Воскрешение

Глава 4
Старый город

Все люди видят сны. Рано или поздно хаотически сменяющие друг друга картинки, зачастую даже не имеющие логической взаимосвязи, вторгаются в отдыхающее сознание и начинают в нем весело куролесить. Их проказы настолько запутанны и непредсказуемы, что, проснувшись, человек долго не может понять, что во сне было к чему, но все-таки некоторые умудряются найти в сновидениях тайный смысл и даже считают привидившийся бардак чем-то вроде послания свыше.
Дарк не видел снов; не видел их с тех самых пор, как воскрес, и за это время ночным проказникам было бы уже пора хоть разок появиться. Но отдых по-прежнему протекал скучно, без какого-либо разнообразия. Моррон ложился, закрывал глаза, а в следующий миг уже открывал их, полный сил, наделенный бодростью и весьма удивленный тем обстоятельством, что краткое мгновение его отдыха на самом деле продлилось несколько долгих часов. Такое положение вещей казалось странным и очень несправедливым, но поделать с этим ничего было нельзя, и Аламезу приходилось покорно мириться с особенностью своего неординарного организма.
Где-то вдали вновь загудели проклятые колокола, звон которых Дарку уже изрядно поднадоел. Моррон поклялся себе, что если ему все же доведется ступить на Остров Веры и проникнуть в главный храм индориан, то он не ограничится посещением подвала, а непременно устроит богомерзкую диверсию во имя благого дела. Хоть на краткое время, да спасет часть человечества, а именно жителей филанийской столицы, от ежедневного истязания их слуха. Перережет веревки, за которые дергали шаловливые ручонки оглохших звонарей, или привяжет самих мучителей к столь милым их сердцам колоколам. Теша себя надеждой на скорое возмездие, Дарк Аламез открыл глаза и… ужаснулся.
Только что стихшие колокола известили о наступлении не полночи, даже не утра, а полудня следующего дня. Вся комната была заполнена ярким солнечным светом, проникшим внутрь помещения через единственное окно. Выходило, что сон продлился долее восемнадцати часов, и это обстоятельство не могло не подивить и одновременно не опечалить моррона. Вся ночь и половина дня были безвозвратно потеряны, хотя, с другой стороны, появился и значительный плюс – Дарк чувствовал небывалый прилив сил.
Его тело просто устало, устало от долгой дороги и плохой еды, которую оно было вынуждено поглощать до вчерашнего дня. К тому же схватка с вампиром и грабеж в рощице отняли много сил, которые нужно было как-то восполнить. Неудивительно, что в каком-то смысле более мудрое, нежели его хозяин, тело сделало передышку и, отложив дела насущные на потом, принялось приводить себя в порядок. Действительно, если задуматься, что было для воскресшего важнее: найти своих или полностью восстановить силы? Воссоединиться с Легионом Дарк мог когда угодно: через день, неделю, месяц иль год. Срок исполнения этого желания определяло лишь его душевное состояние, в то время как надлежащую форму нужно было придать телу побыстрее, чтобы в самый ответственный момент оно не подвело.
Аламез не сомневался, что вскоре ему может повстречаться более опасный противник, чем те, кто до сих пор вставал у него на пути. И что тогда: окончательная смерть или снова многолетнее пребывание в забытьи? Он был не в форме! На данный момент он был совсем не тем сильным и выносливым воином, кто пробирался в одиночку через Лес, кто почти каждый день сражался с опасными врагами и кто штурмовал Кодвусийскую Стену. В мышцах рук уже не чувствовалось прежнего напряжения, заметно ослабли и ноги (своенравная старушка память снова не подвела, напомнила хозяину, каким он когда-то был). Без всяких сомнений, и сейчас он способен на кое-что, и даже успел доказать это самому себе конкретными действиями. Но что случится, если ему придется надеть доспехи? Выдержит ли он их тяжесть? Сможет ли он двигаться в броне на приемлемой для боя скорости, без боли в мышцах и не сбив дыхания? Сможет ли выжить в схватке с действительно опасным противником? Его рука так давно не держала меч…
Чтобы взять в руки меч и отточить подзабытые боевые навыки, нужно прежде всего оружие достать, следовательно, действовать, предпринимать реальные шаги, а не строить планы, нежась на мягкой кровати и щурясь под слепящими лучами солнца. Тело взяло свое, тело отдохнуло, и в дальнейшем его пребывании в горизонтальном положении не было ни толку, ни смысла.
Зная, что расставаться с подушкой нужно сразу и решительно, моррон резко вскочил с кровати и стал поспешно надевать разбросанный по полу дорожный костюм. Как настоящий мужчина, начал со штанов, а затем уж натянул на себя все остальное. По правде сказать, прежде чем вчера улечься спать, одежду следовало отдать почистить, да и самому Аламезу не помешало бы искупаться в горячей бадье. Грязь надоела, она не только отпугивала от него взоры других, но и изводила все тело неуемной чесоткой, возникавшей то под мышками, то на спине, то в более укромных местах. Но, к сожалению, после размещения в комнате у моррона, кроме сна, ни на что больше не хватило сил, а после пробуждения показалось нелепым тратить драгоценное время на довольно продолжительные водные процедуры.
Клятвенно пообещав себе, что больше не будет грязнулей и, возвратившись, обязательно очистит грязь с дорогой ткани, а потом с головой заберется в бадью, Дарк полностью завершил ритуал облачения и уже отправился было на прогулку в город, однако возле двери остановился и на несколько секунд замер в тяжком раздумье. Моррон сомневался: следует ли ему оставить кошель под подушкой или взять деньги с собой? В первом случае его могли бы украсть во время отсутствия законного владельца. Хоть народ, обычно посещавший таверну, и внушал доверие, но в любом стаде нет-нет да найдется запаршивевшая овца. Во втором случае болтающийся на поясе толстый кошель непременно привлечет к себе взоры городского отребья. Незаметно подрезать его, конечно же, не могли. Дарк не считал себя растяпой и был уверен, что в случае чего успеет поймать воришку за руку; а вот нападение в глухой подворотне казалось моррону более опасным, причем число разбойников могло превысить допустимый предел. С тремя-четырьмя грабителями Аламез счел, что справится, но если состав шайки превысит полудюжину головорезов, то расставания с кошельком и здоровьем не избежать.
Разумно рассудив, что рисковать не стоит – ни оставляя деньги без присмотра, ни напрашиваясь на нежелательное знакомство с озлобленными представителями городских низов, Алмез поступил мудро, то есть нашел третий, куда более приемлемый выход. Заперев дверь и сбежав по скрипучим ступеням лестницы вниз, он, не обращая внимания на присутствие в зале таверны нескольких занятых разговорами между собой посетителей, тут же подошел к стойке хозяина и с ходу, даже не поздоровавшись со стариком, заявил: «Надо поговорить!»
– Надо, так говори, – пожал плечами невозмутимый старичок, то ли не понимая, что постоялец желает беседы с глазу на глаз, то ли не считая нужным уединиться в подсобке неизвестно с кем.
– Народу слишком много, а мне бы пошептаться, – пояснил моррон.
– Во как! – хмыкнул старик, оглядывая зал, а затем внезапно нырнул под стойку и тут же вынырнул из-под нее, держа в одной руке гусиное перо и чистый лист бумаги, а в другой – наполовину наполненную чернильницу. – Отлучиться не могу, посетители не из своих, так что стырят еще чаго… Коль тебя приперло, коль секреты имеются, так ты их туда, на листок, запиши!
Ничуть не возражая против мудрого решения корчмаря, Дарк кивнул в знак согласия и тут же вывел вверху листка короткую надпись: «Деньжата на сохранение возьмешь? Три медяка в день…»
«Нет! – появился расстроивший Аламеза ответ, но тут же сделанная приписка исправила положение: – Три серебряных!»
«Жирно не будет, хрыч старый?! Смотри, морду наешь, в гроб не влезешь!» – написал в ответ Дарк, широко улыбаясь.
Старичок попался хоть и прижимистый, но необидчивый. Морщинистый рот расплылся в ехидной ухмылке, а перо вновь сменило хозяина и жалобно заскрипело, выводя ответ.
«Доверие дорогого стоит, так что меньше чем за два серебряка не возьмусь! Ничего, на девок наших меньше потратишь, пройдоха имперский!»
«Пес с тобой, патриот плешивый! За два так за два!» – написал Дарк, желая еще кое-что добавить про филанийцев, их идиотские порядки и про их язык, от разговора на котором сводило челюсти, но, к сожалению, листок оказался чересчур мал и не вместил бы созревших в голове моррона красноречивых фраз.
Хозяин таверны довольно кивнул и, стерев с лица ухмылку, потянулся за кошельком. Переписка с чужеземцем-постояльцем явно пришлась ему по душе: помогла не только заработать дармовой барыш, но и разнообразить скучное течение похожих друг на друга серых будней.
– Лишнего возьмешь иль, не дай бог, кошель прозеваешь – шкуру спущу! – вслух пригрозил моррон, отложив на текущие расходы несколько монет, а затем передав на хранение все свое состояние.
– Не пугай, не дурной и ужо пужанный! – ничуть не испугался корчмарь, видать, привыкший и к услугам подобного рода, и к обычно сопутствующим им угрозам.
– Чо-нить еще надоть? Листок второй доставать? – задал вопрос старик, скомкав исписанный листок бумаги, и, не целясь, отработанным движением бросил его точно в топку камина.
В принципе Дарк уже получил все, на что рассчитывал, однако грех было не попытаться достигнуть большего, тем более что в голове авантюриста внезапно родилась презабавная затея. Выдержав для пущей важности небольшую паузу, он кивнул, а не замотал головой. Когда же на стойке появился новый листок, уже больших размеров, моррон аккуратно вывел на нем четыре слова: «Оружие и лампадное масло».
Явно не ожидавший подобного желания корчмарь удивленно вскинул брови и прицокнул языком, однако не покачал отрицательно головой, а взялся за скрипучее перо.
«Какое оружие? Сколько масла?» – вывел на бумаге старик и окинул беглым взглядом почти пустой зал, видимо, все же побаиваясь, что их переписка привлекла внимание чужаков-посетителей, среди которых мог скрываться агент филанийского тайного сыска.
«Много масла, много… подводы две, а можно и больше!» – написал Дарк, надеясь, что эта сделка сможет сблизить его с нечистым на руку распорядителем церковных запасников: ведь в ином месте, кроме церкви, лампадное масло не достать, а огромный размер незаконной поставки гарантировал участие в переговорах самого священнослужителя. Когда речь заходит о таких объемах и, соответственно, об огромных деньгах, стороны предпочитают общаться напрямую, не доверяя перекупщику или посреднику.
«Понял, – скупо ответил старик, видимо, не желая отказывать, но в то же время и не в состоянии сразу пообещать. – Что с оружием?!»
«С оружием совсем иное дело! Только для меня, НО… – специально выделил заглавными буквами заказчик, – …не вздумай подсунуть какую-нибудь дрянь, только хорошего качества! Что именно, не скажу, пока не увижу ассортимент!»
Старичок понимающе кивнул. Действительно, настоящий рубака никогда опрометчиво не скажет: «Мне нужен меч!» – поскольку меч мечу рознь, а продавец может оказаться недостаточно сведущим и притащить такой потешный клинок, каким уважающий себя боец будет лишь забивать гвозди и уж на пояс себе точно никогда не повесит. Оружие для себя нужно подбирать – подбирать тщательно и без спешки! Порой опытный солдат переберет более дюжины мечей, прежде чем сделает выбор. Что же касалось вооружения, отличного от клинков, то тут у каждого были свои предрассудки и предпочтения: одни любили короткие кистени, других не смущала длина дубин; одни ловко накидывали удавки, другие предпочитали для бесшумного обезвреживания жертв бросать метательные ножи или тяжелые стальные шарики. В вопросе индивидуального подбора оружия имелось слишком много нюансов, поэтому, как правило, клиент превращался в покупателя лишь после того, как собственными глазами увидит и в собственных руках передержит весь арсенал.
«Пойдешь на юг до самой церкви, – не тратя времени на дальнейшие уточнения, принялся писать старик мелким почерком. – Оттуда на запад квартала двинешь. Найдешь трактир «Последний приют», он как раз посреди двух свалок находится. Спросишь Грабла, он обычно после захода там появляется. Скажешь, что от Фанория, то бишь меня… Деньжат сразу много не бери, сделка в первую ночь все равно не состоится, а народец в тех местах разный собирается…»
Едва моррон успел дочитать до конца, как жилистая рука старика быстро скомкала бумажку и, как предыдущий листок, метким броском отправила в горевший камин.
– Вот и усе, мил-человек, – развел руками хитро прищурившийся старикашка. – Чем мог, тем сподмог! Теперича не мешало бы и о благодарности твоей поговорить!
– Ладно уж, – махнул рукой Дарк, вообще-то не одобрявший, когда посредник получает вознаграждение до совершения сделки. – Из кошелька пару монет лишних возьмешь, но не вздумай больше стащить, у меня все пересчитано! Когда насчет…
– Когда разузнаю, тогда и скажу! – поспешно перебил моррона корчмарь, вовремя сообразив, что речь идет о лампадном масле, и явно опасаясь беседовать на эту скользкую тему без бумажки. – Вечером припрешься, ответ, могет, и дам, а коль до утрянки где прошастаешь, оно вернее будет, уж точно узнаю, повезло те аль нет…
– Ясно, – кивнул Дарк, и тут же задал другой вопрос, совершенно безобидный, так что для него не потребовалось ухищрений с листками да чернилами. – До тюрьмы как дойти?
Упоминание о пугавшем многих заведении чуть ли не вызвало у старика приступ икоты. Поперхнувшегося от неожиданности бедолагу аж всего перекорежило, но он быстро пришел в себя.
– Сначала прямо пойдешь, к цехам каменщиков… Оттуда на шум, там грохот такой стоит, что не перепутаешь. Затем на юг повернешь и вдоль цеха прям до плотницких мастерских подашься. Только к забору слишком близко не прижимайся, стража того не любит!
– Ну, уж со стражниками я как-нибудь сам… – усмехнулся Дарк, зная, что с бумагами отставного сержанта за поясом ему не страшны грозные блюстители порядка, по крайней мере здесь, среди трущоб и отбросов.
– Там свалка будет, вот ее как обойдешь, так сразу тюрьму и увидишь, – продолжил корчмарь наставление, – только б я не советовал перед разговором ночным на тюрягу особо зыркать… дурная примета!
– Уговорил, не буду, – соврал Дарк, не веривший ни в воровские, ни в иные приметы.
Попрощавшись с хозяином таверны легким кивком, Аламез направился к выходу. Хоть от текущего дня и осталось меньше половины, но зато он, как, впрочем, и последующая за ним ночь казались моррону многообещающими, способными принести ему много нового и основательно поменять его жизнь. Надо признаться, предчувствия не обманули Дарка: уже миновавший свою середину день приготовил для него незабываемые события и впечатления, только не совсем те, на которые он рассчитывал.
* * *
Хорошо одетому горожанину нечего делать в бедняцком квартале ни ночью, ни днем, конечно, если ему дорога жизнь, а истосковавшаяся по острым ощущениям душа не зовет его на поиски злоключений и неприятных впечатлений. Степенный, состоятельный городской люд обычно чурается нищеты, которая его страшит гораздо больше, нежели грозный вид рассвирепевшего, несущегося прямо на него вепря. Однако некоторым живущим в относительном достатке и благоденствии жителям столицы все же приходилось посещать днем Старый город: одним – по торговым или служебным делам; другим – из-за жажды плотских утех. Возможно, бордели существовали и в менее опасных местах Альмиры, но там они наверняка открывались только ночами, а ведь к вечеру почтенные отцы уважаемых семейств, которым, кстати, ничто человеческое не чуждо куда сильнее, чем презираемым старыми девами холостякам, должны были возвратиться к домашним очагам, дабы и дальше безропотно играть скучную роль верных супругов.
Дарк не был похож ни на степенного торговца, торопящегося в цеха по делам, ни на невзрачного клерка одной из городских служб, поэтому его появление возле борделя – а иной дорогой к цехам каменщиков не пройти – вызвало настоящий ажиотаж. С дюжину обнаженных по пояс девиц высунулись из окон порочного, но крайне необходимого в любом городе заведения и наперебой, порой ругаясь между собой, а порой и метко кидаясь шпильками, принялись зазывать выгодного клиента, то восхваляя его мужественный вид, то осыпая прельстительными обещаниями самых изысканных ласк. Восхитительная панорама выставленных напоказ двух дюжин женских прелестей, естественно, пробудила в Аламезе желание, и он уже подумывал отложить свои дела на часик иль два, но память вновь пришла на выручку моррону, извлекши из своих глубин красочные воспоминания из досуга бывшего имперского офицера.
Первый плотский голод утоляется очень быстро, а затем на смену ему приходит опустошение и отвращение. Фальшивая страсть не может удовлетворить сокровенные желания мужчины, а пробуждает лишь разочарование. Зачем солдату победа, если не было азарта штурма неприступной крепости? К тому же за один раз не насладиться женщиной, даже на разграбление захваченных городов мудрые полководцы дают не менее трех дней. Спустя какое-то время повторения буйства обязательно захочется, но жрицу продажных утех не оставить при себе… она общественное достояние! Эта мысль весьма неприятна любому мужчине, который, как бы он того лицемерно ни отрицал, в глубине души самовлюбленный собственник. И тому, для кого не составляет труда совратить, противно платить за мизерную порцию наспех приготовленного удовольствия. Соблазнить же, околдовать гулящую девку невозможно, поскольку она, по большому счету, не является полноценной женщиной. Ее возбуждает лишь звон монет да дорогие подарки, а от вида мужских тел не возникает положительных эмоций. Уже давно наступившее пресыщение заставляет бедолажку относиться к акту близости как к монотонному утомительному труду.
В общем, решив, что больше потеряет, нежели найдет, если заглянет в заведение, моррон прошел мимо, чем вызвал новый шквал выкриков в свой адрес, на этот раз далеко не лестных. Обиженные невниманием постельные воительницы не скупились в колких выражениях и несли всякую блажь, голословно обвинив не заинтересовавшегося их «дарами природы» мужчину во всех возможных и невозможных грехах: в стяжательстве, в слабости мужского начала, в ничтожности его мужской натуры, в желании жить за счет женщин и во многом-многом еще, что Дарк, если честно признаться, не стремился запомнить. Поведение развратниц хоть и было понятно моррону, даже в определенном смысле он проникся к ним искренней жалостью, но все же оскорбления были нанесены, а Дарк не принадлежал к тем, кто позволяет всяким нахалам и нахалкам безнаказанно плевать ему в лицо и мочиться на любимые сапоги. Аламез поклялся себе, что, как только уладит свои дела и соберется покинуть Альмиру, непременно нанесет визит в порочное заведение и устроит языкастым бесстыдницам коллективную порку, да такую, что они не забудут ее до конца своих грешных дней.
Поставив на этом жирную точку в спонтанно возникшем вопросе, Дарк отвлек хаотично суетившиеся в голове мысли от всяких незначительных пустяков и полностью сконцентрировался на изучении невзрачных окрестностей, благо что он уже успешно добрался до высокого, окрашенного в ядовитый грязно-зеленый цвет забора цехов.
Как и рядом с мостом, где не покладая рук денно и нощно трудились оружейники, место, на котором располагались представшие взору моррона цеха каменщиков, охранялось довольно впечатляющими патрулями стражи. Днем вдоль забора, как, впрочем, и по остальным улочкам квартала, разгуливало не очень много народу, в основном, конечно же, жуткие оборванцы, поэтому его выделяющаяся на общем фоне персона тут же удостоилась внимания бдительных стражей порядка. Часовые не спускали с Дарка глаз, и это было весьма неприятное ощущение, однако, поскольку к запретному забору он не приближался да и в сторону, откуда доносился стук молотков и гулкие удары работавших прессов, особенно не смотрел, стражники ограничились лишь наблюдением за зачем-то забредшим в бедняцкий квартал горожанином. Аламез уже пожалел, что не обзавелся у сговорчивого корчмаря старенькими лохмотьями, в которых можно было бы бродить по Старому городу, привлекая к себе куда меньше внимания. Однако прошлого не воротить, а тратить попусту время и возвращаться в таверну за обносками моррон не собирался.
Немного пройдя по улочке вдоль забора в южном направлении, Дарк наконец-то дошел до места, где ограждение цвета больной болотной жабы прервалось и где находились не менее раздражавшие взор ярко-желтые ворота, распахнутые створки которых были украшены сразу двумя цеховыми гербами: знаком гильдии каменщиков и изображением едущего по гладкой, наклонной доске рубанка – символа союза альмирских плотников. Забор был один, а цехов внутри два. «Верно, решили подэкономить ремесленнички, да и охране дешевле платить выходит!» – резонно предположил Аламез, все же не понимающий, почему цеха защищала от воров и прочего вредительского сброда городская стража, а не специально нанятая охрана. Моррону показалось такое положение дел неправильным, подозрительным, нарушающим закон и, в конце концов, просто нелогичным, но у чиновников, торгового люда и ремесленной братии свои, особенные тараканы в голове, понять маршруты забегов которых обычные люди не в состоянии.
К открытым воротам вдоль всего забора, грохоча колесами, трясясь на ходу и поднимая столбы пыли, тянулась длиннющая вереница подвод, груженных в основном камнем и грязным, не отчищенным от ила речным песком, но нет-нет да на глаза попадались случайно затесавшиеся в общий поток телеги с распиленными бревнами.
«Видимо, в южной части острова имеется еще один мост, соединяющий Старый город с портом. По нему-то возницы и доставляют сырье, как добытое на реке, так и привезенное на баржах», – отметил про себя Дарк, стараясь как можно ближе прижиматься к стенам расположенных на противоположной стороне улочки домов, чтобы не попасть в похожие на зловещий, чародейский туман клубы витавшей над дорогой пыли.
Конечно же, попытка не замараться оказалась жалкой и тщетной. Первый же порыв ветра понес клубы в сторону домов, и не успевший вовремя миновать опасную зону моррон оказался с ног до головы покрытым мелкой и ужасно едкой каменной пылью. Окраска костюма мгновенно сменилась с темно-коричневой на грязно-серую, а от мелких частиц, проникших буквально повсюду, у Дарка тут же зачесался нос, шея, уши и, что более неприятно, заслезились глаза. До конца забора невинной жертве ремесленного произвола пришлось добираться бегом. Наверное, со стороны смотрелось бы презабавно, как взрослый мужчина быстро бежит, закрыв опухшие, слезящиеся глаза, и на ходу то и дело чихает, ругается да кашляет. Вот только зрителей для этого трагикомичного действа не нашлось. Гораздо раньше почувствовавшие угрозу пылевой бури и по горькому опыту знавшие, чем она грозит, обитатели квартала успели вовремя попрятаться по домам и подворотням, а хитрые стражники благоразумно скрылись в пристроенной к забору возле самых ворот будке.
После того как Дарк проплакался, отчихался и отплевался сгустками слюны вперемешку с пылью, ему еще с полчаса пришлось потратить на очистку окончательно загубленного костюма. Однако в этой досадной потере был и небольшой положительный момент: теперь моррон выглядел не как состоятельный горожанин, непонятно зачем заявившийся в бедняцкий квартал, да еще без охраны, а как типичный обитатель Старого города, которому посчастливилось найти на свалке хоть и заношенную, но все еще находящуюся в годном для носки состоянии одежду. Таким образом, маскировка была успешно завершена, притом без особых усилий со стороны моррона. Глаза Дарка просохли, из носа были вычищены все до единого грязевые комки, да и кожа на лице, шее и руках уже почти не чесалась. В таком состоянии Аламез вышел на довольно большую площадь, на противоположной стороне которой виднелась серая, местами покрытая плесенью да мхом тюремная стена, но тут путника поджидало новое испытание, пожалуй, даже более суровое, нежели застигшая его врасплох пылевая буря.
Телега, до этого момента заслонявшая часть обзора на площадь перед тюрьмой, отъехала в сторону, и глазам моррона предстала омерзительная, не укладывающаяся в голове нормального человека картина, некое упрощенное подобие которой он видел всего лишь однажды, очень-очень давно, и не был морально готов узреть ее здесь и сейчас. Теперь-то Дарк понял, что подразумевали жители Старого города, говоря: «Свалка». Шагах в пятнадцати-двадцати перед ним величественно возвышалась огромная пирамида отходов, собранная, наверное, со всей округи. Во внушительной куче хлама, вышиной никак не меньше, чем с трехэтажный дом, можно было увидеть буквально все: обломки старой, медленно пожираемой гнилью мебели; проржавевшие ремесленные инструменты и кастрюли; грязные тряпки, бывшие когда-то довольно приличной одеждой; источающие жуткую смесь зловоний пищевые отходы и, самое ужасное, разлагающиеся фрагменты человеческих тел. Свалка постоянно шевелилась, поскольку внутри ее ползали трупные черви и жирные, размером не меньше собаки крысы, а над ней, наполняя смрадный воздух монотонным жужжанием, зависло большое черное пятно – рой из нескольких тысяч жаждущих поживы мух.
Конечно, Старый город – не Королевский квартал, и городские власти не утруждались хоть раз в три месяца вывозить мусор из царства грязных трущоб, где жили те, кого и за людей-то вельможи с чиновниками не считали, но оставлять гнить посреди площади человеческие тела! Это не укладывалось в рамки разумного и было выше понимания даже бывшего солдата, хоть и повидавшего на войнах всяких зверств, но все же имевшего представление о чистоте в условиях как смутной, военной, так и обычной, мирной поры.
Прикрыв рукавом нос и как можно дальше обойдя зловонную кучу отходов, совмещенную с открытым захоронением объедков и обрубков человеческих тел, Дарк вышел на самую середину площади перед тюрьмой и увидел то, что не только объяснило многое, но и частично дало представление об альмирском образе жизни. Грозно возвышавшаяся над всеми остальными строениями в округе тюрьма хоть и выглядела снаружи огромной, но на самом деле была не такой уж большой, да и, собственно, тюрьмой-то в привычном понимании слова не являлась. Скорее уж это было место сосредоточения правосудия, притом во всех его как целомудренных, так и уродливых личинах да ипостасях.
На окнах, пожалуй, самого высокого и большого здания во всем Старом городе не было видно решеток, да и оконные проемы оказались столь же широки, как в обычных домах. Вход в тюрьму, конечно же, охраняла стража, но в дверях постоянно и фактически беспрепятственно сновал всякий люд, не имеющий, по крайней мере с виду, ничего общего с душегубами иль более мелкими преступниками. Уж с арестантами иль каторжниками посетителей тюрьмы было точно не перепутать! Судя по одеждам, мимике и тем предметам, что входящие и выходящие имели при себе, это были деловитые стряпчие, степенные судейские клерки всех рангов, агенты сыска, дознаватели, палачи и прочий многочисленный люд, совокупность которого и именуется правосудием. Не надо было быть прозорливым провидцем, чтобы понять, что все помещения в четырехэтажном, мрачном здании поделены между представителями различных ветвей карающих властей. Здесь находились просторные и не очень большие кабинеты чиновников, залы судов, переговорные комнаты, помещения для проведения дознаний, арсенал и место отдыха стражников; здесь имелся уголок для всех, кроме самих «виновников торжества» справедливости и возмездия. Но где же тогда находились казематы преступников?
Неопытный человек растерялся бы и не смог бы внятно ответить на этот парадоксальный вопрос, однако Дарк таким человеком не являлся, и правильный ответ тут же нашелся в его голове. Конечно же, в подземелье, в царстве вечной сырости, мрака и обреченности. Правда, надолго там вряд ли кто задерживался, ведь бедняки преступали закон много и часто, а казематов на всех не хватало. Скорее всего, пойманных преступников содержали в темнице лишь во время дознания, а затем, после быстрого и до смеха формального суда, у осужденных имелись лишь два пути: либо под конвоем на каторгу, либо на зловещую площадь перед тюрьмой, ставшую местом и казней, и менее суровых, но зачастую даже более болезненных телесных наказаний, проводимых публично для увеселения толпы, а также в назидание всем тем злодеям, кто оставался пока еще на свободе.
Видимо, экзекуции проводились лишь в определенные часы и далеко не каждый день. Аламезу посчастливилось зайти на площадь в перерыве между работой палачей, поэтому и любознательных зевак вокруг эшафотов толпилось немного, что дало моррону возможность как следует рассмотреть деяния рук человеческих во имя торжества правопорядка и справедливости.
Среди всевозможных приспособлений для умерщвления или уродования человеческих тел, как ни странно, было всего лишь три виселицы, да и то на них не казнили, а вывешивали на всеобщее обозрение результаты тяжких трудов палачей: гроздья отрубленных рук и прочих конечностей (излюбленное лакомство вечно кружащего над площадью воронья), а также и целые тела, обезображенные погружением в едкий раствор или заливкой внутрь расплавленного свинца. Традиционная плаха с воткнутым в нее топором виднелась всего лишь одна, но зато вокруг нее находилось множество изощренных механизмов и приспособлений для предсмертного истязания жертв. Даже из чистого любопытства Дарку не хотелось знать, куда эти шомпола, стержни, шипы впиваются и что каждый из страшных тисков растягивает или отрывает.
Жестокость, с которой альмирское правосудие казнило преступников, бесспорно, была ненужной и чрезмерной, рассчитанной лишь на подтверждение силы королевской власти и устрашение тех, кто попытается в будущем ее оспорить. Как бывший офицер, которому не раз доводилось лично допрашивать пленных, Дарк знал множество не столь картинных и изощренных способов развязать языки. Нет, здесь на площади судейские чины и их подручные в окровавленных передниках не вершили правосудие, а лишь упивались собственной властью, получая болезненное наслаждение от мук тех, кто имел глупость угодить им в руки. А священники, вершители не земного, а наивысшего, небесного правосудия, лишь потакали жестоким игрищам изуверов. Ведь последнее, что представало глазам каждого мученика, всходящего на эшафот, были не только ревущая в нетерпеливом ожидании кровавого зрелища толпа и леденящие кровь при одном лишь взгляде на них инструменты предстоящих пыток, но и красивые купола величественного храма Святого Индория. Ведь именно с эшафотов, расположенных вплотную к набережной, открывался наилучший вид на реку и на находившийся по другую сторону канала Остров Веры.
Трудно сказать, что расстроило моррона более: наглядное доказательство того, насколько груба и кровава длань филанийского правосудия, или осознание собственной ошибки, приведшей к ощущению горечи от обманутых ожиданий, связанных с посещением окрестностей тюрьмы. В иных городах, в которых он ранее бывал и о которых помнил, и городские узилища, и площади перед ними выглядели совершенно по-иному. Память что-то напутала, подсказав безоговорочно верившему ей моррону, что перед высоким забором (которого здесь вовсе не было) мест для содержания злодеев можно встретить подельников и дружков пойманных преступников, которые или пытаются передать весточку, или спланировать побег. Именно воров и разбойников Дарк ожидал здесь повстречать, именно с ними он хотел немного сблизиться, чтобы понять, что происходит в Альмире по ночам. Но, к сожалению, увидеть на площади перед тюрьмой можно было лишь палачей, всевозможных чинуш да скучающих ротозеев. По всей вероятности, как раз лиходеи избегали этого места, считая посещение его, как правильно выразился хозяин «Хромого капрала», очень дурной приметой.
Задумка не удалась, время было без толку потеряно, однако Аламез не отчаивался. Во-первых, он надеялся, что еще предстоящая ему прогулка возле церкви окажется более плодотворной и менее тошнотворной; а во-вторых, относился к увиденным мерзостям всего лишь как к небольшому экскурсу, хоть и изрядно подпортившему аппетит и настроение, но зато поспособствовавшему ему лучше понять образ жизни обитателей филанийской столицы.
Немного постояв на краю набережной и полюбовавшись на восхитительную панораму пока еще недосягаемого, но весьма желанного Острова Веры, Дарк уже собирался отправиться дальше на юг квартала, где должна была находиться единственная на весь огромный Старый город церковь. Но тут произошло непредвиденное. Моррон почувствовал на себе чей-то пристальный, как будто ощупывающий его с ног до головы и даже пытающийся проникнуть под складки одежды взгляд.
Неприятное ощущение возникло внезапно и не уходило. Дарк не понимал, что это было: проснувшаяся интуиция, игра иррациональных страхов, вызванных вынужденным созерцанием чудовищных картин, или неожиданно открывшийся дар предвидения? В принципе сама природа охватившей его тревоги была не столь важна, как ее источник; как враг, до поры до времени притаившийся за спиной и следивший за его действиями. Впрочем, Аламез не исключал, что никакого недруга вовсе и нет, а просто разыгравшееся воображение преподнесло ему неприятный сюрприз.
Осторожно, чтобы не вспугнуть таинственного соглядатая, если он, конечно, имелся, Дарк повернулся спиной к реке и, опершись локтями на высокий бортик ограждения, стал осматривать площадь, всем своим видом показывая, что он просто прогуливается и не подозревает об устроенной за ним слежке.
Сперва моррон внимательно рассмотрел каждого из небольшой группки оборванцев-зевак, уже с четверть часа толкущихся возле виселицы, затем окинул беглым взором вход в так называемую тюрьму и закончил осмотр изучением лотков небольшого рынка на противоположной стороне площади, где торговля хоть и шла, но не особенно бойко. Проходившие через площадь люди, как, впрочем, и проезжающие по ней повозки не удостоились пристального внимания моррона, поскольку вести наблюдение в движении за стоящим на одном месте объектом, то бишь за ним, чрезвычайно неудобно. С одной стороны, все вроде бы было в порядке. Каждый из находившихся поблизости людей занимался своим делом и обращал на его персону куда меньше внимания, чем, скажем, на огромных крыс, иногда выглядывавших из гниющей кучи и смотревших на находившуюся рядом, но, увы, недоступную добычу своими мерзкими, красными глазками. Однако тревожное чувство не покидало моррона, слежка за ним все еще продолжалась.
Наконец-то Дарка осенило, в чем именно крылся его просчет и почему осмотр площади не увенчался успехом. Стоило лишь моррону пораскинуть мозгами, кто за ним мог следить, как ответ мгновенно нашелся. Дарк даже едва удержался, чтобы громко не рассмеяться и не стукнуть себя, глупца, ладонью по голове. Такая бурная реакция могла бы насторожить соглядатая, и поэтому вовремя взявший себя в руки Аламез ограничился лишь широкой улыбкой, благо что наблюдатель, по его предположению, находился довольно далеко и не мог разглядеть выражение лица объекта.
Как в Альмире, так и в этом мире вообще, Дарк Аламез был пока новичком и не успел обзавестись достойным количеством врагов, чтобы гадать, кто же из недоброжелателей осмелел настолько, что пустил ищейку по его следу. Что духовным, что светским властям филанийской столицы не было до его невзрачной персоны дела. Они даже не знали, кто такие морроны, а преступлений в городе Дарк пока еще не совершил. Отставного сержанта, у которого он позаимствовал одежду и бумаги, стража вряд ли пустила в столицу, а уж если ему удалось проникнуть в город и каким-то чудом разыскать обидчика, то он точно не стал бы следить за ним издалека. Из всех немногочисленных претендентов на высокое звание «недруг» остались лишь вампиры, которых, бесспорно, встревожил рассказ отпущенного им на волю шеварийского кровососа.
В принципе Дарк и ожидал, что дети ночи начнут за ним приглядывать, но не подозревал, что слежка начнется при первом же выходе в город, и именно днем. Верхушки вампирских кланов не опустились бы лично до подобного, неподобающего их высокому сану занятия, они определенно послали бы ходить за ним кого-то из молодняка или середнячков, для которых был губителен солнечный свет вообще или в больших дозах. При подобном положении дел единственной возможностью следить за морроном являлось удаленное наблюдение изнутри домов, благо что на тюремную площадь их выходило с полдюжины, и два из них – догнивающие развалюхи – были давненько заброшены.
Когда Дарк решил найти подтверждение своему предположению и поднял взгляд, переведя его с прохожих на окна второго этажа заброшенных домов, то тут же обнаружил потенциальный источник угрозы. Правда, из-за большого расстояния и плохой освещенности пустого оконного проема моррон так и не смог разобрать, был ли следивший мужчиной или женщиной, взрослым кровососом или обращенным ребенком, которые, впрочем, в его времена встречались крайне редко.
Враг был обнаружен, хотя об этом даже не подозревал. Теперь Дарку оставалось лишь решить, что же с ним делать: позволить таскаться за собой или захватить в плен? Первый вариант был хорош тем, что для него, собственно, не нужно было ничего делать, разве что продолжить прогулку по Старому городу и, игнорируя «хвост», который, кстати, временами отставал бы из-за участков местности, где было не укрыться от солнца, спокойно заниматься своими делами. Однако подобная пассивная линия поведения нисколько не продвинула бы моррона в его поисках, а возможно, и осложнила бы выполнение некоторых задач. Перспектива близко пообщаться с вампиром и получить от него, возможно, весьма полезную информацию казалась настолько заманчивой, что, невзирая на отсутствие должного оружия и на опасность натолкнуться не на одного, а сразу на нескольких кровососов, моррон все же решил избрать более агрессивную тактику. Не вызывая подозрений, приблизиться к наблюдателю на минимальное расстояние, а затем быстро атаковать. Степень риска, что он один не справится с двумя-тремя молодыми, неопытными в ратном деле вампирами, была настолько низка, что едва поднималась над уровнем мостовой. Из боя с несколькими середнячками он всегда бы смог выйти, например, как только почувствовал бы угрозу проигрыша, а беспощадный солнечный свет и гнилые доски готовых вот-вот развалиться домов помогли бы ему в этом случае успешно ретироваться. К тому же вампиры днем вялы, слабы, медлительны, не обладают большинством из своих способностей – одним словом, беспомощны, если за ними начинал охотиться настоящий боец.
Окончательно приняв решение напасть, моррон не спеша прошелся вдоль парапета, как будто подыскивая наилучший ракурс, чтобы полюбоваться куполами величественно возвышавшегося над синей-пресиней гладью реки Храма. С пару минут Дарк выждал, стоя при этом к площади спиной и делая вид, будто настолько восхищен земной обителью самого святого Индория, что до царившей вокруг низменной суеты ему нет никакого дела. Только неопытный, еще не ученый жизнью и голодом зверь подкрадывается к добыче по прямой. Искушенный же хищник всегда идет на сближение кругами, усыпляя бдительность существа, которое очень скоро станет лишь горячим и сочным куском мяса на его острых зубах.
Совершив отвлекающий маневр, Дарк немного приблизился к дому, откуда за ним следили, но до выхода на линию атаки было еще далеко, поэтому моррон продолжил притворяться очарованным красотами филанийской столицы путешественником. Пока вампир не должен был заподозрить неладное и покинуть столь удачно выбранную для наблюдения позицию. Если бы он даже усомнился, что моррон способен получать эстетическое наслаждение от созерцания Храма, то решил бы, что объект наблюдения или кого-то поджидает, или осматривает окрестности тюрьмы перед тем, как взяться за воплощение в жизнь только ему известного плана.
Нет, по всем законам логики соглядатай не должен был покинуть свой пост, и в правоте этого суждения Аламез убедился, как только отвернулся от ярко блестевших под лучами солнца и почти ослепивших его золотых куполов. Наблюдатель не заподозрил подвоха, его крохотная головка по-прежнему маячила в далеком окне, что подвигло Дарка на следующий шаг.
Сделав вид, что проголодался, моррон подошел к торговым лоткам и с ходу вступил в оживленный разговор с продавцом фруктов, вынуждая бедолагу продать сочные плоды по гораздо меньшей цене, чем они были выставлены. Переговоры сопровождались бурной жестикуляцией с обеих сторон, так что, скорее всего, «дичь» приняла происходившее внизу на площади за чистую монету. Устроенный фарс позволил моррону сократить дистанцию до двери дома почти вдвое, но расстояние все равно оставалось довольно большим, и вампир успел бы скрыться, ступи Аламез в его сторону хотя бы пару шагов.
Громко крича и уже перейдя на откровенную ругань с несговорчивым продавцом, Дарк судорожно пытался придумать какой-нибудь трюк, чтобы всего на несколько секунд отвлечь внимание вампира. На чудесную случайность рассчитывать не приходилось; чудеса вообще не происходят, когда их ждешь и когда в них возникает особо острая необходимость. Если бы поблизости, скажем, перевернулась телега и жадный до чужого народ кинулся подбирать рассыпавшееся добро – вот это точно дало бы Дарку пять-десять секунд, на которые противник отвлекся бы, а он успел бы домчаться до заветной двери. Происки карманных воришек тоже были бы сейчас весьма и весьма кстати, но, как назло, юная поросль городского отребья не промышляла на площади перед тюрьмой, наверное, боясь проклятия этого места.
Когда удачный случай не подворачивается, нужно его создать; а когда пугливая птица удачи пролетает мимо – ловить ее за хвост! Так Дарк и поступил. Не дожидаясь подходящего происшествия, сам спровоцировал давку и кутерьму.
Задетый за живое упрямством скупого покупателя, торговец уже не собирался ему ничего продавать, а что есть сил, размахивая руками, отгонял моррона от своего лотка, конечно же, попутно осыпая его унизительными оскорблениями. Нетрудно догадаться, что большинство бранных слов касалось врожденных жадности и слабоумия всех без исключения имперцев. Дарк не счел возможным продолжать дальше перепалку с откровенно хамившим торговцем. Как только тот в очередной раз взмахнул своими огромными ручищами, быстрым движением правой руки сорвал кошель с пояса сквернослова, а левым кулаком тут же заткнул широко открытый рот орущего. Если моррон оставил бы добычу себе, то уже в следующий миг ему бы заломили за спину руки и, изрядно отмутузив, отдали бы на дальнейшее растерзание подоспевшим стражникам. В этом случае толку от затеи было бы ноль, а вот большие проблемы точно появились бы, поэтому Дарк не кинулся бежать, как на его месте поступил бы любой воришка, а быстренько ослабил тесемку кошелька и с силой подбросил его вверх. Дождь из настоящих монет заставил мгновенно позабыть о свершенном у них на глазах злодействе буквально всех, кто находился поблизости. Толкаясь локтями, пихаясь животами и сбрасывая с лотков товары, как торговцы, так и покупатели принялись ловить посыпавшееся на них с небес серебро, золото и медь, а злодей-моррон получил десять секунд форы, на которую так рассчитывал.
Сбив с ног ударом корпуса грузного толстяка, преградившего ему кратчайший путь к цели, а затем безжалостно пнув в живот еще одного увлеченного ловлей монет ротозея, Дарк выскользнул из воцарившейся толчеи и со всей скоростью, на которую были способны его ноги, рванулся к закрытой двери. Тогда Аламезу показалось, что его пробежка продлилась чуть дольше секунды. Вот он что есть сил сорвался с места, а вот уже перед глазами появилась и дверь с одновременно возникшим в голове осознанием прискорбного факта, что он никак не успевает затормозить.
Когда предотвратить беду невозможно, стоит подумать, как извлечь из нее выгоду; когда же неизбежно увечье, нужно постараться свести его к минимуму. Подумать над обоими очень актуальными в данный момент вопросами Дарк, конечно же, не успел, ведь до столкновения с дверью оставались считаные доли секунды. Однако инстинкты, до трудной минуты спокойно дремавшие внутри его тела, мгновенно проснулись и спасли легкомысленного хозяина, несущегося что есть мочи на преграду и готового расшибить об нее лоб.
До закрытой, а возможно, и запертой изнутри на пару-тройку крепких засовов, двери оставалось всего ничего, менее двух шагов, когда Аламез резко оттолкнулся правой ногой от земли, подпрыгнул и сгруппировался в полете, развернувшись боком и подставив под удар правое плечо. Не исключено, что хозяева, перед тем как съехать, и заперли дом, да только моррон этого не заметил, как, впрочем, не успел почувствовать и боль от соприкосновения хоть с прогнившими, но все же крепкими досками.
Грохот, чудовищный грохот, возникший в ушах, парализовал все остальные чувства моррона, когда он, проломив дверь и сметая со своего пути зачем-то придвинутую к самому порогу скамью, влетел внутрь опустевшего лет эдак десять назад дома. Сила инерции, хоть и значительно погашенная при ударе, по-прежнему влекла его удачно вставшее на ноги, но неспособное удержать равновесие, неуправляемое тело вперед, в центр запыленной, покрытой узорами паутины комнаты. И все бы ничего. Дарк непременно совладал бы с непослушными ногами и остановился бы, да только в жалобно скрипевшем под его весом полу отсутствовала добрая треть досок и зияла огромная дырища, в которую не только человек, но и целая корова могла бы провалиться.
Аламез так и не успел понять, что же с ним произошло. Едва он почувствовал легкость полета, как колени и локти одновременно ощутили мощные удары, а на фоне уже привычного грохота раздался новый звук, треск ломаемых костей. В следующий миг на провалившегося в подвал моррона обрушилась не боль, а огромный комод, который он в самый последний момент перед падением умудрился опрокинуть.
Примерно на пару секунд мир замер, в нем не было ничего: ни звуков, ни боли, ни иных ощущений, а затем все они появились, да так резко и сразу, что, придавленный тяжестью обломков к холодным камням подземелья, моррон прикусил язык, пытаясь сдержать и подавить рвущийся из горла крик. Конечности, на которые он неудачно приземлился, были как будто объяты огнем; в жутко ноющих лопатках что-то хрустнуло, а позвоночник так согнулся, что, казалось, вот-вот переломится пополам.
Превозмогая боль и по-прежнему стоически борясь со рвущимся на свободу криком, Аламез зашевелился, пытаясь выползти из-под обломков развалившейся при ударе о его спину мебели. Жуткая резь во всех членах старалась лишить сознания жертву собственной самонадеянности, но пульсирующая в голове одна-единственная мысль оказывала достойное сопротивление болевому шоку. Она не позволяла отключить чуть ли не рвущиеся от напряжения канаты нервов и пыталась изо всех сил защитить тонкую нить сознания, связующую моррона с окружающим миром.
«Двигаться, двигаться! Я должен бороться! Враг рядом, он меня добьет!» – кричал разум медленно, но упорно выползавшего из-под груды обломков Дарка.
Как только изрядно пострадавшее тело Аламеза оказалось поверх того, что еще совсем недавно можно было считать комодом, произошло чудо, правда, какое-то неполноценное, частичное… одним словом, ущербное. Гул в ушах стал потише, звуки вернулись, а болевые ощущения совсем покинули тело, видимо, отчаявшись погрузить его в бессознательное, беспомощное состояние. Сделав над собой титаническое усилие, Дарк даже смог подняться на ноги, но предательница-голова тут же закружилась, и моррон, чтобы не упасть, попытался ухватиться левой рукой за находившуюся, к счастью, поблизости опорную балку. Удержаться на ногах кое-как удалось, но вид собственной руки Аламезу совсем не понравился. Он собирался схватиться за бревно, но вместо этого оперся на него опухшим локтем. То же, что шло от локтя до кончиков торчащих в разные стороны, но чудом сохранивших форму пальцев, и рукой-то назвать было нельзя… Окровавленное месиво, жуткий фарш, из которого нерадивая хозяйка позабыла вытащить кости. Удивительно, что расплющенная конечность еще как-то держалась вместе, и уж совсем невероятным показалось моррону, что он совсем не чувствовал поврежденного участка руки, как будто его вовсе и не было.
Правая рука и ноги пострадали гораздо меньше, хотя и им хорошенько досталось. Но главное, Дарк мог двигаться, а его уцелевшая рука оказалась способной удержать чудом не вывалившийся из ножен кинжал. Поборов страх и свыкнувшись с мыслью о сильном увечье, Аламез огляделся по сторонам, благо что солнечный свет обильно проникал в еще более расширившуюся после его падения дыру. Подвал был пуст, совершенно пуст, в нем не было ни крыс, ни залежей старого хлама, еще годного для чего-то в быту, но которым хозяева уже не пользуются и никогда не будут пользоваться, только им жалко выбросить его на помойку. Из подземелья на первый этаж дома вела гнилая лестница, лишившаяся и перил и половины ступенек, а в дальней от входа в дом стене виднелась окованная железом дверь.
«Наверняка это вампирюги… их работа! Прорыли под городом целую систему ходов да тоннелей. А как бы они еще путешествовали днем?! – решил Дарк, не видящий иного объяснения, почему в подвале заброшенного дома установлена новехонькая дверь, которую и почтенный купец не постеснялся бы себе в дом поставить. – Эх, как же я так оплошал?! Нельзя было без разведки сюда соваться. Упустил вампира, успел скрыться мерзавец! Интересно, почему он меня не добил или не захватил в плен?! Посчитал преждевременным до встречи в порту, а может быть, все проще… подумал, что я уже сдох?!»
Ход мыслей моррона был логичным, да и вопросы были поставлены по существу, однако Дарк совершил ошибку, не сделав скидку на то, что время весьма относительно и скорость его течения ощущается по-разному, в зависимости от многого, например от обстоятельств, в которые ты попал. Дарк искренне полагал, что с момента его неудачного штурма дома прошло никак не меньше четверти часа, а на самом деле вампир, наблюдавший за площадью из окна на втором этаже, ощутил тряску и услышал чудовищный грохот внизу всего с полминуты назад. То, что моррон уже считал оконченным и проваленным, еще только ждало его впереди!
Внезапно донесшиеся с первого этажа шаги, сопровождаемые жалобным поскрипыванием державшихся лишь на честном слове и одном гвозде половиц, опровергли сразу три глубочайших заблуждения филанийцев, возведенных Индорианской Церковью в ранг неоспоримых истин. Во-первых, насколько Дарк знал, филанийские священники убеждали народ, что хоть нежить и существует, но ее не встретить на землях их праведного королевства, поскольку богомерзкие твари были изгнаны с них на веки вечные самим святым Индорием. Во-вторых, смысл всех проповедей о происхождении и о сущности темных сил сводился к тому, что днем исчадия ада не могут явить честному люду свои уродливые лики. И в-третьих, индориане были почему-то убеждены, что вампиры, как существа бестелесные, не могут ходить, а только бесшумно парят низко над землей, чем сродни неприкаянным душам грешников, обреченных влачить жалкое существование призраков в мире живущих.
Тот же, кто сейчас наверху тщетно пытался прокрасться к лестнице в подвал, был живым опровержением незыблемых догматов, а значит, совершал двойное богохульство. Он являлся не только живым мертвецом, но и охальником-еретиком, поскольку осмелился совершить сразу три серьезных проступка против Веры: появился на святых землях; расхаживал днем, когда должен был спать в своем мерзком, пропитанном запахом смерти убежище; и, нарушая святые каноны, скрипел половицами, а следовательно, обладал весом и был существом материальным.
Впрочем, вампиру был не страшен суд земной, да и до гнева Небес как-то не было дела, а вот вопрос, что послужило источником сотрясения всей прогнившей, хрупкой конструкции и чудовищного шума, казался ему весьма интересным. Скорее всего, он догадался о сути происходящего и что его миссия закончилась позорным провалом. Но все равно пытался потихоньку прокрасться в подвал, ведь иного выхода из здания у него не было. Хоть Дарку и не повезло, но капризная госпожа Фортуна повернулась к нему не спиной, а всего лишь боком. Свалившись в подвал, моррон отрезал врагу путь к отступлению, а затем мог и развить успех. Для этого ему понадобилось бы всего лишь подняться наверх и поставить вампира перед сложным выбором: или вступить в бой, или выпрыгнуть из окна на улицу, где с ним расправился бы солнечный свет. Смертоносные лучи если бы и не убили сына ночи, то сильно ослабили бы его и сделали бы практически беззащитным перед лицом раненого, но все же сильного противника.
К сожалению, левая рука моррона хоть и перестала кровоточить, но по-прежнему не действовала, что значительно снижало шансы на успех в предстоящей схватке. Но зато остальные конечности, как ни странно, быстро пришли в норму: нижние двигались, однако бежать или просто идти, припадая сразу на две ноги, было довольно затруднительно; а кисть правой руки, сжимавшая приготовленный к бою кинжал, наконец-то перестала дрожать. Слегка выгнув назад так же сильно пострадавшую при падении спину, Дарк спрятался за опорной балкой и приготовился к встрече гостя. Мимо него вампиру в подвал не проскользнуть.
Шаги стихли внезапно, как песнь, оборванная на полуслове, а в следующий миг скрип половиц сменился жалобным попискиванием пары верхних ступенек. Вампир почти бесшумно спускался, вскоре настал бы момент – выскочить из укрытия и напасть, но более чем запачканные землею сапоги и край плаща противника Дарк так и не увидел. Фигура мгновенно исчезла из виду, а крадущаяся поступь сменилась топотом быстро бегущих наверх ног.
«Проклятье! Кровь… он почуял мою кровь! Рана-то открытая; я едва чувствую запах, а для него смердит, как на скотобойне!» – догадался моррон и, замешкавшись не более чем на доли секунды, выскочил из-за балки и пустился преследовать трусливого беглеца.
Боль в опухших коленях не вернулась при беге, но вот когда Дарку пришлось перепрыгнуть через проем в две-три отсутствующие ступеньки, при приземлении раздалось похрустывание. Интуиция подсказала моррону, что у него на погоню осталось не так уж и много времени, минута, самое большее – две; долее его ноги не выдержали бы. Взлетев по лестнице на первый этаж, Аламез опять не увидел врага, лишь на самом верху еще одной лестницы, ведущей на второй этаж, мелькнул кусочек уже знакомого плаща. Отрыв увеличился, но это не смутило Дарка, уверенного, что погоне вскоре придет конец: ведь даже если кровосос и осмелится выбраться наружу, верный союзник Дарка – солнечный свет существенно снизит скорость его передвижения. Еще не добравшись и до середины лестницы на второй этаж, моррон услышал треск, сменившийся грохотом падения досок и черепицы. Когда же он достиг верхней ступени, то до ушей донеслись с крыши удаляющиеся звуки, а взгляду предстала весьма опечалившая Аламеза картина. В потолке зияла дыра, с краев которой все еще продолжали осыпаться осколки старой черепицы. На полу лежала груда гнилых обломков древесины, а по всему помещению витали клубы поднятой пыли.
Вампир оказался не только чутким, но и хитрым противником, способным быстро мыслить и сопоставлять. На ходу он вычислил, что моррон при падении повредил именно руку, и избрал оптимальный путь отступления. Левая кисть Дарка по-прежнему свисала плетью, и на крышу на одной руке ему ни за что не взобраться. Кровосос умудрился просчитать ситуацию, что, бесспорно, делало ему честь, однако в своих расчетах он не учел одного маленького нюанса. Его тактическая уловка не столь разозлила, сколь раззадорила моррона, не привыкшего избегать перчаток, которые ему бросают в лицо.
Даже не попытавшись подтянуться на одной руке, поскольку точно знал, что все равно не удастся, Аламез вылез в пустой оконный проем и ступил на шаткий карниз. К счастью, крыша оказалась довольно пологой, а поскольку дома стояли вплотную друг к дружке, то на соседнюю крышу можно было не перепрыгнуть, а перебежать. Одна лишь беда – не защищенные во многих местах отпавшей черепицей и поэтому сильно подгнившие от дождей доски могли не выдержать вес тела взрослого человека. Имелся всего один-единственный и очень рискованный способ преодолеть опасное пространство, и вошедший в азарт Дарк не побоялся им воспользоваться.
Отдавая себе отчет, что в любой момент может провалиться и в результате еще более продолжительного и болезненного падения вновь оказаться на исходной позиции, то есть все в том же самом подвале, моррон побежал; побежал быстро, но не по прямой, а по пологой касательной, постепенно поднимаясь к вершине соседней крыши. Глаза слезились, в ушах завывал ветер, а также слышались треск ломающихся досок и неприятный звук скольжения осыпающейся черепицы. Бежать было страшно, но еще страшнее казалось остановиться. Дарк прекратил свой безумный забег гораздо позднее, чем можно было бы, лишь на середине довольно прочной крыши соседнего дома. Поскольку опора под ногами была твердой, Аламез наконец-то позволил себе роскошь отдышаться и оглядеться.
Внизу виднелась площадь, не столь уж и мрачная, как выглядела она с мостовой. Ползавшие по ней людишки, похожие сверху на двуногих муравьев-переростков, так и не заметили двух чудаков, совсем недавно промчавшихся по крыше, которой сейчас практически и не было. Своим отважным поступком моррон значительно облегчил работу строителей по сносу развалюхи: можно смело сказать, что он один уничтожил большую часть гнилой крыши. С высоты хоть и не птичьего полета, но все же немаленькой открывался отличный вид на грязно-серый, как будто целиком закопченный и запачканный бедняцкий квартал. Отсюда Дарк увидел многое, но только не то, что ожидал.
Вампира на крышах не было. Видимо, он уже успел спрыгнуть вниз и скрыться внутри какого-нибудь дома или в одном из покосившихся, старых сараев, примыкавших вплотную к домам с тыльной стороны. Продолжать поиски было бессмысленно. Беглец вряд ли бы стал сидеть на одном месте, поскольку мог легко передвигаться внутри строений, притом не только заброшенных.
«Зато размялся!» – утешил себя Дарк, решивший более не утруждаться бестолковым занятием, а вернуться в подвал и осмотреть дверь, ведущую к тайному ходу. Естественно, моррон не надеялся, что она окажется незапертой, но чуть-чуть поковыряться в замке следовало. Если бы он оказался простым, то стоило бы где-то разжиться воровским инструментом; если же сложным, то кроме отмычек пришлось бы найти и мастера темных дел. Одним словом, у Аламеза было чем заняться в ближайшие часы. Он уже собирался уходить, но перед тем, как покинуть крышу, все же дошел до ее края и склонился вниз, надеясь, что вдруг увидит едва заметный дымок, просачивающийся сквозь доски одного из сараев. Пробежавшийся под солнцем вампир, несмотря на плащ и одежду, всяко должен был дымить ничуть не меньше костра, затушенного лихо – по унтер-офицерски.
К сожалению, при воскрешении Коллективный Разум не одарил моррона второй парой глаз, например на затылке, где они сейчас оказались бы весьма кстати. Осматривающий двор внизу и крыши ближайших сараев, Аламез не заметил, что у него за спиной сначала лишь задрожал воздух, а затем возникла окутанная клубами пара фигура мужчины в черном-пречерном плаще.
Удар в спину во все времена считался подлым и низким, но, кроме того, он может еще оказаться и смертельным, если нанесен острым кинжалом или если жертва находится на большой высоте. Совсем недавно сильно пострадавшая спина Дарка ощутила на себе тяжесть еще одного удара. Так и не успев сообразить, что же произошло, моррон полетел вниз, а уже через миг неподвижно лежал на мостовой в луже собственной крови, с разбитой головой и с торчащими наружу костями.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий