Воскрешение

Глава 3
Стольный град Альмира

Колокола на часовне храма Святого Индрия известили о наступлении трех часов пополудни. Раскатистый перезвон дюжины, а то и целых двух дюжин колоколов главного храма Филании прокатился по округе оглушающим гулом. Наверное, не только жители самой столицы, но и все, кто находился вблизи Альмиры в радиусе двух-трех миль, слышали эту мелодию, которая определенно звучала бы красиво, если бы исполнялась намного тише. Примерно на минуту парализующий слух звон маленьких, средних, больших и просто огромных колоколов заглушил монотонное и тоже громкое гудение людской толпы на рыночной площади. Затем он, к счастью, стих; прекратился так же внезапно, как начался, но окружающий мир еще какое-то время пребывал в глубочайшем безмолвии. Людям не было слышно абсолютно ничего, кроме разве что жалобного гудения их пострадавших барабанных перепонок.
Человек ко всему привыкает. Жители Альмиры уже смирились с заутренним, полуденным, трехчасовым, шестичасовым и полуночным издевательствами давно оглохших звонарей, а вот приезжим, в особенности тем, кто посетил филанийскую столицу впервые, приходилось с непривычки туго. В тот самый миг, когда началось бессовестное глумление церковников над ушами ближних своих, Дарк сидел на скамье возле парапета и, любуясь на успокаивающее, убаюкивающее течение мутных вод реки, откушивал горячую жареную рыбу. При первом же ударе колоколов, мгновенно отключившем слух и вызвавшем боль в ушах, моррон едва не подавился костью и от неожиданности выронил лишь наполовину съеденного карася.
«От святош один лишь вред! За что ни возьмутся, все испоганят, все до маразма доведут!» – возмутился Аламез, схватившись жирными руками за уши и старательно растирая их круговыми движениями. Так моррон не только пытался защитить уже изрядно пострадавшие барабанные перепонки от причинявших боль звуков, но и восстановить слух, который ему потребуется в дальнейшем, как только мучители-колокола наконец-то стихнут. Суждение Дарка было, конечно же, опрометчивым, сделанным со злости и сгоряча. Далеко не всякое деяние святых отцов приносило вред, но что касается данного конкретного случая, доказательства вредительства индориан были налицо: еще не успевший ни в чем провиниться гость столицы на время оглох, лишился доброй половины честно приобретенного у торговца обеда, поскольку карась, перепачкав своими жирными боками штаны на коленях, свалился в грязь, а также испортил только что с трудом отчищенный от комков высохшей земли и въевшейся в ткань травы костюм.
Не в силах покарать тех, кто действительно нанес ему вред, моррон малодушно выместил злость на ни в чем не повинном трупике зажаренной рыбы. Слегка поддев кончиком сапога лишенного половины плоти карася, Дарк совершил резкое движение ногой в сторону реки и грязно выругался в адрес почтенных служителей сятого Индория, благо что из-за все продолжавшегося звона колоколов никто из находившихся рядом ничего не расслышал.
Опровергая прописную истину, что рыбы не могут летать и годны лишь на то, чтобы безмолвно шевелить плавниками в воде, недоеденный карась взмыл высоко в воздух и, быстро перелетев через находившееся шагах в пяти ограждение парапета, устремился в речную пучину. Набережная возвышалась над поверхностью воды метра на три, так что увидеть погружение лишившейся в полете хвоста рыбешки в накатывающиеся и разбивающиеся о каменную твердь волны Аламез не смог, но если бы в этот момент он мог слышать, то знал бы, что многострадальному карасю так и не удалось упокоиться в родной стихии. Его зажаренный и обглоданный труп не шлепнулся в воду, а приземлился точно на лысину проплывавшего мимо на весельной лодке рыбака.
Однако ни это досадное недоразумение, ни происки регулярно оглушающих народ святым перезвоном индориан не могли испортить настроение Дарку, пребывавшему, как ни странно, в наипрекраснейшем расположении духа. С момента, когда его нога ступила на аккуратно вымощенную мостовую рыночной площади, прошло всего около двух с половиной часов, а он уже знал об Альмире достаточно, чтобы приступить к активным действиям. И лишь предательски занывший пустой желудок заставил моррона слегка повременить и устроить привал на скамейке.
Добыть информацию оказалось довольно просто, ради этого даже не пришлось давиться в толпе и стаптывать сапоги. Опытный глаз бывшего офицера быстро приметил сидевшего, прислонившись спиной к парапету, бродягу: голодного, оборванного и, видимо, не обладающего должными связями в нищенской среде, чтобы иметь право просить милостыню. Это еще один из вопиюще возмутительных парадоксов человеческого общества, настолько несправедливого порой к честным индивидуумам, что Дарк иногда начинал призадумываться: а стоит ли вообще человечество защищать? Тому, кто на самом деле нуждался в помощи, не дозволяют ее просить. Стоит лишь оголодавшему человеку протянуть руку, как его тут же избивают до полусмерти костылями, клюками и фальшивыми культями мнимые убогие, сделавшие попрошайничество своим ремеслом. Просят же подаяние обычно люди недостойные, то есть те, кто не только не находится на грани между жизнью и смертью, но питается почаще и получше многих из подающих глупцов.
Невысокий, исхудавший до степени частичного превращения в обтянутый кожей скелет, голодранец уже не боролся за жизнь, уже отчаялся раздобыть краюху хлеба. Он понуро сидел на холодных, сырых камнях мостовой и отрешенно взирал на проходивших мимо людей. Обильно покрывший его тело узор из синяков, порезов и ссадин говорил о том, что еще недавно надежда выжить у бедолаги была. Видимо, он сделал попытку вымолить пару грошей, за что и поплатился, чем и вызвал гнев членов «попрошайнического» цеха.
Если так уж сложилось, что смыслом жизни стало спасение всех людей, то почему бы не позаботиться об отдельном человеке, который к тому же действительно, нуждался в участии. Дарк не только сам купил медленно умирающему еды, но и разогнал пинками стайку мастеров нищенского ремесла, тут же попытавшихся обобрать несчастного. Аламез лично проследил, чтобы крынка, полная молока, ломоть хлеба и немного зелени скрылись в недрах скучавшего без съестного как минимум неделю живота. Моррон не пожадничал, он мог бы купить босяку вина и мяса, да только для нищего более питательная еда означала бы верную смерть. После многодневного голодания желудок неспособен справиться с тяжелой едой, происходит так называемый «заворот кишок», смерть хоть и скорая, но мучительная настолько, что ее не пожелаешь и врагу. Дарк знал это, видел однажды собственными глазами, как жители одного долго осаждаемого города жадно набросились на еду, а затем умирали в страшных муках, катаясь по земле, крича от боли и судорожно хватаясь руками за разрываемые жуткими спазмами животы. К счастью, память вовремя пришла на помощь моррону, показав картинку из прошлого. Дарк желал лишь помочь и не хотел, чтобы на его совести была смерть отчаявшегося, беспомощного человека.
Жажда жизни вернулась к бедолаге довольно быстро, еще до того, как в перепачканном молоком рту исчезли последние хлебные крошки. Бедняк воспрянул духом и принялся благодарить, однако моррон не любил пустых слов, за которыми никогда не последуют приносящие реальную пользу действия. Приняв первую порцию лести в свой адрес, льющейся из глубин наконец-то удовлетворившей голод души, Аламез прервал дальнейший поток и предложил нищему выгодную сделку. За три серебряные монеты, хотя иному рассказчику Дарк ни за что не дал бы больше одной, голодранец рассказал ему об Альмире… о ненавистном ему городе, в котором он прозябал долее пяти лет.
Ни для имперцев, ни для герканцев, ни для кого-нибудь еще не секрет, что филанийские правители никогда не отличались большим умом иль житейской смекалкой. В прошлом филанийские короли не преуспевали ни в ратном деле, ни на скользком дипломатическом поприще, ни в управлении собственной страной. В который раз Дарк Аламез подивился: «Каким таким чудом имперский полководец умудрился проиграть филанийцам ту самую проклятую битву, в которой сам он командовал эскадроном и при которой впервые погиб?» Этот вопрос он задавал себе раз десять за последние дни и наверняка уж более сотни раз в прошлой жизни, но так и не нашел на него приемлемого ответа. Одним из самых наглядных примеров отсутствия у филанийских монархов прошлых лет не только гибкого стратегического мышления, но и элементарного здравого смысла являлись наиглупейшее расположение столицы, а также крайне неудобное как с военной точки зрения, так и с позиции наличия простейших удобств городское обустройство.
Не секрет, что королевством куда проще управлять, когда столица находится в географическом центре, в самой середине подвластных земель. В этом случае не возникает проблем с отдаленными провинциями, где власть короля зачастую лишь фикция, пустой звук, а настоящими хозяевами удаленных земель являются или властолюбивые вельможи, мечтающие сами надеть корону монарха, или охочие до казенного добра, распродающие все подряд чиновники. Альмира же, как назло, находилась почти на самой северной границе страны, в каких-то десяти милях от леса, за которым не было ничего, кроме вырезанного орками Кодвуса и разрушенного, не охраняемого ныне горного рубежа со степями.
С военной точки зрения положение столицы также было незавидным. Она находилась в довольно узком коридоре между владениями воинственных герканцев и имперской границей. До западного соседа, Геркании, было всего шестьдесят миль, а до восточного, могущественной Империи, и того меньше – всего сорок две. Если любой из соседей пошел бы войной, то Альмира оказалась бы в осаде уже на третий-четвертый день, филанийские провинции погрузились бы в хаос, значит, стали бы легкой добычей захватчиков. Ну а если бы герканский король заключил тайный союз с императором и огромные армии обоих государств выступили одновременно, то вся война продлилась бы не дольше недели. Дарк искренне недоумевал, почему еще Филания существует как независимое королевство, а не поделена на герканские и имперские провинции.
Однако история историей, а согласно военной науке филанийская столица была расположена крайне неудачно. Куда целесообразней было бы ее перенести в Ворвут, второй по значимости город королевства, находившийся на сто двадцать миль юго-западней Альмиры. От опасной близости с герканскими провинциями Ворвут защищала высокая и протяженная горная гряда, переход через которую войск был практически невозможен. От имперской границы до Ворвута было примерно сто семьдесят имперских миль, и если грозный восточный сосед напал бы, то перед тем, как приблизиться к столице противника, войскам пришлось бы взять около десятка замков и хорошо укрепленных крепостей, а также захватить два крупных города: Десбер и Милкс. Об этом моррону поведал, конечно же, не нищий. В голове Дарка внезапно сами собой всплыли знания, полученные им еще во время учебы в имперской военной академии. Захват Филании частенько на уроках рассматривался, но на практике до сих пор не был осуществлен.
Единственным аргументом против переноса столицы в Ворвут могла бы стать близость города к виверийской границе, однако имелись сразу три обстоятельства, сводящие силу этого довода на нет. Виверийцы воевать не любили, предпочитая открытому грабежу более изысканное обдирание соседей при помощи умелой торговли. Их столица, Варкана, сама находилась практически на филанийской границе. За нападением на Ворвут тут же последовал бы ответный удар – штурм Варканы, которая к тому же находилась на морском побережье, а значит, ее крепость подверглась бы атакам не только сухопутных сил, но и филанийского флота, о нынешней мощи которого Дарк, к сожалению, ничего не знал. И наконец, у виверийских полководцев имелась иная забота, чем воевать с восточным соседом. На западе Виверия граничила с дикими степями, по которым кочевало множество воинственных племен. Практически вся виверийская армия находилась на западном рубеже, и ее сил едва хватало, чтобы отбивать набеги дикарей. По крайней мере, так обстояли дела в прошлой жизни Дарка. Возможно, сейчас что-то и изменилось, однако вряд ли… Традиции народов формируются не годами, а веками. Виверийцы никогда толком не воевали и не собирались всерьез учиться ратному делу. Так что Ворвут определенно стал бы отличной столицей, но сбыться тому было не суждено…
Кроме неудачного географического расположения, огромным стратегическим минусом Альмиры, как крепости и оплота власти, стала ее непосредственная близость к широкой, судоходной реке, протекающей через весь север страны, южнее Альмиры – по всей границе с Империей и наконец-то впадающей в море. В случае войны уже на второй день имперский флот подошел бы на расстояние выстрела из катапульт к главному филанийскому городу. Кстати сказать, крепостная стена защищала Альмиру лишь с востока, то есть от нападения с суши. Вражеским кораблям даже не пришлось бы разрушать высокую стену крепостного укрепления и вступать в бой с береговыми батареями – ни тех, ни других просто-напросто не было. Флот мог вплотную подойти к королевскому дворцу и, не сделав ни единого выстрела, тут же приступить к высадке десанта.
Однако филанийские монархи как будто ослепли и не видели явных угроз. Складывалось впечатление, что они специально ухудшали положение своей столицы. К сожалению, рассказчик не припомнил, кому из королей пришла в голову безумная мысль изменить русло реки, прокопав широкие каналы, и фактически превратить столицу в шесть больших, отдельных островов, связанных между собой лишь системой мостов да общим названием «Альмира».
Сейчас Дарк находился на северо-восточном острове, куда попадал каждый путник, прибывший в город по суше. Названия, как такового, остров не имел, хотя горожане называли его рынком, поскольку именно здесь жители города покупали большинство необходимых для жизни товаров и здесь же совершались крупные сделки между альмирскими и приезжими купцами. Огромное пространство в три-четыре квадратные мили было полностью заставлено лотками, повозками, с которых тоже торговали, и высоченными пирамидами складируемых прямо под открытым небом мешков, тюков и бочонков. Здесь продавали и покупали практически все, кроме разве что дорогих украшений и рабов. Ювелиры никогда не появлялись на многолюдной рыночной площади, поскольку боялись стать жертвами пронырливых и юрких карманных воров, да и их клиенты, в основном люди знатного происхождения, считали недостойным своего высокого положения и чрезвычайно опасным появляться в толпе низкородных простолюдинов.
С «живым» товаром – отдельная история. Согласно указу филанийского короля (рассказчик понятия не имел отца, деда или прадеда нынешнего правителя) филанийцы не могли становиться рабами, вне зависимости от того, насколько тяжким являлось их преступление. Народ гордился решением короля, хотя на самом деле это была лишь красивая иллюзия свободы, не более… Преступник-филаниец не становился рабом, но зато отправлялся на каторгу. Какая же разница между каторжником и рабом, если они прикованы к одному веслу на галере или раскалывают камни киркой в одной и той же шахте? Несомненно, благодаря этому указу авторитет королевской власти возрос, но участь проштрафившихся филанийцев не стала легче. В очередной раз вороватое лицемерие сильных мира сего восторжествовало над серостью оболваниваемых масс.
Все рабы, которыми торговали на территории Филании, были чужеземцами, поэтому их, за редким исключением, привозили на кораблях и до начала торгов содержали в специально построенной для них тюрьме на территории порта. Там же находился и рабский рынок.
Сама рыночная площадь занимала лишь две трети северо-восточного острова, на остальном пространстве размещались крытые склады богатых купцов и около трех дюжин виселиц, на которых раскачивались на ветру трупы базарных воришек. Пойманных за руку «щипачей» стража казнила на месте, без суда и следствия (в последнем просто не было необходимости), а их месяцами раскачивающиеся тела становились грозным предостережением для еще разгуливающих на свободе охотников за чужими кошельками. Однако столь суровые меры наказания к желаемому эффекту не привели: на рынке воровать не перестали, а место казненных воров тут же занимали новички из числа беспризорников.
Торговый остров был, несомненно, интересен для изучения парадоксов человеческой натуры, но совершенно бесполезным местом для реализации планов моррона. В такой шумной, постоянно находящейся в хаотичном движении толпе серьезные дела не вершатся, да и моррона вряд ли встретишь, а если случайно и столкнешься с ним нос к носу, то все равно не узнаешь. Аламеза куда больше интересовало то, что находилось на остальных пяти островах.
Рынок с другими частями города соединяли четыре широких добротно выложенных из камня моста. Два из них вели на запад, в Королевский квартал, в который простым горожанам ни за что не попасть. Бдительная и, что более удивительно, неподкупная стража, дежурившая на обоих мостах, не пропускала никого в самую богатую и красивую часть города. Исключение составляли знатные вельможи, их многочисленная челядь, обычные дворяне филанийского происхождения, очень богатые купцы, бывшие поставщиками королевского двора, высокопоставленные чиновники из министерств и прочие менее значимые лица, имеющие при себе пропуска за подписями альмирского коменданта и градоусмотрителя. Площадь острова была огромной, равной примерно четвертой части всего города, и, конечно же, нищий информатор Дарка не знал, что в Королевском квартале находится кроме дворца филанийского монарха и зданий министерств.
Еще более недосягаемым и соответственно окутанным ореолом таинственности для жителей Альмиры был расположенный почти на самой южной окраине города Остров Веры. Там находился величественный храм Святого Индория, чьи колокола устраивали ежедневную экзекуцию ушам верующих; несколько хозяйственных построек, также принадлежащих служителям истинной, по мнению филанийцев, индорианской веры; и казарма церковной охраны, призванной блюсти покой святых отцов и не допускать в святая святых снедаемых мирскими страстями мирян. По словам нищего, весь этот остров был как на ладони и хорошо просматривался с соседних островов, но попасть на него было еще труднее, чем в Королевский квартал, то есть практически невозможно. Верховное духовенство провозгласило остров святой землей, на которую может ступать нога лишь тех, кто без остатка посвятил свою жизнь служению святому Индорию, иными словами, священнослужители да монахи, но и то далеко не все, а лишь призванные Верховным Духовным Советом для выполнения особо важных миссий. Исключение из этого незыблемого правила составляли лишь король и члены венценосной семьи. Даже самые влиятельные вельможи королевства не могли переступить святой рубеж. Беспристрастно блюдущая заветы святого Индория охрана, по слухам, состоящая из отменно обученных воинскому делу и святым боевым молитвам монахов, была готова без предупреждения уничтожить каждого, кто решился бы осквернить своими сапогами благословенные самим Индорием земли: женщин, детей министров, генералов и даже самого короля, если он прибыл не по вызову духовенства.
Для большинства филанийцев Остров Веры был окутан ореолом таинственности и одновременно трепетного почитания. Истинно верующие не сомневались, что порой сам святой Индорий спускается с Небес на святую землю острова, чтобы наставить лучших своих служителей на путь истинный, чтобы указать им своим перстом, как привести к вечному благоденствию души вверенной им паствы. Любое же вмешательство в дела небесные мирского, а значит, подверженного низменному греху могло нарушить святое таинство, что привело бы к непоправимым последствиям и было бы на руку богомерзким приспешникам темных сил.
Как моррон, которому в свое время на многое открыли глаза собратья по клану, Дарк придерживался совершенно иной версии о построении мироздания, нежели индориане, приверженцы Единой Веры, или любые иные священники. Он не сомневался в истинной причине запрета на посещение Острова Веры, и от этого ему еще больше хотелось туда попасть. Верховное духовенство создало свой маленький мирок, чтобы никто не видел, как сильно оно само движимо мирскими страстями и соблазнами. Обжорство, пьянство, алчность, разврат и прочие присущие человеку пороки далеко не всегда обходили стороной священнослужителей высокого сана. Но утверждать, что верхушка Индорианской Церкви погрязла в грехе, моррон, конечно же, не мог. Как говорится: «Не пойман – не вор!», а святые отцы повели себя мудро: предприняли все меры предосторожности, чтобы не допускать к своим покоям посторонних свидетелей. Впрочем, чистота приближенных к святому Индорию душ не волновала Аламеза, в отличие от подземелья храма, в котором наверняка хранились не только церковные сокровища, но и более ценные предметы, например отобранные у приспешников темных сил колдовские шары, более известные в богомерзкой общности чародеев и магов как коммуникационные сферы.
Моррона, естественно, не порадовало, что целых два острова, составляющих примерно треть общей площади города, оказались для него закрытыми, однако Дарк не сомневался, что рано или поздно проникнет и туда, что ни кварталу для знати, ни освященной земле не избежать четкой армейской поступи его нечестивых сапог. Пока же ему предстояло начать исполнение своих планов в тех местах, где появление отставного наемника не вызывало бы недовольства ни городской стражи, ни монахов, сменивших мешковатые робы на стальные доспехи.
Возможных вариантов оставалось не так уж и много, а если точнее, всего лишь два, поскольку занимавший весь юго-западный остров порт был совершенно неинтересен моррону. Что ему делать на рабском рынке или в лагере для рабов? Какие полезные сведения можно раздобыть, крутясь возле хорошо охраняемых складов, где чужеземные купцы держали привозимые на кораблях товары? Беседы с пьяной иноземной матросней, зачастую говорившей по-филанийски еще хуже, чем он, тоже не привели бы к ощутимому результату и не способствовали бы продвижению Дарка в его поисках. Тому, кто не хочет познать секреты судостроения и ремонтных работ, а также освоить простые приемы поправки потрепанного ветрами такелажа и очистки обросших в плавании ракушками корабельных днищ, незачем заглядывать в доки. Нет, конечно же, посещение порта значилось в плане действий моррона, там у него была назначена встреча с вампиром, но до той ночи Дарк не собирался изучать окрестности людного кабака. В этом не было необходимости, да и впечатления, скорее всего, оказались бы далеко не из приятных.
Третий мост, ведущий с рыночной площади в город, охранялся гораздо хуже, чем два предыдущих. Он вел на остров, находящийся на юго-западе от рынка, в самом географическом центре Альмиры. Туда беспрепятственно пропускали не только богатых купцов да чванливых вельмож, но и всех без разбора лиц, обладавших хоть каким-то достатком. В хорошей одежде, с внушительным ворохом заверенных подписями армейских чиновников и гербовыми печатями бумаг, да еще с толстым кошельком на поясе, Дарк мог легко миновать пост охраны. Изначально остров назывался Городом Мастеров, но острые на язык представители низов альмирского общества быстренько переименовали его в Остров Торгашей, и в этом был скрыт грустный смысл…
По словам разговорившегося нищего, еще полвека назад в довольно престижном и ухоженном городском квартале находились лавки и мастерские искусных ремесленников, не только создававших, но и самостоятельно продававших знати и прочим состоятельным покупателям особо изысканные и надежные товары высокого качества. Там работали творцы ремесленного дела, которых в цехах не найти: лекари, варившие чудодейственные микстуры; картографы; торговцы книгами и редкими товарами; столяры, делавшие мебель для домов и замков господ; оружейники, ковавшие доспехи и мечи для знати; портные, шившие прекрасные и неповторимые по полету их безумных мыслей платья для желавших сверкнуть своей красотой на балах и празднествах светских дам; и прочие мастера, плоды чьих трудов можно было приравнять к произведениям искусства.
Однако все в жизни меняется, и далеко не в лучшую сторону, если за дело активно берутся жадные до денег перекупщики и прочие личности, пытающиеся занять выгодное местечко между мастером, создающим вещь, и испытывающим в ней нужду покупателем. Постепенно, год за годом, мастерских на острове становилось все меньше и меньше, а число лавок для состоятельных клиентов все росло и росло. Свои позиции умудрились удержать лишь те мастера, чьи уникальные творения высоко ценились при филанийском дворе, но таких счастливчиков было очень и очень мало. Их маленькие мастерские казались утлыми лодчонками, как-то случайно заплывшими в грозную эскадру коммерческих кораблей.
Остров с двойным названием посещали вельможи и их челядь, а значит, там можно попытаться завести полезные знакомства, слоняясь по лавкам в поисках того, кого можно разговорить и с кем можно сблизиться. Дарк решил непременно посетить бывший когда-то обителью мастерства, а ныне превращенный в центр торговли по необоснованно завышенным ценам остров, но до этого в планы моррона входило изучить место обитания городской голытьбы, самый большой и самый невзрачный из альмирских островов, именуемый Старым городом. Туда вел последний мост, совершенно не охраняемый стражей, по которому в обе стороны непрерывно двигался самый оживленный людской поток.
Проникшийся глубочайшей благодарностью за пожертвованную еду и за предоставленную работу, нищий принялся с пеной у рта отговаривать своего благодетеля от посещения бедняцкого квартала. Там находились лишь ремесленные цеха, неприглядные дома да грязные бараки, в которых ютились сразу по нескольку семейств рабочих. Не только по ночам, но даже и днем бродить по улочкам Старого города было небезопасно. А единственными достопримечательностями острова для отбросов общества и его работящих, но жутко бедных низов являлись грязно-серое, с давно не подновляемым фасадом здание городской тюрьмы, перед входом которого располагалась площадь для казней, да столь же невзрачная и запущенная церковь для бедных, открытая очень-очень давно на месте маленькой миссии ныне запрещенной на территории всей Филании Единой Церкви. Нищий настойчиво убеждал выручившего его в трудный момент жизни господина, что Старый город совсем не то место, куда стоит стремиться. Внешне сохраняя беспристрастное спокойствие, Дарк смеялся в душе, слушая, как рассказчик красочно расписывает ужасы бедняцкого быта и нравов. Полуразвалившиеся дома; окна без стекол, иногда завешенные гниющими от сырости одеялами, а иногда заколоченные досками; повсюду под ногами отходы; воздух, которым трудно дышать из-за тошнотворных запахов; попахивающая нечистотами вода из колодцев; вконец опустившиеся и одичавшие люди, готовые забить насмерть любого за ломаный грош; все эти «красоты», бесспорно, напугали бы любого, даже бывшего наемника, которого Дарк изображал, но только не моррона, привыкшего к виду мерзостей и не брезговавшего общением с разными людьми, в том числе и с разбойным сбродом, и с нетерпением желавшего поскорее найти своих.
Заплатив нищему, как и обещал, три монеты серебром, Дарк угрожающе продемонстрировал кулак вертевшейся во время их беседы поблизости шайке попрошаек и, торжественно пообещав спустить шкуру с любого, кто обидит его «дружка», направился именно к четвертому мосту, туда, куда совершенно не стоило ходить степенному человеку.
* * *
Мост в Старый город был длинным, пожалуй, самым длинным из всех мостов, по которым приходилось когда-либо ходить Аламезу. Он протянулся на добрую треть мили и хоть был довольно широк, но на самом деле оказался слишком узким для того, чтобы обеспечить быстрое перемещение пихающихся локтями и все время ругающихся между собой людей. Пока Дарк пересекал мост, трижды возникали заторы, и моррону не оставалось ничего иного, как смотреть на мутные воды мерно текущей внизу реки и любоваться совсем неприятной глазу панорамой простиравшегося впереди города, похожего на огромное грязно-серое спящее чудовище, на горбатую спину которого он и остальные крохотные букашки-людишки пытались зачем-то взобраться. Местами поднимавшиеся в небо клубы черного-пречерного дыма угнетали, вселяли в душу ощущение обреченности. На краткую долю секунды Аламезу даже показалось, что он находится не в мирном городе, а на войне: плетется в колонне разбитого, но все же сохранившего порядок в своих павших духом рядах войска. Вокруг пылали сожженные деревни, а жестокий враг преследовал, желая настигнуть и наголову разбить остатки потерпевшей поражение армии. Однако призрачная иллюзия развеялась, как только людской поток снова пришел в движение, а спина моррона ощутила ненавязчивый, дружный напор бредущих позади.
Чем ближе приближался моррон к желанному берегу, тем четче и подробнее становились очертания убогих домов и тем меньше оставалось в голове места для полета вдруг проснувшейся фантазии. Дарк уже точно знал, что дымят отнюдь не костры далеких пожарищ, а всего лишь десяток-другой одновременно работающих кузниц. Гулкий звон молотков и лязг железа, далеко разносимый эхом над рекой, лишь подтверждал это предположение. Теперь уже стало видно, что по правую руку от выхода с моста на остров протянулись оружейные цеха, обнесенные высоким забором, вокруг которого не спеша прогуливался патруль из шести скучающих стражников. По левую же руку виднелся неровный строй двухэтажных домов-инвалидов, примыкавших друг к дружке вплотную. У всякого, кто видел эту картину в первый раз, складывалось впечатление, что если бы дома не стояли стена к стене, то давно бы уже развалились, рассыпались на множество мелких камней и бруски гнилой древесины. Все было, как и описывал нищий: убогость, разруха, нищета, серость и обреченность царили в этом проклятом месте. Тому, кто здесь родился и вырос, уже никогда не выбраться из запустения нищенского квартала, превращенного в огромную ночлежку и непрерывно работающий с восхода до заката огромный цех.
Давление толпы вынесло моррона на не очень большую площадь. Аламез быстро сориентировался, вовремя вынырнул из понесшегося дальше, в глубь Старого города, людского потока. Плотно прижавшись спиной к закопченному и столь же гнилому, как оконные рамы и крыши домов, забору оружейного цеха, Дарк совмещал приятное с полезным: переводил дух после измотавшей его толкучки; вдыхая дым и запах нечистот под ногами, отдыхал от удушливого амбре из чесночных паров, исходивших из ртов соседей по толпе, и из запахов потных, несколько дней не мытых человеческих тел, а также осматривался по сторонам, размышляя, куда бы ему направить уже изрядно подуставшие стопы. К тому же неугомонный желудок вновь преподнес хозяину неприятный сюрприз. Видимо, половины жареного карася показалось ему унизительно мало, и он еще настойчивей, чем прежде, затребовал еды.
В неровном строю примыкавших друг к дружке домов на противоположной стороне то ли площади, то ли просто расширенной улицы виднелся довольно большой постоялый двор. Зоркий глаз моррона даже смог прочесть многообещающую вывеску: «Отдых путника». Дарк уже собирался отправиться туда и, оплатив комнатку, тут же завалиться спать на кишевшей клопами и прочей мелкой кусачей живностью кровати, однако вовремя передумал. Во-первых, когда под окном непрерывно галдит многоголосый человеческий поток, хорошенько не выспаться, а во-вторых, что более важно, постоялый двор был расположен слишком неудачно, чтобы стать пристанищем моррона на ближайшие дни. Он находился на северной окраине Старого города, в то время как более удобно было бы обосноваться ближе к центру бедняцкого квартала, где и потеряться проще, да и до церкви с тюрьмой куда ближе, а именно эти отнюдь не веселые заведения Дарк прежде всего собирался осмотреть (последнее заведение только снаружи). К тому же в случае нападения на его пристанище, а Аламез почему-то не сомневался, что обретет врагов куда быстрее, нежели друзей, отступать было практически некуда: с одной стороны на треть мили простиралось открытое пространство моста, на котором не скрыться от преследователей, а позади постоялого двора уже плескалась река. В случае возникновения опасности выпрыгивать из окна в холодную воду и перебираться вплавь на ближайший остров моррону не хотелось, тем более что многие твари, например вампиры, не ощущали разницы температур и плавали куда быстрее людей.
К сожалению, Дарк забыл расспросить нищего, на каком постоялом дворе лучше остановиться и как до него дойти, но когда на поясе раскачивается кошель, полный монет, советчики находятся быстро. Немного переведя дух у забора, Дарк с новыми силами вновь погрузился в самую гущу ничуть не ослабшего потока прохожих и, интенсивно шевеля локтями, что вызвало не только ругань пострадавших, но и ответные тычки, добрался до входа в небольшую таверну под названием «Грохот стакана».
Бывалые моряки знают, что за сильным штормом непременно следует полный штиль. Прорвавшись к заветной двери и переступив через порог заведения, Дарк внезапно очутился в приятном полумраке и успокаивающей тиши практически пустого зала. Бокал вина, еще более мерзкого, чем кислое пойло, попробованное им в «Петухе», не доставил Аламезу удовольствия, а вот сладкие речи улыбчивого хозяина, быстро принявшего от гостя столицы и еще быстрее припрятавшего в боковом кармане засаленного камзола серебряную монету, весьма порадовали слух моррона. Трактирщик правильно понял истинное желание щедрого посетителя и честно отработал серебро, рассказав, не только как быстрее добраться до тюрьмы и церкви, но и порекомендовал ему остановиться в комнатах, сдаваемых на втором этаже находящейся почти в самом центре Старого города таверны «Хромой капрал». По словам хитро прищурившегося корчмаря, оттуда было очень удобно ретироваться через окно, если среди ночи вдруг пожалуют нежеланные посетители. Прыжок со второго этажа не привел бы к повреждению конечностей, поскольку весь задний двор «Капрала» был превращен в огромную, хоть и необычайно зловонную, но весьма мягкую кучу редко вывозимых пищевых отходов, а удобное расположение таверны позволило бы беглецу быстро оторваться от погони в лабиринте узких улочек и не оканчивающихся ловушками-тупиками подворотен.
Одним словом, Дарк ничуть не пожалел, что распрощался с серебряной монетой, но корил себя за то, что испил противного вина. Весь путь до «Хромого капрала» его промучили икота с изжогой, усугубленные усилившейся резью внутри быстро переварившего рыбу и вновь опустевшего желудка.
Оповестив о своем прибытии громкой икотой, непроизвольно вырвавшейся из недр измученного плохими напитками и отсутствием еды желудка, Дарк переступил порог довольно приличного и сносно чистого, по меркам бедняцкого квартала, заведения. Здесь посетителей было гораздо больше, чем в предыдущей таверне. Почти весь зал оказался заполненным, и стоило лишь моррону пробежаться взглядом по рядам присутствующих, как он сразу понял, почему хозяин назвал свою питейную именно так. Примерно две трети гостей составляли мужчины почтенного возраста, имевшие за плечами богатое армейское прошлое. На телах одних виднелись увечья, у остальных же былые сражения и тяготы военной поры навеки отпечатались в недоверчивых взорах. Аламез сразу признал в них бывших солдат, а они в свою очередь тут же поняли, что новенький посетитель – бывший офицер, по каким-то причинам одевшийся скромнее своего достатка и гораздо ниже своего истинного положения. Отдавших войне годы, а то и десятилетия своей непростой жизни не обмануть переодеванием в костюм путешествующего наемника. В этом случае довольно удачный маскарад сработал против него, но Дарка это ничуть не опечалило. Люди с богатым боевым прошлым никогда не донесут друг на друга гражданским властям, даже если во время службы они воевали по разные стороны. Зал не проявил враждебности, а совсем даже наоборот. Отдыхавшие за общими воспоминаниями и стаканчиками крепленых настоек ветераны приветливо закивали переодетому офицеру, как будто говоря, что хоть за свои столы «Его Благородье» и не приглашают, но не имеют ничего против его присутствия, а также не станут докучать излишними вопросами, пытаясь разузнать, что такого бывший офицер натворил, если вынужден скрываться под видом простолюдина, а гордость рыцарства – меч сменить на недостойный его происхождения кинжал.
Окружение показалось моррону дружелюбным, и это только усилило его желание остановиться на ночлег именно здесь, где не донесут, не натравят на тебя стражников, да и во время твоего отсутствия кошель из-под подушки не стащат. Если же воровство вдруг и случится, то виновника найдут быстро и расправятся с ним собственными силами, без привлечения к досадному инциденту внимания городских властей. Дарк все же сомневался, а не стоит ли ему зайти куда-нибудь еще, но окончательно окреп в своем выборе, как только подошел к стойке, чтобы заказать питье да еду. Старенький, жилистый корчмарь невысокого роста, немного сутуловатый и с проницательным, но не отталкивающим взглядом тоже, видать, имел за спиной богатое боевое прошлое и поэтому счел ниже своего достоинства обманывать посетителя, которого, как и все остальные присутствующие, сразу принял за своего.
– Винцо не разбавлено, но кислит… По дешевке у барыги одного сторговал, – честно признался старичок, выставляя на стол две большие бутылки. – Возьми лучше настойки, сам делал… не разбавлены! Вот это легонькая вишневка годичная, а вот эта крепленая сливянка… продирает жуть как, но в мерзкую погоду в самый раз: и сугреешься, и из носа апосля не потекет!
– Эту возьму… всю, – огласил свой выбор Дарк, кивнув головой на бутыль с вишневой настойкой.
Простыть моррон не боялся, а вот заснуть прямо за столом после двух-трех стаканов самодельной крепленой настойки опасность имелась. Пока же тратить на сон долее пары часов он не хотел. Ему нужно было как можно быстрее осмотреться в квартале, составить план местности, на которой, возможно, придется повоевать, а также на всякий случай продумать пути отступления. И только затем он мог предоставить своему телу полноценный отдых.
Старичок-хозяин тут же пододвинул к гостю выбранную бутылку, но при этом посмотрел на него искоса и очень-очень настороженно. Хоть Дарк в последнее время и вслушивался в филанийскую речь, пытаясь запомнить все ее интонационные переливы, но тренировать слух – одно, а упражнять язык – совсем иное. Акцент мгновенно выдал его, моррону лишь оставалось надеяться, что он не был раздражающе сильным.
– Да, я имперец, – не стал отрицать явного Дарк. – Что с того?
– Ничего, – уныло покачал головою старик, а затем, не скрывая сочувствия, добавил: – Просто не повезло! Че еще надоть?
– Зажаренную утку с яблоками подай и комнату дня на три приготовь, – сразу озвучил все желания моррон, не видевший смысла тянуть, ведь заведение ему подходило, и, не дождавшись ответа, ловко сорвал с бутылки одним лишь большим пальцем сургучовую печать. – Постоялец я тихий, девок водить не буду, плачу золотом, задаток прими!
Золотая монета покинула кошелек посетителя и тут же очутилась на липком столе. Дарк терпеть не мог кривлявшихся пижонов, которым обязательно нужно было прокатить монету по всему столу, прежде чем она попадет в руку новому хозяину.
– Жрачка щас готова будет, вон за тем стольцом подожди, – невозмутимо ответил корчмарь, готовый принять у себя постояльца, несмотря на врожденную нелюбовь филанийцев к имперцам.
Взяв ловко распечатанную бутылку, из которой пока еще не сделал ни одного глотка, моррон прошествовал к пустому столу у окна и на всякий случай сел спиною к стене, чтобы никому не пришла в хмельную голову бредовая идея попотчевать ненавистного имперца сзади бутылкой по голове. Однако, несмотря на громко озвученное происхождение, присутствующим по-прежнему была чужда агрессия или хотя бы откровенная неприязнь. Ветераны знали, что такое военная жизнь и сколько в этой спокойной и вялой с виду реке сильных подводных течений и скрытых под водой острых камней. Как ни странно, но отношение посетителей к Дарку даже немного улучшилось. По крайней мере, многие поняли, зачем бывшему офицеру понадобилось устраивать трюк с переодеванием в отставного сержанта. Казнокрада, дезертира иль иного преступника, покинувшего ряды чужой армии, ветераны рядом с собой чуток потерпели бы, а вот общество переодетого имперского агента им бы точно не понравилось. Раз чужак честно признался, что имперец, да и говорил с явным акцентом, значит, он не состоит на службе во вражеской разведке. Ни для кого не секрет, тем более для прошедших горнила войн солдат, что шпионы лопочут по-филанийски порой даже лучше и правильнее, чем урожденные носители языка.
Корчмарь не соврал, вишневая настойка взаправду оказалась хорошей: вкусной, утоляющей жажду, пьющейся легко и ничуть не затуманивающей мозг. Моррон едва успел сделать пару глотков, а на столе уже появились блюдо с зажаренной уткой в окружении моченых яблок и маленькая тарелка, на которой одиноко лежал ключ с выгравированной на нем цифрой «4».
Желудок, до этого момента лишь жалобно нывший, наконец-то преисполнился благодарностью и радостно заурчал. Не считая нужным скрывать, что проголодался, Дарк жадно накинулся на утку и, запивая аппетитные куски горячего мяса не портившей вкус, а, наоборот, усиливающей яркость вкусовых ощущений сладенькой настойкой, покончил с трапезой за какие-то четверть часа. После чего моррон встал и тут же прошел к лестнице, ведущей на второй этаж.
Как ни странно, но приятные сюрпризы не закончились. Когда Дарк поднялся наверх и с первого раза, долго не ковыряясь ключом в проржавевшем замке, открыл дверь своей комнаты, увиденное нисколько не вызвало отторжения или чувства брезгливости. Помещение оказалось светлым, теплым, чистым и не душным, что было особенно важно, поскольку открывать окно без особой на то надобности, мягко говоря, не следовало. Как и предупреждал хозяин «Стакана», задний двор таверны был превращен в свалку отходов. Запахи гниения, к счастью, не проникали в комнату на втором этаже, но стоило бы лишь слегка приоткрыть окно, как нос постояльца мгновенно ощутил бы смрадное зловоние.
Небольшой столик, покосившийся набок платяной шкаф без одной дверцы и широкая, мягкая кровать – вот и вся обстановка небогатых апартаментов, впрочем, о большем Дарк и не помышлял. Он собирался приходить сюда лишь спать, и главный критерий – удобная кровать полностью удовлетворяла его скромные запросы. А вообще моррон счел, что устроился весьма и весьма неплохо. На первом этаже вкусно кормили и поили, причем в любое время суток; здесь же можно было хорошенько выспаться. Пути отступления предусмотрены, а в доме по соседству находится бордель. Что еще нужно для полноценного отдыха не привыкшему к изыскам и роскоши солдату?
С улицы вновь донесся колокольный перезвон, правда, сейчас он звучал намного тише, а следовательно, и приятней. Церковному звонарю не терпелось известить горожан о наступлении шести часов пополудни. Время шло поразительно быстро, и это обстоятельство не радовало поспешно снимавшего надоевшие одежды и собиравшегося улечься в кровать моррона. Теперь он уже засомневался, сколько ему лучше проспать: несколько часов, а затем отправиться на осмотр квартала ночью или все же не мучить себя и отложить первое знакомство со Старым городом до утра? И у того, и у другого вариантов имелись свои минусы и плюсы, трезво взвесить которые Дарк, увы, уже был не в состоянии. Недолго поломав голову над мучившим его вопросом, Аламез в конце концов решил, что Провидение разберется само, как будет лучше. Когда он проснется, тогда и проснется; как только бодро откроет слипавшиеся сейчас глаза, так сразу же и отправится на ознакомительную прогулку по Старому городу.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий