крики жителей деревни, слышали топот конских копыт по булыжной мостовой Хай-стрит. Шум мало-помалу стихал: процессия двигалась вниз по улице к площади.
— Они приехали, — произнесла Джейли, прислушавшись к шумам наверху.
Инстинктивно мы схватились за руки, вражда отступила перед страхом.
— Очень хорошо, — сильно бравируя, заявила я. — Лучше сгореть на костре, чем замерзнуть до смерти.
Между тем мы продолжали мерзнуть. Только в полдень дверь нашей тюрьмы внезапно была откинута, и нас вытащили наружу, чтобы вести на суд.
Заседание суда проводили прямо на площади перед домом Дунканов — несомненно ради того, чтобы собрать как можно больше зрителей. Я заметила, как Джейли бросила быстрый взгляд на шестигранные окна своей гостиной и тут же отвернулась с безразличным выражением.
Церковных судей было двое, они восседали на мягких стульях за столом, установленным на площади. Один из судей был очень высокий и тощий, второй маленький и толстый. Они напоминали мне рисунки в американской юмористической газете, которая как-то попала мне в руки; не зная имен судей, я мысленно окрестила высокого Маттом, а низенького Джеффом.
Почти вся деревня собралась на площади. Приглядевшись, я узнала лица многих моих бывших пациентов, но обитатели замка примечательно отсутствовали.
Джон Макри, деревенский стражник, зачитал обвинительное заключение против Джейлис Дункан и Клэр Фрэзер, обвиняемых каждая перед судом церкви в преступном колдовстве.
— Установлено на основании свидетельских показаний, что обвиняемые умертвили Артура Дункана посредством колдовства, — читал Макри ровным, твердым голосом, — а также убили нерожденное дитя Дженет Робинсон, а также потопили лодку Томаса Макензи, а также наслали на деревню Крэйнсмуир повальную желудочную болезнь…
Это тянулось долго. Колам очень тщательно все подготовил.
После того как было зачитано обвинение, начали вызывать свидетелей. Большинство из них — незнакомые мне жители деревни; ни одного из моих пациентов среди них не оказалось, и мне это было приятно.
Показания многих свидетелей были совершенной чепухой, другим явно заплатили за их услуги, но были и такие, кто рассказывал о действительных событиях. Дженет Робинсон, например, которую приволок в суд ее отец, бледная и дрожащая, со свежим синяком на щеке, показала, что забеременела от женатого человека и что избавилась от плода при помощи Джейлис Дункан.
— Она дала мне зелье, чтобы выпить, и заклинание, которое надо было произнести три раза при восходе луны, — мямлила девушка, в страхе переводя глаза с отца на Джейлис и не зная, кто из них более грозен. — Она сказала, что от этого у меня снова будут месячные.
— Так и случилось? — с любопытством спросил Джефф.
— Не сразу, ваша честь, — ответила девушка, нервно подергивая головой. — Но я выпила зелье еще раз, когда месяц был на ущербе, и они пришли.
— Пришли?! Девчонка чуть не истекла кровью! — вмешалась пожилая женщина, мать девушки. — Она только тогда и сказала мне всю правду, когда совсем уж помирать стала.
Мистрисс Робинсон жаждала изложить суду все кровавые подробности, и ее с трудом утихомирили, чтобы дать возможность выступить другим свидетелям.
Казалось, нет никого, кто мог бы выступить лично против меня, если не считать туманного обвинения, что, если я присутствовала при смерти Артура Дункана и даже дотрагивалась до него, значит, я причастна к его гибели. Я начинала думать, что Джейли права: я не являюсь целью Колама. Если это и в самом деле так, то, может быть, мне удастся спастись. Так я думала вплоть до той минуты, как появилась женщина с холма.
Едва она выступила вперед, худая, сутулая женщина в желтой шали, как я поняла, что мы находимся в серьезной опасности. Она была не из жительниц деревни, я ее раньше никогда не встречала. Ноги у нее были босые, покрытые грязью дороги, по которой она пришла сюда.
— Есть ли у вас обвинения против двух этих женщин? — задал вопрос тощий судья.
Женщина была в страхе и не смела поднять глаза. Но она коротко кивнула, и толпа затихла, обратившись в слух. Женщина говорила очень тихо, и Матт должен был попросить ее повторить сказанное.
У них с мужем, говорила женщина, был больной ребенок. То есть он родился здоровым, но потом начал слабеть и хиреть. Наконец они решили, что ребенка подменили эльфы и положили его на Ложе эльфов на холме Кройч Горм. Они остались там, чтобы забрать собственного ребенка, когда эльфы вернут его, но вдруг увидели, как две леди, которые стоят здесь, подошли к Ложу эльфов, взяли ребенка и начали произносить над ним какие-то непонятные слова.
Женщина держала сложенные худые руки под передником и все время двигала ими.
— Мы с мужем пробыли там всю ночь. Когда стало темно, там появился огромный демон, он был совсем черный и подошел без единого звука и наклонился над тем местом, куда мы положили ребенка.
Ропот ужаса пронесся по толпе, а я почувствовала, как приподнялись волосы у меня на затылке, хоть я и знала, что «огромным демоном» был Джейми, подошедший посмотреть, живо ли еще дитя. Я подбадривала себя, зная, что последует дальше.
— Когда взошло солнце, мы с мужем подошли туда и нашли оборотня мертвым, а нашего собственного дитятки не было и признака. — С этими словами женщина закрыла лицо передником, чтобы скрыть слезы.
И как будто мать оборотня подала некий знак, толпа разделилась и пропустила погонщика Питера. Я внутренне застонала, увидев его. Я чувствовала, что после рассказа женщины настроение толпы обернулось против меня: не хватало теперь только этого дурня с историей о водяном коне.
Упиваясь мгновениями собственной славы, погонщик напыжился и театральным жестом указал на меня.
— Это правильно, что вы называете ее колдуньей, уважаемые лорды! Я своими собственными глазами видел, как эта женщина вызвала из вод озера Дьявола водяного коня, чтобы он выполнял ее повеления. Огромное страшное чудовище, ростом с большую сосну, а шея точь-в-точь громадная синяя змея. Глазищи с яблоко, как глянет — душу вынет из человека!
Судей, как видно, чем-то поразило это показание, они несколько минут перешептывались, в то время как Питер глазел на меня с угрожающим видом: я, мол, тебе покажу!
Наконец толстый судья прервал разбирательство и повелительным жестом поманил к себе Джона Макри, который стоял в стороне, готовый действовать.
— Стражник! — обратился к нему судья, указывая на погонщика. — Заберите этого человека и привяжите его к позорному столбу за публичное появление в пьяном виде. Идет важное судебное заседание. Судьи не могут тратить время, выслушивая нелепые обвинения пьяницы, которому чудятся водяные кони, когда он выпьет слишком много виски!
Погонщик Питер был так изумлен, что даже не противился стражнику, когда тот подошел твердым шагом к нему и взял за руку. Питер, разинув рот, все оглядывался на меня, пока его уводили. Я не удержалась и слегка помахала пальцами ему вслед в качестве прощального приветствия.
Однако после этого незначительного нарушения судебного процесса дела пошли гораздо хуже. Целая череда девиц и женщин показала под присягой, что они покупали у Джейлис Дункан амулеты и приворотное зелье с целью навлечь на кого-то болезнь, избавиться от нежеланного ребенка или приворожить мужчину. Все без исключения клялись, что средства подействовали — завидный рекорд для практикующего врача, цинично подумала я. Обо мне в этом смысле никто не говорил, но несколько человек сообщили — вполне правдиво, — что много раз видели меня у мистрисс Дункан в комнате для трав, где я смешивала лекарства и толкла травы.
Все это было не столь уж фатально, тем более что выступило примерно такое же количество людей, сообщивших, что я лечила их, давая самые обычные лекарства, без всяких заговоров, амулетов и прочих штучек. Зная силу общественного мнения, надо было отдать должное силе духа людей, решившихся дать показания в мою пользу; я была им благодарна.
Ноги у меня ныли оттого, что я долго стояла. Судей усадили с относительными удобствами, но для подсудимых стулья не были предусмотрены. Но когда появился следующий свидетель, я начисто забыла о своих ногах.
С подлинным драматизмом, с которым мог бы соперничать разве что Колам, отец Бэйн широко распахнул двери церкви и вступил на площадь, тяжело опираясь на дубовую палку. Медленно проследовал он к центру площади, наклоном головы приветствовал судей, затем повернулся и смотрел на толпу до тех пор, пока под его стальным взглядом шум не перешел в негромкое встревоженное бормотание. Когда он заговорил, голос его звучал, как удары бича.
— Божья кара постигла тебя, о народ Крэйнсмуира! Ибо чума шла впереди него, и угль пылающий был у него под ногами. Воистину допустил ты, чтобы увели тебя с пути праведного! Ты посеял ветер и теперь пожинаешь бурю.
Я смотрела на него, пораженная даром красноречия, который никак нельзя было в нем заподозрить. Возможно, к подобным взлетам он делался способен в критических обстоятельствах. Напыщенный голос положительно гремел:
— Чума обрушится на вас и погибнете от грехов своих, если не очиститесь! Ибо приняли вы к себе блудницу вавилонскую. — Судя по обращенному ко мне испепеляющему взору, этой блудницей была я. — Вы продали ваши души врагам вашим, вы пригрели английскую змею у себя на груди, и вот возмездие Господа Всемогущего настигло вас. Ибо сказано в Писании: «выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее». Покайтесь, люди, пока еще не поздно! Говорю вам: падите на колени и молите о прощении. Выгоните от себя английскую блудницу и не имейте дела с отродьем Сатаны!
Он сорвал с пояса четки и простер большое деревянное распятие в мою сторону.
Все это меня немного позабавило, но я видела, что Матту эта сцена не по душе. Быть может, в нем заговорила профессиональная ревность?
— Ваше преподобие, — заговорил судья, слегка поклонившись отцу Бэйну, — имеете ли вы свидетельства того, в чем обвиняются эти женщины?
— Имею, — отвечал священник; приступ красноречия закончился, и он был спокоен.
Я едва не отступила на шаг назад, когда он уставил на меня грозящий перст.
— В полдень во вторник две недели назад я встретил эту женщину в садах замка Леох. С помощью сверхъестественных сил она наслала на меня свору псов, и я упал перед ними и находился в смертельной опасности. Будучи тяжко раненным в ногу, я пожелал покинуть ведунью, но она соблазняла меня своей греховностью и звала уединиться с ней, а когда я не поддался на ее уловки, она наслала на меня проклятие.
— Что за идиотская чепуха! — возмутилась я. — Впервые в жизни сталкиваюсь с подобным нелепым преувеличением.
Черные, горящие, как в лихорадке, глаза отца Бэйна обратились ко мне.
— Ты посмеешь отрицать, женщина, что произносила следующие слова: «Идемте со мной, отец, иначе ваша нога воспалится и загноится»?
— Не совсем такими словами, но примерно в этом, смысле я высказалась, — признала я.
С откровенным торжеством выпятив подбородок, священник сдвинул в сторону полу своей сутаны. Повязка, испятнанная засохшей кровью и свежим желтым гноем, стягивала бедро. Бледная плоть выше и ниже повязки вспухла и была покрыта зловещими красными полосами.
— Господи Иисусе! — воскликнула я, устрашенная этой картиной. — Да ведь у вас заражение крови. Вам нужно лечиться, немедленно, иначе вы умрете.
Ропот ужаса пронесся над толпой. Даже Матт и Джефф казались ошеломленными. Отец Бэйн медленно покачал головой.
— Вы слышите? — спросил он. — Наглость этой женщины не ведает пределов. Она угрожает мне смертью, мне, служителю Бога, в присутствии членов церковного суда!
Возбужденный говор толпы сделался громче. Отец Бэйн заговорил снова, возвысив голос, чтобы его было слышно:
— Я предоставляю вам, джентльмены, судить на основании свидетельств ваших собственных чувств, а также повеления Господа — не оставляй ведьму в живых!
Драматическое явление отца Бэйна завершило допрос свидетелей. Судьи объявили короткий перерыв, из гостиницы им принесли чем подкрепиться. Для обвиняемых подобные любезности опять-таки не были предусмотрены.
Я собралась с силами и попробовала ослабить свои путы. Кожаные ремни поскрипывали, но не подались ни на дюйм. Пытаясь подавить страх, я с известной долей иронии подумала, что именно теперь появиться бы стремительному молодому герою, который, силой проложив себе путь через толпу перепугавшихся сограждан, подхватил бы упавшую в обморок героиню к себе на седло.
Но мой стремительный молодой герой находился где-то в лесах, потягивая эль с пожилым эпикурейцем благородных кровей и выслеживая ни в чем не повинного оленя. Непохоже, думала я, стиснув зубы, что Джейми успеет вернуться хотя бы к тому времени, чтобы успеть собрать мой прах, прежде чем его, развеет ветром на все четыре стороны.
Подавленная все возрастающим страхом, я даже не сразу расслышала топот конских копыт. Но в толпе заговорили, головы начали поворачиваться, только тогда и я обратила внимание на доносящийся с мощенной булыжником Хайстрит ритмичный цокот подков.
Возгласы удивления сделались громче, и толпа начала отступать, пропуская всадника, который мне еще не был виден. Несмотря на мое отчаяние, я испытала еле заметный прилив ни на чем не основанной надежды. Что, если Джейми вернулся раньше? Может, домогательства герцога сделались не в меру настойчивыми или оленей мало… Я даже приподнялась на цыпочки, чтобы разглядеть лицо всадника.
Передние ряды зрителей неохотно раздвинулись, когда рослый гнедой конь просунул длинную морду между тесно сдвинутыми плечами. Под удивленными взглядами всех присутствующих — включая и меня — тощая фигурка Неда Гоуэна проворно спрыгнула с седла.
Джефф в немалом недоумении разглядывал аккуратного худощавого человечка.
— Кто вы такой, сэр? — Такое вынужденно вежливое обращение явно было внушено серебряными пряжками на башмаках и бархатным кафтаном прибывшего: служба при лэрде клана Макензи имела свои выгодные стороны.
— Мое имя Эдвард Гоуэн, ваше лордство, — четко и ясно выговорил Нед. — Я адвокат.
Матт сгорбился и слегка покрутился на стуле, у которого не было спинки, и оттого долговязому туловищу судьи приходилось сильно напрягаться. Я от души пожелала, чтобы ему защемило позвоночный диск в пояснице, — уж если меня собираются сжечь за то, что у меня дурной глаз, пускай он причинит хотя бы это зло и отчасти рассчитается за меня.
— Адвокат? — переспросил судья. — Что же привело вас сюда? Седой парик Неда Гоуэна склонился в самом изысканном из официальных поклонов.
— Я прибыл предложить мои скромные услуги в поддержку мистрисс Фрэзер, ваше лордство, — ответил юрист. — В поддержку очаровательной леди, которую я лично знаю как добрую и отзывчивую при проведении целительных действий и осведомленную в том, как эти действия проводить.
Очень хорошо, одобрительно подумала я. Наконец-то удар в нашу пользу. Я увидела на губах у Джейли полувосторженную-полунасмешливую улыбку. Вряд ли кто-то проголосовал бы за Неда Гоуэна как за короля красоты, но в данный момент я не склонна была придираться к внешности.
Поклонившись судьям, а также всем прочим, в том числе — с полной официальностью — и мне самой, мистер Гоуэн выпрямился еще сильнее, чем это было ему свойственно обычно, уперся большими пальцами в бока и со всем романтизмом своего пожившего, но галантного сердца приготовился к сражению, избрав любимое законом оружие изощренной скуки.
Он был до крайности зануден. С упорством автоматической мясорубки он проверял каждый пункт обвинения на оселке своего опыта и безжалостно кромсал его на куски клинком законодательных актов и топором прецедентов.
То был подвиг благородства. Он говорил. И говорил. И говорил снова, делая по временам паузы якобы затем, чтобы почтительно обратиться за указаниями к суду, а на самом деле — для того, чтобы перевести дух и собраться с силами для нового неистового нападения оружием слова.
Поскольку жизнь моя висела на волоске и мое будущее определенно зависело от красноречия маленького иссушенного человека, я, казалось бы, должна была внимать каждому его слову с увлечением. Вместо этого я самым постыдным образом зевала, не в состоянии даже прикрыть рот рукой, потому что руки у меня были связаны, и переминалась с одной наболевшей ноги на другую, горячо желая, чтобы меня, сожгли немедленно и прекратили эту пытку.
Толпа, по-видимому, испытывала те же ощущения, но, по мере того как утреннее возбуждение переходило в полную апатию, негромкий и ровный голос мистера Гоуэна звучал неутомимо. Люди начали мало-помалу расходиться: кто вдруг вспоминал, что пора подоить корову, кто спохватывался, что не полил цветы, и у всех созрело убеждение, что, пока жужжит этот неумолимый голос, ничего интересного произойти не может.
К тому времени, как Нед. Гоуэн кончил свою первоначальную защиту, наступил вечер; толстый судья, которого я про себя называла Джеффом, объявил, что суд возобновит работу завтра утром.
После короткого, вполголоса, совещания между Недом Гоуэном, Джеффом и стражником Джоном Макри два дюжих гражданина отвели меня к гостинице. Бросив взгляд через плечо, я увидела, что Джейли уводят в противоположном направлении: она шла, выпрямившись, подчеркнуто не спеша и гордо не замечая сопровождающих.
В темной задней комнате гостиницы мои путы были наконец сняты. Принесли свечу. Потом явился Нед Гоуэн с бутылкой эля и тарелкой хлеба и мяса.
— Я могу побыть с вами всего несколько минут, дорогая, да и этого удалось добиться с трудом, так что выслушайте меня без промедления.
Маленький юрист близко наклонился ко мне, неровный свет свечи придавал его облику особую таинственность. Глаза у него блестели, и, кроме небольшой разлохмаченности парика, в нем не было заметно, никаких признаков напряжения или усталости.
— Мистер Гоуэн, я очень рада видеть вас, — искренне сказала я.
— Да, да, дорогая, — ответил он, — но теперь не время для таких разговоров. — Он погладил мою руку — ласково, но небрежно.
— Мне удалось уговорить их выделить ваше дело, решать его самостоятельно, а не вместе с делом мистрисс Дункан. Это может нам помочь. Мне кажется, что первоначально не было намерения арестовывать вас и вы были схвачены только потому, что находились вместе с ней… то есть с мистрисс Дункан. Однако, — продолжал он быстро, — вам угрожает опасность, и я не стану скрывать это от вас. В настоящее время настроение в деревне складывается не в вашу пользу. Что заставило вас взять на руки этого ребенка? — спросил он с несвойственной ему горячностью.
Я открыла рот, чтобы ответить, но он нетерпеливо отмахнулся от собственного вопроса.
— Ладно, теперь это уже не имеет значения. Мы должны попробовать сыграть на том, что вы англичанка и отсюда ваше неведение, именно на него надо упирать, а не на то, что вы чужестранка. Надо тянуть как только можно. Время работает на нас. Худшие из этих судов происходят в атмосфере истерии, когда весомость доказательств приносится в жертву жажде крови.
Жажда крови. Это полностью определяло те эмоции, которые написаны были на обращенных ко мне лицах людей в толпе. Там и сям я замечала выражения сочувствия и сомнения, но мало кто решился бы противопоставить себя толпе, а в Крэйнсмуире явно ощущалась нехватка подобных характеров, даже, скорее, полное их отсутствие. Впрочем, нет, поправила я себя. Один есть — сухой маленький юрист из Эдинбурга, крепкий, как старый башмак, на который он был так похож.
— Чем дольше мы будем тянуть, — продолжал констатировать мистер Гоуэн, — тем меньше возможность поспешных действий. Итак, — заключил он, положив руки на колени, — завтра ваше дело — молчать. Говорить буду я, и дай Бог, чтобы это принесло победу.
— Звучит достаточно логично, — сказала я со слабой улыбкой.
Из-за двери в переднюю часть гостиницы донеслись громкие голоса; я взглянула в ту сторону, и мистер Гоуэн, перехватив мой взгляд, кивнул.
— Да, я очень скоро оставлю вас, но я договорился, что ночь вы проведете здесь.
Он окинул помещение критическим взглядом. Небольшая пристройка к гостинице — ее использовали для хранения ненужного хлама и каких-то запасов. Была она холодная и темная, но все же здесь было намного лучше, чем в яме для воров.
Дверь в пристройку отворилась, и в ней появился силуэт хозяина гостиницы, который всматривался в темноту поверх бледного пламени свечи. Мистер Гоуэн поднялся уходить, но я взяла его за рукав. Я должна была узнать одну вещь.
— Мистер Гоуэн, это Колам послал вас помочь мне? Он помедлил с ответом, но в пределах границ своей профессии он был безукоризненно честным человеком.
— Нет, — сказал он прямо, и по его увядшему лицу скользнуло некое смущение. — Я пришел… по своей воле.
Он надел шляпу и исчез в свете и суете гостиницы, бросив на прощание: «Доброй ночи».
В моем убежище кое-что было приготовлено для меня: принесли кувшинчик вина и кусок хлеба — на сей раз чистого — и поместили все это на большой бочке, возле которой прямо на земле лежало свернутое одеяло.
Я завернулась в это старое одеяло и присела на один из маленьких бочонков, чтобы поесть; сидела, пережевывала скудную пищу и размышляла.
Итак, Колам не посылал юриста. Знал ли он, однако, что мистер Гоуэн собирается быть на суде? Вероятно, Колам запретил всем обитателям замка спускаться в деревню: любого из них могли схватить во время охоты на ведьм. Волны страха и истерии, затопившие деревню, были реально ощутимы, я просто чувствовала, как они бьются о стены моего непрочного убежища.
Шум из расположенной неподалеку пивной отвлек меня от моих размышлений. Возможно, там находится страж при обреченном на смерть плюс еще кто-то. Но на грани гибели даже один лишний час стоит благодарности. Я завернулась в одеяло, накинула его себе на голову, чтобы заглушить шум из гостиницы, и постаралась изо всех сил не испытывать ничего, кроме благодарности.

 

После тяжелой, совершенно без отдыха ночи меня подняли вскоре после рассвета и отвели обратно на площадь, хотя судьи не появлялись еще целый час.
Худой и толстый, оба только что от сытного завтрака, сразу принялись за работу. Джефф обратился к Джону Макри, занимавшему свое прежнее место позади обвиняемых:
— Мы сочли невозможным для себя определить вину только лишь на основании свидетельских показаний.
Взрыв негодования вновь собравшейся толпы, у которой были свои способы определения вины. Матт, однако, мигом утихомирил негодующих: его пронзительный взгляд подействовал на завывающих молодых батраков в первых рядах толпы, словно ушат ледяной воды на тявкающих псов. Порядок был восстановлен, и Матт обратил костлявую физиономию к стражнику.
— Пожалуйста, отведите заключенных на берег озера.
Радостные возгласы одобрения, раздавшиеся в этот раз, пробудили во мне самые худшие подозрения. Джон Макри взял меня одной рукой, а Джейли — другой и повел нас, но у него при этом нашлось много помощников. У какого-то идиота оказался в руках барабан, и он выбивал на нем бешеную дробь. Меня злобно дергали за платье, щипали и толкали. Толпа запела под стук барабана, я не понимала, что такое они поют, из-за множества беспорядочных выкриков, которые я и вовсе не хотела понимать.
Процессия спустилась по лугу на берег озера, где маленькая деревянная пристань нависла над водой. Нас препроводили на самый ее край; на пристани находились и оба судьи, по одному на каждом конце. Джефф обратился к толпе, оставшейся ждать на берегу:
— Принесите веревки!
Начались общие переговоры и переглядывания, пока кто-то не прибежал с мотком тонкой веревки. Макри взял веревку и неуверенно двинулся ко мне. Взгляд, брошенный на судей, однако, укрепил его решимость.
— Будьте так добры, снимите обувь, мадам, — распорядился он.
— Какого дья… то есть зачем? — спросила я, скрестив руки.
Он заморгал, явно не подготовленный к сопротивлению, но один из судей предвосхитил его ответ:
— Это предварительная процедура для суда водой. Большой палец правой руки привязывают пеньковой веревкой к большому пальцу левой ноги женщины, подозреваемой в колдовстве. Точно таким же образом большой палец левой руки привязывают к большому пальцу правой ноги. А затем… — Тут он бросил красноречивый взгляд на воды озера.
Два рыбака стояли босиком в прибрежной грязи, штаны закатаны выше колен и подвязаны бечевкой. Один из них, нагло ухмыляясь, поднял небольшой камешек и пустил его по серо-стальной поверхности озера. Камешек подпрыгнул один раз и утонул.
— Попав в воду, — нудным голосом бубнил малорослый судья, — виновная в колдовстве будет плыть, ибо чистая вода не приемлет нечистое существо. Невинная женщина утонет.
— Стало быть, передо мной выбор: либо меня осудят как ведьму, либо оправдают, но утопят? — с негодованием спросила я. — Нет, благодарю вас!
Я как можно крепче обхватила ладонями локти, чтобы унять дрожь, которая, кажется, становилась перманентным состоянием моей плоти.
Низенький судья надулся, словно разгневанная жаба.
— Не обращайся к суду без должного уважения, женщина. Ты смеешь отказываться от предписанного законом испытания?
— Смею ли я отказываться от того, чтобы меня утопили? Само собой разумеется, что я отказываюсь!
Я слишком поздно заметила, что Джейли неистово качает головой, светлые волосы вихрем метались по лицу.
Судья, повернулся к Макри:
— Обнажите ее и бичуйте.
Потрясенная этими словами, я услыхала общий вздох. Ужаса? Нет, предвкушения удовольствия. И тут я поняла, что такое настоящая ненависть. Не их. Моя.
Они даже не повели меня обратно на деревенскую площадь. Теперь я была обречена, терять мне было нечего, и я сопротивлялась яростно. Грубые руки тянули меня вперед, хватали за одежду.
— Руки прочь, вонючая деревенщина! — взревела я и пнула какого-то мужика в самое чувствительное место.
Он скрючился со стоном, но его сложенное пополам туловище исчезло в кипящем водовороте орущих, плюющихся, злобных рож. В меня вцепились мертвой хваткой и толкали куда-то вперед, волоком волокли через тех, кто в толчее свалился на землю, пробивали моим телом дорогу сквозь тесно сбившуюся толпу.
Кто-то ударил меня под ложечку, и я задохнулась. Лиф мой и блуза к этому времени были сильно изорваны, так что не составило труда сорвать с меня оставшиеся лохмотья. Я никогда не отличалась преувеличенной стыдливостью, но, оказавшись полуголой перед глумливой толпой, ощущая прикосновение потных лап к обнаженной груди, я преисполнилась такой ненавистью и таким унижением, каких и вообразить себе прежде не могла.
Джон Макри связал мне руки впереди, захлестнув веревку петлей вокруг запястий, оставив свободный конец длиной в несколько футов. Проделывая все это, он выглядел пристыженным, но глаз на меня не поднимал, и было ясно, что ожидать от него помощи и снисходительности нечего: он находился во власти той же толпы, что и я.
Джейли была тут же, и с ней, конечно, обращались подобным образом. Я заметила, как взметнулись на ветру ее платиновые волосы. Руки мои поднялись над головой, когда конец веревки перекинули через сук большого дуба и подтянули его. Я скрежетала зубами, дав волю своей ярости: только так я могла бороться со страхом. Толпа замерла в ожидании; изредка раздавались возбужденные возгласы и выкрики.
— Задай ей, Джон! — проорал кто-то. — Принимайся за дело!
Джон Макри, чувствительный к чисто театральной стороне своего занятия, поднял плеть на уровень пояса и окинул взглядом толпу. Потом подошел ко мне и осторожным движением повернул меня лицом к стволу дерева, так что я почти касалась грубой коры. Отступил шага на два, размахнулся — и опустил плеть.
Потрясение оказалось сильнее боли. Только после нескольких ударов я поняла, что стражник по мере возможности старался щадить меня. Один или два удара были настолько сильными, что содрали кожу; эти места очень жгло.
Я крепко зажмурилась и прижалась щекой к дереву, стараясь всем напряжением сил отвлечься от происходящего — быть где-то еще… И вдруг я услышала нечто, немедленно вернувшее меня в реальность.
— Клэр!
Веревка, которой были обмотаны мои запястья, имела достаточную слабину, чтобы я могла повернуться лицом к толпе. Мой неожиданный рывок привел к тому, что стражник полоснул плетью по воздуху, потерял равновесие и ударился головой о сук. Это произвело сильное воздействие на толпу, которая разразилась руганью и насмешками по адресу Джона.
Волосы упали мне на глаза и прилипли к лицу, мокрому от пота и слез. Я замотала головой, и в конце концов, хоть и глядя искоса, глаза мои подтвердили то, что услыхали уши.
Джейми пробивал себе дорогу сквозь плотно сбитую толпу, безудержно используя преимущество своего роста и силы.
Я почувствовала себя как генерал Макалиф в Бастони при виде третьей армии Паттона. Несмотря на страшную опасность, угрожавшую Джейли, мне и самому Джейми, я никогда не была еще так счастлива при виде кого-либо.
— Это муж ведьмы! Это ее муж! Вонючий Фрэзер! Преступник! — Эти и им подобные возгласы раздавались в толпе вместе с проклятиями и оскорблениями, относившимися ко мне и Джейли. — Хватайте его тоже! Сжечь их! Сжечь их всех!
Массовая истерия, на время ослабленная происшествием со стражником, вспыхнула с новой силой.
Помощники стражника кинулись к Джейми, стараясь удержать его, и он вынужден был остановиться. На каждой руке у него повисло по человеку, но он все же тянулся одной рукой к поясу. Полагая, видимо, что он тянется за ножом, один из стражей закона сильно ударил его в живот.

 

Джейми слегка пригнулся, потом выпрямился и въехал локтем в нос тому, кто его ударил. Временно освободив одну конечность, он не обращал внимания на то, что в другую вцепился второй противник. Джейми сунул руку в спорран, потом поднял ее и что-то бросил, но, прежде чем это что-то взлетело в воздух, до меня донесся крик:
— Клэр! Стой неподвижно!
Не слишком у меня много возможностей двигаться, успела в изумлении подумать я. Темный предмет летел прямо мне в лицо, и я чуть было не попятилась, но вовремя остановилась. Предмет ударился о мою голову — и темные бусины четок упали мне на плечи, аккуратно обмотавшись вокруг шеи, словно болас. Впрочем, не совсем аккуратно: нитка зацепилась за правое ухо. Глаза у меня заслезились от резкого удара, я встряхнула головой, и четки легли на место, а распятие повисло между обнаженными грудями.
На лицах тех, кто стоял в первом ряду, выразилось испуганное удивление. Их внезапное молчание подействовало на остальных, и возбужденный рев прекратился. Голос Джейми, обычно мягкий даже в гневе, зазвенел в тишине, на этот раз в нем мягкости не осталось и следа:
— Разрежьте веревку!
Помощники стражника уже слиняли, и толпа расступилась перед Джейми, когда он двинулся вперед. Макри, разинув рот, глядел, как он приближается.
— Я сказал, разрежь веревку! Ну!
Стражник, выведенный из оцепенения надвигающимся на него апокалиптическим видением огненно-волосой смерти, задвигался и поспешно извлек свой кинжал. Перерезанная веревка, дернувшись, упала, и руки мои повисли, словно две палки, и заныли от боли. Я пошатнулась и упала бы, но крепкая и такая знакомая рука подхватила меня под локоть и помогла выпрямиться. Я прижалась лицом к груди Джейми, и теперь мне ничего не было страшно.
Должно быть, я на несколько мгновений потеряла сознание или так мне показалось от переполнившего меня чувства вызволения. Когда я опомнилась, Джейми держал меня, обняв за талию, а его плед был наброшен мне на плечи, укрывая от таращившихся глаз жителей деревни. Кругом по-прежнему гудели голоса, но в них уже не слышалось буйной и радостной жажды крови.
Голос Матта — а может, то был Джефф? — прорезался сквозь общий гул:
— Кто вы такой? Как вы посмели вмешаться в расследование суда?
Я скорее почувствовала, чем увидела, как толпа подалась вперед.
Джейми был большой и сильный, он был вооружен, но тем не менее он был один. Я теснее прильнула к нему, он прижал меня крепче правой рукой, но левая скользнула к ножнам на бедре. Серебристо-голубоватое лезвие со зловещим присвистом наполовину показалось из ножен, и передняя линия толпы замерла.
Однако судьи были сделаны из более стойкого материала. Выглянув из своего укрытия, я увидела, что Джефф уставился на Джейми. Матт казался скорее ошеломленным, нежели возмущенным.
— Вы осмеливаетесь восставать против Божьего суда? — провещал во гневе толстый маленький судья.
Джейми выхватил палаш полностью из ножен и воткнул его в землю, так что рукоятка задрожала от силы удара.
— Я восстал на защиту этой женщины и на защиту правды, — ответил Джейми. — Если кто-либо здесь выступает против них обеих, пусть ответит мне, а потом уже Богу.
Судья заморгал, словно бы не в состоянии поверить в возможность подобного поведения, затем снова перешел в нападение:
— Вы не имеете права нарушать работу этого суда, сэр! Я требую, чтобы вы немедленно отпустили обвиняемую. А ваш поступок будет рассмотрен немедленно.
Джейми смотрел на судей с величайшим спокойствием. Я слышала тяжелое биение его сердца, но его руки были тверды, словно камень, одна оставалась на рукоятке палаша, вторая — на кинжале у пояса.
— Что касается этого, сэр, то я принес обет у алтаря Господа защищать эту женщину. И если вы утверждаете, что ваша власть превыше власти Всемогущего Бога, то я должен сообщить вам, что не разделяю подобное мнение.
Последовавшее за его словами молчание было прервано негромким смешком, который эхом повторился там и сям в толпе. Если симпатии собравшихся и не перешли, на нашу сторону, то все же та сила, которая несла нас к гибели, была сломлена.
Джейми взял меня за плечо и повернул. Было невыносимо тяжело повернуться лицом к толпе, но я знала, что должна это сделать. Я подняла голову как можно выше и видела теперь не лица людей, а то, что находилось далеко за ними, — маленькую лодку на самой середине озера. И я смотрела на нее, пока у меня не заслезились глаза.
Джейми, придерживая плед, в который я была закутана, приспустил его так, чтобы открылись мои плечи и шея. Он взялся за темные четки и подвигал их из стороны в сторону.
— Янтарь обжигает кожу ведьмы, не так ли? — обратился он к судьям. — И, как мне думается, еще сильнее обжигает ее крест Господа Нашего. Но смотрите. — Он поддел пальцем четки и приподнял распятие. Кожа моя была совершенно белой, без отметин, если не считать той грязи, которая попала на нее в тюремной норе. Толпа отозвалась общим вздохом и невнятным ропотом.
Смелость, холодное присутствие духа и врожденное умение произвести эффект. Колам Макензи по-своему не зря опасался честолюбивых притязаний Джейми. Боялся он, разумеется, и того, что я могу разоблачить происхождение Хэмиша, и его поступок со мной был вполне объясним в этом свете. Объясним, но непростителен.
Настроение толпы колебалось то в одну, то в другую сторону. Жажда крови, которая владела ею раньше, теперь вроде бы улетучилась, но она могла и вернуться новой, еще более высокой волной и сокрушить нас. Матт и Джефф переглядывались в нерешительности; застигнутые врасплох неожиданным поворотом событий, они явно потеряли контроль над ситуацией.
И Джейлис Дункан воспользовалась замешательством. Не знаю, был ли какой-то обнадеживающий смысл в этом для нее самой. Во всяком случае, она вызывающе перекинула через плечо свои сияющие волосы и ринулась в прорыв очертя голову.
— Эта женщина — не колдунья, — заявила она напрямик. — А я колдунья.
Представление, которое устроил Джейми, померкло по сравнению с этим выпадом. В реве толпы потонули голоса судей, вопросы и восклицания.
Нельзя было найти объяснение тому, что она думала и чувствовала — не более, чем всегда. Ее высокий белый лоб был чист, большие зеленые глаза горели своего рода весельем. Она стояла, выпрямившись, в своем изорванном платье, перемазанная грязью, и смотрела на своих обвинителей сверху вниз. Едва суета немного улеглась, она заговорила, не снизойдя до того, чтобы возвысить голос, но заставив всех прислушаться к себе:
— Я, Джейлис Дункан, признаю, что я ведьма и возлюбленная Сатаны…
Это признание вызвало новую бурю выкриков, и она сполнейшим терпением дожидалась, пока наступит тишина.
— Я признаю, что, повинуясь своему господину, я умертвила своего мужа Артура Дункана посредством колдовства. — При этих словах она искоса взглянула на меня и, поймав мой взгляд, еле заметно улыбнулась. Ее глаза остановились на женщине в желтой шали, но не смягчились. — По злому умыслу я произнесла заклинание над ребенком-оборотнем, и он умер, а похищенное человеческое дитя осталось у эльфов. — Она повернулась и указала на меня. — Я воспользовалась неведением Клэр Фрэзер в своих целях. Но она не принимала участия в моих делах и не разбиралась в них, и она не служит моему хозяину и господину.
Толпа снова загудела, люди толкались, чтобы лучше видеть, и старались подойти поближе. Она протянула вперед обе руки ладонями вперед.
— Остановитесь! — Ясный голос прозвучал резко, как удар бича, и имел такое же действие. Она откинула голову к небесам и застыла, будто бы прислушиваясь. — Слушайте! — произнесла она. — Слушайте ветер его явления. Берегись, народ Крэйнсмуира! Мой Господин прилетает на крыльях ветра!
Она опустила голову и издала высокий, нечеловеческой силы вопль торжества. Огромные зеленые глаза застыли, словно в трансе.
А ветер поднимался. Я видела, как клубятся штормовые облака на противоположном берегу озера. Люди оглядывались в тревоге; кое-кто предпочел из передних рядов ретироваться назад.
Джейли начала кружиться, волосы ее развевались на ветру, одна рука грациозно поднята вверх, как у тех, кто танцует вокруг майского шеста. Я наблюдала за ней в оцепенении.
Она все кружилась, и волосы скрывали ее лицо. Но вот при очередном повороте она резким движением головы отбросила в сторону светлую гриву, и я увидела ее лицо, обращенное ко мне. Маска одержимости мгновенно исчезла, и губы произнесли одно-единственное слово. В ту же секунду Джейли снова повернулась к толпе и закричала тем же нечеловеческим криком.
Слово, произнесенное ею, было: «Бегите!»
Внезапно она перестала кружиться и с выражением безумного торжества ухватилась обеими руками за остатки лифа своего платья и разорвала его так, что всей толпе сделалась явной тайна, которую я узнала, сидя рядом с Джейли в холодной грязи узилища для воров. Тайна, которую узнал Артур Дункан за час до своей смерти, — она и послужила причиной этой смерти. Лохмотья обвисли, обнажив округлившийся живот женщины, беременной не меньше шести месяцев.
Я все еще стояла, будто каменная, и смотрела. Но Джейми не терял времени. Схватив меня одной рукой, а свой палаш — другой, он ринулся в толпу, отталкивая людей локтями, коленями и рукояткой палаша и пробивая себе дорогу к озеру. Он испустил сквозь зубы пронзительный свист.
Завороженные сценой под дубом, люди не сразу сообразили, что происходит. Когда кое-кто из них, спохватившись, поднял крик и попытался нас удержать, послышался топот конских копыт по засохшей твердой грязи на берегу.
Донас по-прежнему не слишком жаловал людей и был полон желания показать это на деле. Он хватил зубами первую же руку, потянувшуюся к его поводьям, и обладатель руки отскочил, вопя и разбрызгивая кровь. Жеребец поднялся на дыбы, пронзительно заржал и забил передними копытами, рассекая воздух, после чего немногие храбрецы, намеревавшиеся его остановить, вдруг утратили к этому всякий интерес.
Джейми перекинул меня через седло, словно куль с мукой, и одним прыжком взлетел на спину коню. Расчищая дорогу мощными взмахами палаша, он направил Донаса прямо в гущу толпы. Люди отступали в страхе перед конскими зубами и копытами и перед взмахами стали, а мы набирали скорость, оставляя озеро, деревню и Леох позади. Дыхание вылетало у меня из груди толчками, я все пыталась заговорить с Джейми, докричаться до него.
Я, разумеется, отнюдь не была на этот раз потрясена беременностью Джейли. Было нечто другое, отчего меня пробрало холодом до мозга костей. Когда Джейли кружилась, раскинув белые руки, я увидела то, что должна была заметить и она, когда с меня сорвали одежду: метку на одной руке, такую же, как у меня. Здесь, в этом времени, то был признак чар и волшебства. Маленькое, скромное пятнышко от прививки оспы.

 

Дождь падал на воду, охлаждая мое распухшее лицо и натертые веревкой запястья. Я зачерпнула ладонью воды из ручья и медленными глотками выпила ее, с благодарностью чувствуя, как холодная жидкость смачивает пересохшую гортань.
Джейми куда-то исчез на несколько минут. Вернулся он с полной горстью темно-зеленых округлых листьев и при этом что-то жевал. Потом он выплюнул комок пережеванной зелени на ладонь, отправил новую партию листьев в рот и повернул меня спиной к себе. Налепил пережеванные листья осторожно мне на спину, и жжение сразу же уменьшилось.
— Что это такое? — спросила я, всячески стараясь овладеть собой — я еще дрожала и всхлипывала, но безудержный поток слез начал ослабевать.
— Водяной кресс, — ответил Джейми приглушенным голосом — он продолжал пережевывать листья. — Не только ты знаешь кое-что о лечении травами, Саксоночка.
— А какой он на вкус? — глотая слезы, снова спросила я.
— Весьма противный, — лаконично сообщил он, приложив к моей спине еще одну порцию жвачки и накрывая мне плечи пледом. — Они не… — начал он и запнулся. — Я хочу сказать, что рубцы неглубокие, и я думаю, у тебя не останется отметин.
Говорил он с нарочитой грубоватостью, но прикасался ко мне так ласково, что у меня это вызвало новый поток слез.
— Извини, — забормотала я, уткнувшись носом в конец пледа, — я просто не могу понять, что это со мной. Не знаю, почему я все время плачу.
Джейми пожал плечами.
— Не думаю, чтобы до сих пор кто-то старался намеренно причинить тебе боль, Саксоночка, — сказал он. — И это потрясло тебя не меньше, чем боль. — Он помолчал и поправил конец пледа. — Я испытал примерно то же самое, — продолжал он буднично. — Меня тошнило, потом я плакал, когда мне промывали рубцы, а потом меня начало трясти.
Он вытер мне пледом лицо и приподнял за подбородок.
— А когда я перестал дрожать, Саксоночка, — негромко продолжал он, — я возблагодарил Бога за боль, ведь она означала, что я жив. Когда ты дойдешь до такого состояния, милая, скажи мне об этом, потому что мне надо кое о чем с тобой поговорить.
Он встал и спустился к ручью, чтобы выстирать испачканный кровью платок.
— Что заставило тебя возвратиться? — спросила я, когда он снова подошел ко мне.
Слезы мои унялись, но я еще дрожала и куталась поплотнее в плед.
— Это все Алек Макмагон, — улыбаясь, ответил он. — Я попросил его присматривать за тобой, пока буду в отъезде. Когда деревенские схватили тебя и мистрисс Дункан, Алек скакал всю ночь и весь следующий день, разыскивая меня. А потом я и сам несся как дьявол, только бы успеть. Бог мой, какой же это великолепный конь! — Он с одобрением поглядел на Донаса, который был привязан к дереву на самом верху спуска к ручью; влажная шерсть коня отливала медью. — Надо бы его увести отсюда, — раздумчиво произнес Джейми. — Вряд ли кто-то будет нас преследовать, но все-таки Крэйнсмуир недалеко. Ты можешь идти?
Я не без труда последовала за ним по крутому склону, мелкие камешки катились из-под ног, папоротник и колючая ежевика цеплялись за подол. Поблизости от вершины склона росли молодые ольховые деревья; они стояли так тесно одно к другому, что их нижние ветви смыкались, образуя зеленую крышу над зарослями папоротника под ними. Джейми приподнял ветки так, чтобы я могла пролезть в узкий промежуток, потом старательно расправил примятые папоротники у входа. Отступил и окинул убежище критическим взглядом. Удовлетворенно кивнул.
— Все отлично. Никто тебя здесь не найдет. — Он собрался уходить, но тотчас вернулся. — Постарайся уснуть, если можешь, и не беспокойся, если я не очень скоро вернусь. У нас нет с собой еды, а я не хочу привлекать внимание, останавливаясь на ферме. Придется поохотиться. Натяни тартан на голову и посмотри, чтобы он закрывал твою юбку: белое видно издалека.
Еда казалась чем-то несущественным; я считала, что больше никогда не захочу есть. Сон — другое дело. Спина и руки у меня еще ныли, болели и совсем свежие ссадины от веревок на запястьях, и вообще все тело у меня болело, однако, измученная страхом, болью и общим истощением, я уснула почти мгновенно, и острый запах папоротников поднимался вокруг меня, как фимиам.
Я проснулась оттого, что меня схватили за ногу. Испуганная, я села и выпрямилась, наткнувшись на пружинистые ветки над головой. Листья и тоненькие прутики посыпались на меня дождем, и я нелепо замахала руками, стряхивая мусор с волос. Исцарапанная, взъерошенная и обеспокоенная, выбралась я из своего убежища и обнаружила Джейми, который сидел неподалеку на корточках и весело наблюдал за моим появлением. Время близилось к закату, солнце освещало верхнюю часть обрыва, но расщелина, по дну которой бежал ручей, была уже в тени. Запах жареного мяса поднимался от небольшого костра, разведенного среди камней у ручья, — два кролика поджаривались на импровизированных вертелах из очищенных от коры веток.
Джейми подал мне руку — помочь спуститься по склону. Я гордо отказалась и сошла сама, споткнувшись только раз, когда наступила на свисающий конец пледа. Отвращение к пище исчезло, и я жадно набросилась на мясо.
— После ужина мы поднимемся в лес, Саксоночка, — сказал Джейми, отламывая кроличью ногу. — Не хотелось бы ночевать у ручья, из-за шума воды не услышишь, если кто подойдет.
За едой мы почти не разговаривали. Ужас минувшего утра, мысли о том, чту мы оставили позади, угнетали нас обоих. Ау меня была и еще одна причина для глубокой печали. Я не только утратила возможность узнать побольше о том, как и почему я оказалась здесь, но потеряла друга. Единственного. Нередко я сомневалась в мотивах поступков Джейли, но никакого сомнения не могло быть в том, что утром она спасла мне жизнь. Зная, что приговорена, Джейли сделала все от нее зависящее, чтобы дать мне возможность бежать… Огонь костра, почти невидимый при дневном свете, делался все ярче с наступлением сумерек. Я смотрела на языки пламени, на поджаристое мясо и коричневатые косточки кроликов на вертелах. Капля крови из сломанной косточки капнула в огонь и, зашипев, испарилась. Мясо застряло у меня в горле. Я поспешно бросила недоеденный кусок и отвернулась: меня тошнило.
По-прежнему неразговорчивые, мы покинули берег ручья и нашли удобное местечко у края прогалины в лесу. Плавные волны холмов окружали нас, но Джейми выбрал место повыше, откуда видна была дорога из деревни. Сумерки ненадолго усилили все краски пейзажа, и кругом засверкали драгоценные камни; мерцающий изумруд в ложбинах, чудесно затуманенный аметист в зарослях вереска и пылающий рубин на усыпанных красными ягодами деревьях рябины на вершине холма. Ягоды рябины — средство против колдовства. Вдали еще виднелись очертания Леоха у подножия Бен Адена, но они все больше расплывались по мере того, как сгущался сумрак.
Джейми развел костер в укрытии и уселся возле огня. Дождь превратился в мельчайшую изморось, и капли влаги, повисшие у меня на ресницах, сияли радугой, когда я смотрела на пламя.
Джейми долго сидел, уставившись в костер. Наконец он повернулся ко мне, обхватив руками колени.
— Я говорил тебе раньше, что не стану спрашивать тебя о том, чего ты не захочешь мне сказать. Я не спрашиваю и теперь, но я должен знать — ради безопасности твоей и моей. — Он немного помолчал. — Клэр, если ты не была со мной честной до сих пор, будь хотя бы сейчас, потому что я должен знать правду. Клэр, ты колдунья?
Я широко раскрыла глаза.
— Колдунья? И ты… ты всерьез спрашиваешь об этом?
Мне казалось, он шутит. Но он не шутил. Крепко взяв меня за плечи, он пристально смотрел мне в глаза, словно надеясь таким образом вынудить меня к ответу.
— Я должен спросить, Клэр! И ты должна мне ответить!
— А если это так? — выговорила я пересохшими губами. — Если бы ты считал меня колдуньей? Стал бы ты бороться за меня?
— Я пошел бы за тобой на костер! — произнес он с неистовой силой. — А потом и в ад, если бы пришлось. Но во имя милосердия к нам обоим Господа Иисуса, скажи мне правду!
Сила напряжения одолела меня. Я вырвалась из рук Джейми и бросилась бежать через полянку — недалеко, к первым деревьям, Оставаться на открытом месте я почему-то больше не могла. Я наткнулась на дерево и, обхватив его, вцепилась пальцами в кору, прижалась к стволу лицом и разразилась громким истерическим смехом.
Лицо Джейми, белое и потрясенное, появилось по другую сторону ствола. Смутно, однако все же осознав, что мое поведение выглядит по меньшей мере безумным, я сделала невероятное усилие и овладела собой. Задыхаясь, посмотрела на Джейми.
— Да, — сказала я, все еще одолеваемая приступами рвущегося наружу смеха. — Да, я колдунья. Ведьма. Тебе я и должна ею казаться. Я не болела черной оспой, но могу пройти по комнате, полной умирающих, и не заражусь. Могу ухаживать за такими больными, дышать одним воздухом с ними, дотрагиваться до них и не заболею. Я не заражусь холерой, столбняком, дифтеритом. Ты должен считать это волшебством, потому что никогда не слышал о прививках и можешь объяснить это лишь одним способом. То, что мне известно… — Здесь я немного отступила назад и остановилась, стараясь успокоиться. — Я знаю о Джонатане Рэндолле, потому что мне о нем рассказали. Мне известно, когда он родился и когда умрет. Я знаю, чем он занимался и чем еще будет заниматься. Я знаю о Сандрингэме, потому что… Фрэнк рассказывал мне. Он знал и о Рэндолле, потому что… он… о Боже!
Я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок, и закрыла глаза, чтобы не видеть, как кружатся звезды у меня над головой.
— И Колам… он считает меня ведьмой, потому что я знаю, что Хэмиш не его сын. Я знаю, что у него не может быть детей. Но он решил, будто мне известно, кто отец Хэмиша. Я вначале думала, что это ты, но потом поняла, что такого не могло быть, и я… — Я говорила все быстрей и быстрей, пытаясь унять головокружение самим звуком своего голоса. — Все, что я рассказывала тебе о себе, было правдой, — продолжала я, яростно кивая головой, словно уверяя в этом самое себя. — Все! У меня нет своего народа, нет истории, потому что и меня еще нет на свете. Знаешь, когда я родилась? — спросила я, подняв глаза. Я знала, что волосы у меня в полном беспорядке, а взгляд дикий, но мне было все равно. — Двадцатого октября в год от Рождества Господа нашего тысяча девятьсот восемнадцатый. Ты слышишь? — обратилась я к нему, потому что он, не двигаясь, глядел на меня так, будто слова мои до него не доходили. — Я сказала: тысяча девятьсот восемнадцатый! Через двести с лишним лет! Ты слышишь?
Я уже кричала, и Джейми медленно кивнул.
— Я слышу, — ответил он тихо.
— Да, ты слышишь! — все так же бурно продолжала я. — И считаешь меня помешанной, верно? Ну признай, что именно это ты думаешь! Не можешь думать иначе, только так ты в состоянии объяснить себе… Ты не можешь поверить мне, ты не осмеливаешься… О Джейми…
Я чувствовала, как гримаса боли исказила мое лицо. Мне так долго пришлось скрывать правду, я понимала, что никому нельзя открыться, но вот теперь осознала, что могу открыться Джейми, моему любимому мужу, единственному человеку, которому я доверяла… и он мне не поверит, не может поверить.
— Там были каменные столбы — на заколдованном месте. Столбы Мерлина. Я прошла через них. — Я говорила, задыхаясь и всхлипывая и все менее связно. — Давным-давно, а на самом деле двести лет. Так всегда бывает в сказках… двести лет. Но в сказках люди всегда возвращаются, а я не могла вернуться.
Меня шатало, я оглянулась, ища опоры. Села на камень, опустила плечи и положила голову на руки. Долгое молчание наступило в лесу, такое долгое, что птицы осмелели и, перекликаясь одна с другой тоненьким писком, принялись носиться над поляной за последними насекомыми лета.
Наконец я решилась поднять голову. Может, Джейми попросту ушел, ошеломленный моими признаниями? Но он был тут и все так же сидел, обхватив руками колени, голова задумчиво опущена. При свете костра волосы у него на руках сияли, словно медная проволока, но при этом встали дыбом, как шерсть на собаке. Он испугался меня.
— Джейми, — произнесла я, и сердце мое разрывалось от чувства полного одиночества. — О Джейми…
Я снова опустила голову и сжалась в комок, вся сосредоточившись на внутренней боли. Ничего не происходило, слезы душили меня.
Руки Джейми легли мне на плечи и отвели их назад, так что я увидела его лицо. Сквозь пелену слез я разглядела выражение, какое было у него во время сражения: напряжение покинуло его, сменившись спокойной уверенностью.
— Я верю тебе, — сказал он твердо. — Я не совсем понимаю — пока, — но я верю. Клэр, я верю тебе! Выслушай меня! Между нами правда, между тобой и мной, и я буду верить тебе. — Он легонько встряхнул меня. — Не важно, что это такое. Но ты мне рассказала. Пока этого довольно. Успокойся, mo duinne. Положи сюда голову и отдохни. Остальное ты расскажешь мне потом. И я поверю тебе.
Я все еще всхлипывала, не в состоянии уяснить себе его слова. Сопротивлялась, вырывалась, но он обхватил меня и крепко прижал к себе, накрыв мне голову краем своего пледа и повторяя снова и снова: «Я тебе верю».
Наконец, в полном изнеможении, я успокоилась настолько, чтобы взглянуть на него и сказать:
— Но ты не можешь поверить мне.
Он улыбнулся. Губы у него дрожали, но он улыбался.
— Не стоит, Саксоночка, заявлять мне, чего я не могу. — Он помолчал и спросил с любопытством: — Сколько же тебе лет? Мне не приходило в голову узнать у тебя раньше.
Вопрос казался настолько абсурдным, что мне понадобилась минута на размышление.
— Двадцать семь… возможно, двадцать восемь.
Ответ, кажется, немного смутил его. Женщина двадцати восьми лет, по меркам их времени, приближалась к среднему возрасту.
— О, — произнес он и глубоко вздохнул, — Я-то считал, что ты в моем возрасте… или моложе.
Некоторое время он сидел неподвижно, потом наклонился ко мне со слабой улыбкой:
— С днем рождения, Саксоночка. Меня эти слова очень удивили.
— Что? — спросила я с достаточно глупым видом.
— Я сказал, что поздравляю тебя с днем рождения. Сегодня двадцатое октября.
— Правда? Я потеряла счет дням…
Я снова начала дрожать от холода, волнения, от потери сил, затраченных на мою пламенную тираду. Джейми притянул меня поближе, легкими движениями больших ладоней гладил меня по голове, убаюкивая у себя на груди. Я опять заплакала, но то были слезы облегчения. В состоянии полного душевного переворота мне казалось теперь вполне логичным, что если Джейми, узнав мой настоящий возраст, продолжает желать меня, значит, все обойдется.
Он поднял меня и, осторожно придерживая у плеча, отнес к костру, где лежало на земле седло. Сел и оперся на седло, продолжая держать меня на руках. Заговорил он спустя долгое время:
— Ну, хорошо. Теперь рассказывай.
И я рассказала. Поведала ему все, хоть и запинаясь, но вполне последовательно. Оцепенелая от усталости, я все же была довольна… как кролик, которому удалось обмануть лису и найти пусть временное, но все же укрытие под каким-нибудь бревном. Хоть и не слишком надежное убежище, но какая-никакая передышка. Рассказала я и о Фрэнке.
— Фрэнк, — тихонько выговорил он. — Стало быть, он не умер.
— Он еще не родился. — Я почувствовала, как во мне вновь поднимается волна истерии, но справилась с ней. — И я тоже.

 

Он молча погладил и похлопал меня по спине, потом пробормотал некие невразумительные гэльские междометия и вдруг сказал:
— Когда я увез тебя от Рэндолла из Форт-Уильяма, ты пробовала вернуться. К каменным столбам. И… к Фрэнку. Поэтому ты и убежала из рощи.
— Да, — ответила я.
— А я тебя побил за это, — виновато произнес он.
— Ты же не знал. И я не могла тебе сказать. Меня начало и в самом деле клонить в сон.
— Не думаю, что могла, — согласился он, получше укутывая меня в плед. — Поспи, mo duinne. Никто тебя не потревожит. Я с тобой.
Я уткнулась лицом в теплую впадину на его плече, и утомленный мой рассудок погрузился в волны забвения. Я заставила себя подняться на поверхность лишь для того, чтобы спросить:
— Ты и вправду веришь мне, Джейми? Он вздохнул и грустно улыбнулся:
— Да, я тебе верю, Саксоночка. Но было бы куда проще, если бы ты просто оказалась колдуньей.
Спала я как мертвая, но проснулась с чудовищной головной болью и напряжением в каждом мускуле. У Джейми в спорране хранилось в маленьком мешочке несколько горстей овсянки, и он заставил меня принять как лекарство смесь овсяной крупы с холодной водой. Лекарство застревало у меня в глотке, но я его все-таки проглотила.
Джейми был ласков и нежен со мной, но говорил мало. После завтрака он быстро свернул наш маленький лагерь и оседлал Донаса.
Совершенно отупевшая в результате недавних событий, я даже не спросила его, куда мы направляемся. Взгромоздилась на коня позади него, с полным удовольствием уткнулась лицом в широкую спину и от размеренного хода лошади впала в бездумный транс.
Мы спустились с холма возле озера Лох-Мэдох и попали из холодной рассветной измороси под серое покрывало тумана. Дикие утки поднимались беспорядочными стайками из камышей и кружились над болотами, кряканьем своим побуждая взлететь тех, кто еще не пробудился. В отличие от них дисциплинированные клинья гусей строем пролетали над нами скриками тоски и одиночества.
Серый туман рассеялся только к полудню на второй день, и неяркое солнце осветило луга, поросшие там и сям пожелтелым утесником и ракитами. Отъехав на несколько миль от озера, мы свернули на узкую дорогу, которая вела на северо-запад. Путь снова шел на подъем, к невысоким округлым холмам, за которыми виднелись скалистые вершины и утесы. На дороге мы почти никого не встречали, но, заслышав издали топот конских копыт, из предосторожности сворачивали в кусты на обочине.
Лиственные деревья и кустарники сменились сосновым лесом; я с наслаждением вдыхала острый смолистый запах, хотя к сумеркам сделалось очень прохладно. Мы расположились на ночлег поодаль от тропы на небольшой поляне. Устроились в устланном сосновыми иголками небольшом углублении, подстелив одеяло и накрывшись пледом и вторым одеялом; прижались потеснее друг к другу, чтобы согреться, и уснули.
Он разбудил меня в полной темноте и ласкал, овладевая мною, медленно и нежно, не произнося ни слова. Я смотрела на звезды сквозь сетку темных ветвей и снова уснула, ощущая уютную и теплую тяжесть его тела.
Наутро Джейми выглядел более бодрым или, скорее, умиротворенным, словно принял наконец какое-то трудное решение. Совсем сонная, я последовала за ним на тропу, стряхивая с себя сосновые иголки и каких-то крохотных паучков. Узкая тропа за утро превратилась в еле заметную тропку по зарослям овсяницы, кое-где огибавшую особенно острые камни.
Я почти не обращала внимания на то, что меня окружало, лишь радовалась в полудреме тому, что солнце сильнее пригревает, но вдруг перед глазами у меня выросло знакомое нагромождение камней, и я вышла из оцепенения. Я узнала, где мы находимся. И почему.
— Джейми!
Он обернулся на мое восклицание.
— Ты что, не знала?
— Что мы едем именно сюда? Конечно, нет! Мне стало нехорошо. Крэг-на-Дун находился не более чем в миле от нас, я различала его горб сквозь последние клочья утренней дымки.
Я с трудом сглотнула. Почти полгода я стремилась попасть в это место. Но теперь, когда я оказалась здесь, мне хотелось бежать отсюда куда угодно. Каменные столбы на вершине холма нельзя было разглядеть снизу, но мне чудилось, что от них на меня нисходит едва уловимая эманация ужаса.
Еще задолго до вершины тропа сделалась непроходимой для Донаса. Мы спешились и привязали коня к низкорослой сосне, а сами пошли дальше пешком.
Я совсем задохнулась и взмокла от пота, пока мы добрались до гранитного уступа; Джейми не проявлял ни малейших признаков утомления, разве что шея и лицо у него покраснели. Здесь, над соснами, было тихо, только крепкий ветерок пел свои песни в расселинах. Ласточки носились над уступом, внезапно взмывая в потоках воздуха в погоне за насекомыми либо, раскинув узкие крылья, устремляясь вниз, словно пикирующие бомбардировщики.
Джейми взял меня за руку и помог преодолеть последнюю ступеньку к площадке перед расколотым столбом. Он притянул меня поближе к себе и смотрел так, будто бы хотел запечатлеть в памяти мои черты.
— Зачем… — начала было я, задыхаясь, но он не дал мне договорить.
— Это ведь то самое место? — отрывисто сказал он.
— Да. — Я как загипнотизированная уставилась на круг столбов. — Похоже на то.
Джейми ввел меня внутрь круга. Держа за руку, подвел к расколотому столбу.
— Этот? — спросил он.
— Да. — Я отступила. — Осторожнее! Не подходи к нему слишком близко!
С откровенным недоверием он переводил взгляд с меня на камень. Возможно, он был прав. Я вдруг усомнилась в правдивости моей истории.
— Я… я ведь ничего об этом толком не знаю. Возможно… оно… закрылось после случая со мной. Или действует только в определенное время года. Это произошло незадолго до майского праздника костров Белтейна.
Джейми взглянул через плечо на солнце, плоским диском повисшее посреди неба под прикрытием тонкого просвечивающего облака.
— А теперь уж скоро Самхейн, — сказал он. — День всех святых. Подходит или как? — Он невольно вздрогнул, несмотря на шутливый тон. — Когда ты проходила… что ты тогда сделала?
Я попыталась вспомнить. Мне было ужасно холодно, я спрятала руки под мышки.
— Я обошла столбы, искала надписи. Обошла безрезультатно, никаких надписей не было. Потом я подошла близко к расколотому камню и услышала жужжание, словно там были пчелы…
Так оно было и теперь — словно пчелы жужжали. Я отпрянула, как от змеи.
— Оно еще там! — закричала я в полной панике и обхватила руками Джейми, но он твердо отстранил меня, весь побелевший, и снова повернул лицом к камню.
— А потом что?
Стонущий ветер врывался мне в уши, но голос Джейми звучал резче ветра.
— Я дотронулась до камня рукой.
— Сделай это.
Он подтолкнул меня, и так как я не двигалась, схватил меня за запястье и прижал мою ладонь к пятнистой поверхности камня.
Хаос разверзся и вобрал меня в себя.
Но вдруг солнце прекратило свое бешеное вращенье в глубине моих глаз, утихнул пронзительный крик, остался только другой настойчивый звук — голос Джейми, повторяющий мое имя.
Я была слишком слаба, чтобы сесть и открыть глаза, но я слабо шевельнула рукой, чтобы показать ему, что я еще жива.
— Я в порядке, — произнесла я.
— Это правда? Господи, Клэр! — Он прижал меня к груди и держал крепко. — Боже, Клэр, я думал, что ты умерла, честное слово. Ты… ты начала куда-то уходить. У тебя сделалось такое лицо, как будто ты насмерть перепугана. Я… я оттащил тебя от этого камня. Я остановил тебя. Я не должен был этого делать, прости меня, милая.
Глаза мои открылись настолько, что мне было видно его лицо надо мной — потрясенное и испуганное.
— Ничего страшного. — Говорить мне было еще трудно, я чувствовала себя подавленной и растерянной, но сознание прояснялось. Я попробовала улыбнуться, но губы свело судорогой. — По крайней мере… мы знаем… что оно действует.
— О Боже, конечно, действует.
Джейми бросил в сторону камня взгляд, в котором страх смешался с отвращением.
Он оставил меня, чтобы намочить платок в дождевой воде, скопившейся в каменной выбоине. Обтер мне платком лицо, все еще бормоча извинения и уверения. Наконец мне стало лучше, и я села.
— Ты так и не поверил мне до конца? — Толком не очнувшись, я, однако, чувствовала себя реабилитированной. — Но это правда.
— Да, правда. — Джейми сел рядом со мной и несколько минут смотрел на камень.
Я прикрыла влажным платком лицо — дурнота еще не совсем прошла. Джейми вдруг вскочил, подошел к камню и шлепнул по нему рукой. Ничего не произошло, и через минуту он, опустив плечи, вернулся ко мне.
— Может, оно действует только по отношению к женщинам, — неуверенно сказала я. — В легендах всегда говорится о женщинах. Или это я такая.
— Я, во всяком случае, не такой, — ответил он. — Но лучше убедиться.
— Джейми, осторожнее! — крикнула я — совершенно попусту, потому что он зашагал к камню, снова шлепнул его ладонью, прислонился к нему, прошел расщелину в одну сторону, потом в обратную — камень оставался неподвижным тяжелым монолитом, не более того. Что касается меня, то я вздрагивала при одной мысли о приближении к этой двери в безумие.
И все же. Все же, когда я на этот раз начала входить в царство хаоса, я думала о Фрэнке. Я была уверена, что чувствую его. Где-то там в пустоте засиял крошечный, чуть не с булавочную головку ореол света — и Фрэнк был в нем. Я это знала. И знала также, что рядом со мной есть еще одна светлая точка — обращенное к камню лицо, мокрое от пота, несмотря на холодный день.
Джейми вернулся и взял меня за обе руки. Поднес их одну за другой к губам и торжественно поцеловал.
— Моя леди, — произнес он негромко. — Моя… Клэр. Нет смысла ждать. Я должен расстаться с тобой сейчас.
Я не могла выговорить ни слова сквозь стиснутые губы, но выражение моего лица было так же легко прочитать, как и всегда.
— Клэр, — продолжал Джейми настойчиво, — там, по другую сторону этого… этой вещи — твое время. Там твой дом, твоя страна. Все, к чему ты привыкла. И… Фрэнк.
— Да, — сказала я, — Фрэнк там.
Джейми взял меня за плечи, поставил на ноги и проговорил почти с мольбой:
— На этой стороне для тебя ничего нет, милая! Ничего, кроме насилия и опасности. Иди!
Он повернул меня к камню и слегка подтолкнул. Но я снова повернулась к нему и схватила его за руки.
— Разве для меня и в самом деле ничего нет по эту сторону, Джейми? — Я упорно смотрела ему прямо в глаза.
Он мягко высвободился и, не ответив, отступил назад, внезапно обернувшись изображением из других времен на фоне затянутых дымкой холмов; жизнь на его лице была лишь игрой теней на плоских слоях краски — напоминание некоего художника о забытых краях и о страстях, давно угасших.
Но я посмотрела в глаза, полные боли и томления, и он снова сделался плотью, реальной и живой, — возлюбленным, мужем, человеком.
Мука моя, вероятно, очень ясно отражалась на лице, потому что Джейми, помедлив, повернулся к востоку и указал на что-то внизу на склоне.
— Тебе видно, что находится вон там, за дубами? Примерно на полдороге?
Я увидела и дубы, и то, на что он указывал, — полуразрушенный и заброшенный фермерский коттедж.
— Я спущусь к этому дому и останусь там до вечера, чтобы убедиться… быть уверенным, что ты в безопасности.
Он смотрел на меня, но не прикасался ко мне — и вдруг закрыл глаза, словно ему стало невыносимо дольше смотреть.
— Прощай, — сказал он и повернулся уходить.
Я глядела ему вслед, оцепенев, но вдруг вспомнила: я непременно должна ему что-то сказать. Я окликнула его. Он остановился и некоторое время не двигался, стараясь справиться со своим лицом. Оно было бледное, неподвижное, с бескровными губами, когда он повернулся ко мне.
— Да?
— Есть одна вещь… я имею в виду, что мне нужно кое-что тебе сказать, прежде чем… я уйду.
Он на мгновение прикрыл глаза, и мне показалось, что он пошатнулся, но, должно быть, это просто ветер шевельнул складки его плаща.
— Не надо, — попросил он. — Не надо. Иди, милая. Не мешкай. Иди.
Он двинулся прочь, но я схватила его за рукав.
— Джейми, выслушай меня! Ты должен!
Он беспомощно покачал головой и поднял руку, как если бы хотел оттолкнуть меня.
— Клэр… нет. Я не могу.
Ветер выжал слезы у него из глаз.
— Это касается восстания, — поспешно заговорила я, тряся его руку. — Джейми, выслушай. Принц Чарли, его армия… Колам прав! Ты слышишь, Джейми? Прав Колам, а не Дугал!
— Что? О чем ты говоришь, милая?
Теперь я завладела его вниманием. Он провел по лицу рукавом, и после этого глаза его, обращенные ко мне, сделались ясными и серьезными. Ветер пел у меня в ушах.
— Принц Чарли. Восстание начнется, в этом Дугал прав, но оно не будет иметь успеха. Вначале армия будет продвигаться, но кончится это разгромом и избиением. В Каллодене, вот где это произойдет. А кланы…
Перед моими глазами возникла эта картина — разбросанные по полю серые камни, и на каждом только название клана — одно на всех убитых, погребенных под этим камнем. Я перевела дух и взяла Джейми за руку, чтобы поддержать себя. Рука была холодная, как у мертвеца. Я вздрогнула и закрыла глаза — мне нужно было сосредоточиться на том, что еще оставалось сказать.
— Горцы, все кланы, которые последуют за Чарли, будут истреблены. Сотни и сотни клансменов погибнут в Каллодене. За теми, кто уцелеет, будут охотиться и убивать их. Кланы будут уничтожены и не, возродятся ни в ваше время, ни даже в мое.
Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня без всякого выражения.
— Джейми, не ввязывайся в это! — умоляла я. — Если можешь, удержи и своих людей, но во имя спасения души… Джейми, если ты… — Я остановилась; я собиралась сказать: «Если ты любишь меня», но не могла — ведь я собиралась покинуть его навсегда, и если до сих пор не заговаривала с ним о любви, то сейчас тем более не имела на это права.
— Не уезжай во Францию, — продолжала я. — Езжай в Америку, в Испанию, в Италию. Но во имя тех, кто любит тебя, не вступай на поле Каллодена.
Он продолжал смотреть на меня. Слышал ли он мои слова?
— Джейми! Ты слышал меня? Ты понял?
Чуть погодя он кивнул и ответил так тихо, что я с трудом расслышала его сквозь вой ветра.
— Да. Да, я слышал. — Он высвободился от моей руки. — Ступай с Богом, mo duinne.
Он спустился с уступа и пошел вниз по склону, упираясь ногами в кочки травы и хватаясь за ветки, чтобы сохранить равновесие. Он не оглядывался. Я следила за ним, пока он не исчез в дубняке. Шел он медленно, как раненый, который знает, что ему необходимо двигаться, но чувствует, что жизнь мало-помалу выходит из него сквозь пальцы, прижатые к ране.
Колени у меня дрожали. Я осторожно опустилась на гранитную плиту и села, скрестив ноги и наблюдая за ласточками, продолжавшими свою охоту. Внизу я видела крышу коттеджа, в котором находилось теперь мое прошлое. А за спиной у меня высился расколотый камень. Мое будущее.
Я просидела неподвижно всю вторую половину дня. Я пыталась подавить все эмоции и руководствоваться лишь доводами разума. Джейми, убеждая меня вернуться в мое время, рассуждал логично. Дом, безопасность, Фрэнк, мелкие житейские удобства, которых мне порой ужасно не хватало, — горячая ванна, водопровод в доме… не говоря уже о таких вполне значительных вещах, как медицинское обслуживание и удобные путешествия.
И все же, признавая неудобства и прямые опасности здешнего существования, я должна признать и то, что многое мне нравилось. Поездки сопряжены с неудобствами, это так, но зато отсутствуют многомильные бетонированные дороги, изрезавшие всю страну, а также шумные и вонючие машины — изобретения весьма опасные, напомнила я себе. Жизнь гораздо проще, да и люди тоже. Они не то чтобы менее разумные, но как-то более прямые и открытые… за некоторыми малоприятными исключениями, как, например, Колам бан Кэмпбелл Макензи.
Благодаря работе дяди Лэма мне пришлось жить во многих местах, причем некоторые из них обладали даже меньшими удобствами, чем здешние. Я легко свыкалась с простыми условиями и не так уж страдала из-за отсутствия «цивилизации», хотя с той же легкостью привыкала и к присутствию таких прелестей, как электроплита или горячий душ… Я посмотрела на камень и, вздрогнув от порыва холодного ветра, обхватила себя руками.

 

Рационализм не слишком помогал мне. Тогда я обратилась к эмоциям и начала решать задачу, восстанавливая подробности моих замужних существований — сначала с Фрэнком, потом с Джейми. Единственным результатом было полное расстройство чувств и горькие слезы, проложившие холодные, как лед, дорожки по моим щекам.
Ну хорошо, если не разум и не эмоции, то, может быть, долг? Я дала Фрэнку обет у алтаря, и дала его от всего сердца. Джейми я дала тот же обет, собираясь нарушить его как можно скорее. Какой же из них я нарушу теперь? Я все сидела и сидела, солнце опускалось тем временем все ниже, и ласточки попрятались в своих гнездах.
Когда вечерние звезды замигали среди темных сосновых ветвей, я пришла к заключению, что в данной ситуации благоразумие не поможет. Придется положиться на что-нибудь еще, только вот на что? Я повернулась лицом к расколотому камню и сделала шаг, потом еще и еще. Постояла, развернулась кругом и сделала попытку в противоположном направлении. Шаг, еще шаг и еще… и прежде чем я осознала, на что решилась, я была уже на полдороге по склону вниз, отчаянно цепляясь за траву, оскальзываясь и падая на гранитных осыпях.
Когда я добралась до коттеджа, я еле дышала от страха, что он уже уехал, но тут же увидела стреноженного Донаса, который топтался поблизости. Конь поднял голову и поглядел на меня с неудовольствием. Тихонько ступая, я отворила дверь.
Джейми был в передней комнате — спал на узкой дубовой скамье. Лежал, как обычно, на спине, руки сложены на животе, рот слегка приоткрыт. Последние лучи дневного света из окна позади меня высветили его лицо, словно маску из металла; серебристые линии от высохших слез блестели на загорелой коже, и тускло отливала медью отросшая щетина на подбородке.
Я постояла и посмотрела на него, охваченная невыразимой нежностью. Двигаясь как можно осторожнее, прилегла рядом с ним на скамью и прижалась поближе. Он повернулся ко мне во сне, как делал это часто, уложил мою голову себе на грудь и прильнул щекой к моим волосам. Еще полусонный, потянулся и отодвинул прядь моих волос со своего носа; я почувствовала внезапный резкий толчок — он пробудился, понял, что я с ним, — и тут мы оба, потеряв равновесие, скатились на пол, причем Джейми свалился на меня.
Не оставалось ни малейшего сомнения, что это плоть — и весьма тяжелая. Я пихнула его коленом в живот и завопила:
— Слезай! Я не могу дышать!
Вместо этого он ухудшил мое положение, исступленно целуя. Я временно примирилась с недостатком кислорода, чтобы сосредоточиться на более важных вещах.
Мы долго молча сжимали друг друга в объятиях. Наконец он пробормотал:
— Почему?
Я поцеловала его в щеку, влажную и соленую. Его сердце билось рядом с моим, и я хотела только одного: оставаться вот так вечно, не двигаться, не заниматься любовью, просто дышать тем же воздухом.
— Не могла иначе, — ответила я и засмеялась немного нервно. — Ты не представляешь, как близко оно было. Горячие ванны почти победили.
А потом я плакала и немного дрожала, потому что выбор был сделан так недавно и потому что радость обнимать этого человека была смешана с раздирающей тоской о человеке, которого я уже никогда не увижу.
Джейми держал меня крепко, придавив своей тяжестью и как бы защищая, спасая меня от ревущей мощи каменного круга. Слезы мои наконец иссякли, и я лежала в изнеможении у него на груди. Уже совсем стемнело, но он все держал меня, что-то тихонько приговаривая, словно я была ребенком, который боится ночи. Мы льнули друг к другу и не хотели встать даже для того, чтобы развести огонь или зажечь свечу.
В конце концов Джейми все-таки поднялся и отнес меня к скамейке, сел и начал покачивать меня на коленях. Дверь коттеджа оставалась открытой, и нам было видно, как загораются над долиной звезды.
— Ты знаешь, — сонно заговорила я, — что нужно тысячи и тысячи лет, чтобы свет этих звезд долетел до нас? Ведь некоторые из них, возможно, уже погасли, но нам это неведомо, потому что мы все еще видим их свет.
— Правда? — спросил он, поглаживая меня по спине. — Я об этом понятия не имел.
Должно быть, я уснула, опустив голову ему на плечо, но ненадолго проснулась, когда он укладывал меня на пол, на ложе, устроенное из одеял, притороченных к седлу. Улегся рядом и снова притянул меня к себе.
— Положи сюда голову, милая, — шепнул он. — Завтра я отвезу тебя домой.

 

Мы поднялись до рассвета и с восходом солнца уже спускались по тропе, чтобы поскорее покинуть Крэг-на-Дун.
— Куда мы едем, Джейми? — спросила я, радуясь тому, что могу смотреть в будущее вместе с ним, хоть и утратила последнюю возможность вернуться к человеку, который любил — или продолжает любить? — меня.
Джейми придержал поводья и остановил лошадь, чтобы оглянуться через плечо. Угрожающий круг каменных столбов был отсюда не виден, но каменистый склон возвышался позади неприступной крепостью, ощетинившись скалистыми выступами и кустами утесника; полуразрушенный коттедж казался еще одним выступом, костлявым суставом, торчащим из гранитного кулака холма.
— Мне хотелось бы побороться с ним за тебя, — вдруг сказал Джейми, обернувшись ко мне.
Голубые глаза потемнели и смотрели серьезно. Я улыбнулась ему, тронутая.
— Это была не твоя борьба, а моя. Но ты, во всяком случае, выиграл сражение. — Я протянула руку, и он ее пожал.
— Да, но это не то, что я имел в виду. Если бы я боролся с ним как мужчина с мужчиной и победил, тебе не пришлось бы испытывать раскаяние. — Он помолчал. — И если когда-нибудь…
— Больше нет никаких «если», — твердо сказала я. — Вчера я подумала о них обо всех, и вот я здесь.
— Слава Богу, — улыбаясь, проговорил он. — И да поможет тебе Бог. — И добавил: — Но я никогда не пойму почему.
Я обхватила его руками за пояс и держалась так, пока Донас спускался по крутому склону — последнему.
— Потому, — заговорила я, — что я просто не могу жить без тебя, Джейми Фрэзер, и довольно об этом.
Итак, куда ты меня везешь?
Джейми повернулся в седле и посмотрел на оставшийся позади склон.
— Вчера я все время молился на этом холме, — тихо сказал он. — Не о том, чтобы ты осталась, я не считал это правильным. Я молился, чтобы мне дана была сила отпустить тебя. — Он покачал головой, продолжая смотреть на склон рассеянным, отсутствующим взглядом. — Я просил: Господи, если мне не хватало мужества прежде, пошли мне его сейчас. Не дай мне упасть перед ней на колени и умолять, чтобы она осталась. — Он отвел взгляд от коттеджа и коротко улыбнулся мне. — Это было самым трудным моим испытанием, Саксоночка.
Он повернул лошадь на восток. Стояло на редкость ясное утро, и раннее солнце позолотило все вокруг, провело тонкую линию огня по ремням поводьев, по изогнутой шее коня, окружило сияющим ореолом голову и плечи Джейми.
Джейми глубоко вздохнул и кивком указал через болото на далекий отсюда перевал между двумя скалистыми вершинами.
— Теперь я думаю, что смогу сделать и другое труднейшее дело. — Он легонько подтолкнул коня, и прицокнул языком. — Мы едем домой, Саксоночка. В Лаллиброх.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий