Логово врага

Глава 2
Печать вырождения

Человек разумный отличается от обычной особи человеческого вида не напускным, умным выражением лица, а тем, что не может и пары минут прожить без раздумий. Его трудолюбивый мозг работает всегда, каждую минуту бодрствования и непрерывно обрабатывает поступившую информацию, как совершенно новую, так и ту, что попала в него несколько дней, а может, и недель назад. Когда же достойной пищи для раздумий не находится (что случается крайне редко), разум берется либо за фантазии, либо за реконструкции воспоминаний и прокручивает картинки из прошлого, пытаясь создать альтернативную цепь причинно-следственных событий. Таким образом, личности, привыкшей мыслить и считающей это вполне естественным процессом, не скучно никогда, даже если вокруг уже давно ничего не происходит, а контакт с окружающим миром ограничен сырыми и холодными стенами тюрьмы.
Анри Фламмер отлично помнил, при каких обстоятельствах стал узником, но только не знал ни как давно, ни где именно в заключении находится. Трудно ориентироваться в пространстве и времени, когда висишь на цепях в кромешной тьме, а жестокие тюремщики лишь пытают тебя и не расщедриваются на похлебку. Глаза пленника не видели ничего, даже собственной груди, хоть голова частенько к ней склонялась; нос не чуял не только типичных тюремных запахов, но даже собственного пота; а уши отвыкли от звуков, их уже давненько не баловали ни крики истязаемых собратьев-узников, ни даже мерное постукивание капель воды о каменный пол. Кожа моррона не ощущала холода, хоть вряд ли пленившие его вампиры отапливали то странное место, в котором он находился. Единственное, что все еще связывало его с окружающим миром, была боль – острая, мучительная во время пыток, а затем ноющая, непрерывная, как доставляемая медленно заживающими ранами, так и резью в кистях, чересчур крепко сжатых сталью кандалов.
Будь он человеком, а не морроном, уже давно бы обессилел и умер, но Коллективный Разум упорно поддерживал в нем жизнь, то ли в надежде, что однажды прославленный воин ухитрится бежать, то ли просто не в состоянии прервать его жалкое, не только бесполезное и беспомощное, но и весьма болезненное существование. Защитник всего человечества и создатель всех морронов боролся за жизнь своего творения, исцеляя его тело от ран и пополняя жизненные силы, хотя во всех смыслах этого лучше было бы не делать. Освободиться Фламмер не мог, он был недостаточно силен, чтобы голыми руками разорвать крепкие цепи; а мучители вряд ли бы его отпустили, вне зависимости от того, добились бы или не добились бы своего. С другой же стороны, Анри понимал, что, сам того не желая, представляет большую угрозу как для остальных соклановцев, так и для их создателя, ведь палачи, которых он даже ни разу не видел, охотно копались в его голове, в пока еще жалких попытках выудить ценную информацию.
Все пытки были похожи одна на другую, и их числу моррон уже потерял счет. Они начинались с того, что кто-то бесшумно подкрадывался к подвешенному на цепях пленнику во тьме и очень болезненно проникал внутрь его тела, прокалывая кожу сразу во многих десятках мест и безжалостно разрывая судорожно трясущиеся в жуткой агонии боли мышцы. Десятки невидимых, мучительно продвигающихся по живому организму щупалец каждый раз неизменно устремлялись к голове узника и, физически проникнув в мозг, начинали обшаривать его мысли. Анри не сомневался, что тюремщикам стало известно все о его долгой жизни: где, когда и с кем он воевал; кого любил, кого убил; и с кем какое вино распивал. Они наверняка могли составить подробнейшую биографию прожившего несколько сотен лет солдата и в отличие от него самого прекрасно помнили, скольких людей, эльфов, вампиров, орков и прочих существ он собственноручно отправил в загробный мир.
Вот только то, что мучители хотели выудить из его головы, так и оставалось для них загадкой. Какая-то часть мозга моррона не принадлежала ему самому. Именно в нее и хотели проникнуть невидимые, тонкие, как нити, щупальца. Однако во время каждого дознания они наталкивались на непреодолимую преграду в сознании и уползали ни с чем, с позором ретировались из его изможденного, балансирующего на грани жизни и смерти тела, но лишь для того, чтобы через какое-то время снова вернуться и посвятить себя бессмысленному труду.
Бесчисленное количество раз Анри чувствовал, что умирает, но когда до спасительного избавления от мук оставалось совсем чуть-чуть, его организм начинал восстанавливаться: разорванные ткани срастаться, а кожа в местах проникновения инородных предметов затягиваться. Коллективный Разум не давал ему умереть, почему-то уверенный, что врагам никогда и ни за что не проникнуть в самую важную зону мозга моррона, закрытую даже для него самого.
Фламмер очень сильно устал, как физически, так и душевно. Его беда была в том, что все время заточения он находился в сознании (за редкими перерывами на сон) и поэтому воспринимал свое существование как бессмысленную, нескончаемую беготню по замкнутому кругу. Боль пыток сменялась муками медленного восстановления, а затем наступало непродолжительное ожидание нового «визита» непрошеных и ненавистных невидимок-гостей, с ослиным упрямством бьющихся головами в запертые двери разума моррона. Анри не был уверен, что именно враги искали, но полагал, что они таким образом тщетно пытались «нащупать» связь, существующую между Коллективным Разумом и каждым морроном. Обнаружение этого мысленного, недоступного обычным органам чувств канала могло обернуться страшной бедой, причем не только для соклановцев Фламмера, но и для человечества в целом. Вампиры шеварийского клана Мартел смогли бы через него напрямую воздействовать на Коллективный Разум и натворить множество непоправимых бед.
Когда враг ворвался в дом, нужно разрушить родное жилище! Когда город охвачен бубонной чумой, стоит его сжечь! Руководствуясь исключительно соображениями собственной безопасности, Коллективному Разуму уже давно стоило бы прервать мучения плененного моррона, просто-напросто оборвать с ним связь и позволить своему верному солдату умереть от ран. Однако субстанция, объединяющая человеческую общность и защищающая людей от всевозможных бед, вела себя довольно беспечно, не воспринимая попытки врагов всерьез, и не желала расставаться с полюбившимся инструментом исполнения своей воли. Она врачевала истерзанную плоть Анри бесчисленное множество раз, а в дюжине случаев и воскрешала…
* * *
Все чего-то боятся: одни разорения, другие пауков, а третьи показаться смешными. Но есть страх, который испытывают все без исключения люди, это страх не перед надвигающейся смертью, а перед сопутствующими ей мучениями. Даже те отчаянные или отчаявшиеся храбрецы, кто не видит смысла дальше жить и поэтому либо ежедневно пускаются навстречу опасным приключением, либо просто вешаются в сарае, испытывают этот всемогущий страх, от которого нет исцеления. Личин у мучений много, всех их не перечесть, как и нельзя сказать, какая из них страшнее. Все люди рано или поздно умрут, никто не надеется жить вечно, но в глубине души каждый мечтает, чтобы его уход был легким и безболезненным. И вот когда наступает момент преддверия тяжкой смерти; тот самый момент, когда человек понимает, что ему предстоит покинуть мир живых, но перед этим часы или дни пострадать, то чаще всего у него начинается паника, дикая агония съежившегося от страха мозга, с которой лишь единицам суждено совладать…
…Положив последний дротик в котомку, Дарк наконец разогнулся и окинул беглым взором окрестности, о чем тут же и пожалел. В этот миг моррон по-настоящему испугался, его сердце и мозг пленил страх неминуемой и очень мучительной смерти. От вида грозного хищника, приготовившегося к прыжку, моррон не оцепенел бы; не лишило бы его способности действовать и приближение целого отряда вампиров, в схватке с которым ему явно было не устоять. Но это было другое, совершенно другое жуткое зрелище, от которого веяло безысходностью, тщетностью сопротивления, вмешательством могущественных потусторонних сил и предстоящими муками; жуткими болями, которые растянутся на долгие-предолгие часы.
С трех сторон только что перебившего надсмотрщиков моррона окружила безмолвная и безликая толпа гномов, не моргая взиравших на него как будто стеклянными, ничего не видящими глазами. Чумазые, наголо обритые горняки в почти одинаковых рубищах стояли, плотно прижавшись плечами, и все до одного сжимали в крепких, покрытых мозолями руках острые кирки и увесистые, зазубренные молотки, предназначенные для дробления камней. Наверное, если бы они хоть что-то говорили или просто моргали, Аламезу не стало бы так страшно, и его парализованный мозг попытался бы придумать способ спасения от многоголового чудовища, практически прижавшего чужака к скале и вот-вот готового изрубить и измельчить его пока еще целую плоть на тысячи мелких кусков. Хотя, с другой стороны, положение Дарка было безнадежным. Ни хитрости, ни отравленное оружие не помогли бы ему пробиться сквозь ряды приземистых, шароголовых горняков, пока лишь стоявших и изучавших чужака «слепыми» взорами, а сквозь стены и скалы моррон, к сожалению, проходить не умел. Сводящее с ума молчание протянулось секунды три, а затем было нарушено, правда, совсем не так, как Дарк ожидал. Толпа рабочих не накинулась на него, а вдруг дружно опустилась на колени и обрела глас:
– Добро пожаловать, господин Наказатель! Отряд за номером двести восемьдесят семь польщен возможностью приветствовать вас! – произнесли горняки хором по-шеварийски и склонили головы в поклоне. – Рады исполнить ваши указания!
Не всякий бред, касающийся твоих ушей, огорчает; некоторый, наоборот, радует. Едва услышав первые слова многоголосого приветствия, моррон понял, что его жизни ничего не угрожает, а мгновенно избавившийся от оков предсмертного паралича разум тут же активно взялся за работу, поспешно разрабатывая подходящую линию поведения. Гномы явно приняли его за какое-то официальное лицо, облеченное властью судить их хозяев и приводить приговор в исполнение. Теперь же, чтобы угроза смерти не вернулась, нужно было вести себя соответственно навязанной ему роли выездного экзекутора. Режущее слух шеварийское слово «наказатель» не имело точного эквивалента в герканском языке, порой его переводили как «палач», а в некоторых языковых ситуациях как «судья».
– Старший ко мне, остальные марш за работу! – громко и властно выкрикнул Дарк приказ, с трудом подобрав подходящие шеварийские слова из своего более чем скудного запаса.
Похоже, гномы расслышали его герканский акцент, хоть вряд ли знали, что на свете существует Геркания иль иные королевства кроме Шеварии. Рожденные в подземелье и общавшиеся лишь с шеварийцами, горняки ничего не ведали о наземном мире. Непривычное произношение обыденных, слышимых ими, скорее всего, каждый день слов удивило большую часть толпы, по которой тут же пронесся тихий шепоток, а с десяток самых смелых рабов даже отважились приподнять опущенные головы и позволили узреть «господину Наказателю» на их лицах выражение изумления.
– Чо застужились, дарможравчики?! Марш по точкам, ляжками шибко шустрить! Кто норму не исполнит, на грядущую смену двойную обрящет! – пробасил по-шеварийски поднявшийся с колен гном, явно бывший старшиной горняцкого отряда. – Марш, марш! Башки в поклоне, пасти захлопнуть, а зыркалки в пол держать! Господин Наказатель серчать изволит!
Покорно исполнив приказ командира, безликая, серая масса гномов, не поднимая голов, синхронно встала на ноги и, так же дружно развернувшись через левое плечо, побрела к карьеру. Дарку даже показалось, что большая часть отряда не только шла в ногу, но и пыталась по-армейски маршировать, правда, получалось это неказисто. Сразу становилось понятно, что строевой подготовке горняков обучали ленивцы-шеварийцы, любящие пускать дела на самотек и сами относившиеся к дисциплине весьма формально.
– Милостиво прошу не гневиться, господин Наказатель! – с мольбой в голосе произнес старший гном, тут же рухнув на колени и опустив взор. – Говор ваш диковинен нашим ухам, не всяк его понявкать может! Не гневитесь, добрый господин, ради Сотворителя не гневитесь! Мы твари подземные, нам неведомо, как в господском мире говорят… тем паче господа вашего солидного статута!
– Встань с колен, – кратко изрек Дарк и сопроводил свой приказ легким взмахом руки.
Хоть моррон и придал своему лицу недовольное выражение, но на самом деле был несказанно обрадован, ведь теперь он мог не утруждаться поиском шеварийских слов и спокойно говорить по-геркански. Для его акцента и странных по меркам гномов слов само по себе нашлось вполне правдоподобное оправдание.
– Отряд ведал, что нами поганые мастеровые руководькали. Руду достойно от шлака отобрать не умевкали, да и порожняком подводы тудысь-сюдысь по нужде персонной гоняли, так что работка каждую смены на пару часов промедливалась. Ленивцами, неумехами да прикарманниками жуткими господа мастеровые были, и о том, каким чудейством, нам неведомо, сам Верховнопосаженный мастер прознал, – поспешно забормотал старшина гномов, охотно исполнив волю господина и тут же поднявшись с ободранных в кровь коленок. – Еще три смены назад он собственной особой к нам пожаловать изволил и на мастеровых пужливым криком орал… Вас вымолить приехати из Удбиша сулил! Да токмо нам не думалось, не гадалось, что господин Наказатель так поспешно нас присутствием своим порадует, чтоб приговор честный вынести да исполнить…
– Заткнись, – резко оборвал Аламез разговорившегося на радостях гнома, которому явно редко доводилось общаться с высокими шеварийскими чинами. – Не тебе о делах господских рассуждать, халдей! Время мое пустомельством не трать, лучше скажи, далеко ль до Марфаро, куда путь держать да и много ль поблизости карьеров расположено? Сколько на них господ и сколько рабочих?
Шарообразная голова гнома приподнялась и продемонстрировала строго взиравшему на нее моррону испуганно подрагивающие губы и широко открытые от удивления глаза.
– Прощения прошу, господин Наказатель, не все мне ведомо, что вы изречь изволили, – пролепетал гном, видимо, всерьез полагая, что его может постигнуть участь нерадивых мастеров горного дела, которых Дарк по неведенью принял за надсмотрщиков. – Мы низкие ваши слуги, нам многие ваши слова неведомы!
– Что именно ты не понял? Какие слова разъяснения требуют? – решил проявить снисходительность Аламез, на самом деле очень торопившийся получить нужные сведения. В любой миг на карьер могли пожаловать шеварийцы.
– Что такое «марфаро» и что такое «карьер»? – поразил моррона гном.
– Город в какой стороне? – переспросил Дарк, кое-как справившись с удивлением. – Как до него добраться?
– Город?! – в свою очередь удивился старший гном, еще чаще заморгав вытаращенными глазами, и задал всем вопросам вопрос: – А что такое город?!
– Куда руду свозите? И где сами ночуете? – не собираясь вдаваться в долгие объяснения, Дарк упростил вопрос.
– Сборный пункт руды в четырнадцати квартах отсель по северному пути, – на этот раз четко отрапортовал горняк. – Чрез три с пуловиной кварты раздорожье будет, вам леваком свернуть надоть, посколь что прямиком, что правоком путь к горняковым выработкам верстает. Чрез пять кварт еще раздорожье предстанет, там прямоком надоть, как раз до сборки и дотопкаете… боковые ж пути к фермам ведут…
– К фермам? – переспросил Аламез, знавший по рассказам, что встарь махаканцы пытались выращивать в подземелье каких-то животных, но не предполагавший, что шеварийцы возобновят не увенчавшиеся успехом эксперименты гномов. – А кого там выращивают?
– Как кого? – прекратил моргать глазищами гном и уставился на моррона так же озадаченно, как на новенький сарай, неожиданно возведенный на месте любимого куста-туалета. – Конечно же, нас, господин Наказатель! Мы подземники, твари низкие, неразумные, созданные Сотворителем Всемогущим, чтобы вам, господам, работку подсоблять делать… Фермы – наш дом, там нас и растят, посколь сами мы не плодимся!
– Все, ступай, возвращайся к работе! – жестко приказал моррон, вовремя сообразив, что с подобными сведениями лучше свыкнуться в одиночестве, а то далеко не глупый гном мог заподозрить неладное. – До конца смены глаз от скалы не отводить! Да передай возницам мой строжайший запрет трепаться с посторонними о наказании мастеровых, не важно – с подземниками или с господами!
– Будет исполнено, господин Наказатель! – покорно произнес гном и, отвесив один за другим сразу три глубоких поклона, шустро засеменил на коротеньких ножках к карьеру.
Дарк снова остался один. Он стоял рядом с трупами шеварийцев и пытался унять бушевавшие в его сердце эмоции, чтобы оценить услышанное объективно и суметь его принять как трагичный, но свершившийся факт. Историю мира пишут лишь победители, а побежденной стороне не дают вписать в официальную летопись даже жалкой строчки. История человечества знала много примеров, когда захватчики заставляли большие племена и даже целые народы думать, что они были рождены рабами и что смысл их существования сводится лишь к тому, чтобы угождать своим господам. На эти труды по изменению сознания целой общности людей уходили десятилетия, а порой и столетия. Здесь же, в подземельях Махакана, шеварийские вампиры провели поражающий своим цинизмом и, как ни печально, успехом эксперимент. В очень сжатые сроки они превратили потомков гордых, свободолюбивых гномов в жалкий, покорный скот. Гномам, или как их теперь величали – «подземникам», было отказано не только в признании их разумности, но и в естественном праве для всех живых существ – праве на воспроизводство.
С одной стороны, расспрос старшины горняцкого отряда не дал Дарку никакой полезной информации, но с другой – позволил понять, как развивались события в этой части подземелья сразу после разрушительного обвала. Неизвестно, уничтожило ли Марфаро страшное землетрясение, или город был сожжен объявившимися сразу же после природного бедствия захватчиками, но в остальном картина произошедшего была предельно ясна. Шеварийцы пришли; присвоили все, что могли; перебили всех выживших, включая детей старше двух лет; ну а грудных младенцев стали выращивать, как поросят, на фермах, внушая им с малолетства, что они искусственные создания, призванные лишь подчиняться и работать. Клан Мартел присвоил махаканские секреты, как по добыче руды, так и по обработке металлов, и не допускал потомков гномов к знаниям, используя наследников махаканских секретов как дармовую и очень выносливую рабочую силу. Самые ценные знания вампиры оставили себе и вряд ли поделились ими с поданными шеварийской Короны. Что же касалось второстепенных и исключительно прикладных умений в плане добычи руды, то эти тайны вампиры щедро открыли шеварийским ремесленникам, ведь кровососы слишком любили и ценили себя, чтобы лично командовать горняцкими отрядами доведенных до уровня скота гномов.
Бесспорно, это была трагедия для махаканского народа, ведь, как Дарк только что убедился, первое, от силы второе поколение выращенных в неволе гномов уже разучилось элементарно сопоставлять само собой разумеющиеся факты и делать простейшие выводы. Никого из горняков не удивило, что бывший одновременно и судьей и палачом «наказатель» посетил карьер всего через несколько дней после неприятного разговора лентяев-мастеров с их начальством. Никто из рабочих не посчитал странным, что важный чиновник из Удбиша разгуливал по их подземелью один, без охраны, да еще в драных, грязных портках, сверкая голыми ляжками. И даже старшину отряда, который должен быть смекалистей своих собратьев, ничуть не насторожило, что внезапно и неизвестно откуда появившийся чиновник расспрашивает его о дороге, по которой, собственно, и должен был добраться до карьера. Новые поколения гномов совсем не учили думать, их с самого раннего детства приучали лишь слушать и исполнять.
Печать вырождения омрачила гордое чело Махакана. С этим пока Дарк не мог ничего поделать, но зато был в состоянии вызволить из неволи своих соклановцев и изрядно попортить кровь шеварийским вампирам. Надежда на это не только согревала сердце Аламеза, но и помогала смириться с той вопиющей несправедливостью, которую видели глаза. Он был очень расстроен, но все же мешавшую осуществлению планов ненависть в себе задавил, причем потратив на это не более пары минут.
Подобрав самый ярко горевший из всех факелов, находившихся поблизости, Дарк тут же поспешил вернуться в пещеру, при этом даже краем глаза не взглянув в сторону добывавших руду гномов. Моррон не сомневался, что низкорослые силачи добросовестно исполнят его приказ и ни разу не отвернут голов от скалы до самого окончания их нелегкой трудовой смены. Ему же перед тем, как продолжить тернистый путь до заветных ворот вампирской цитадели, предстояли еще два далеко не самых приятных занятия: освободить, а заодно и разбудить узников-попутчиков и кратко ввести их в курс дел, доходчиво обрисовав ситуацию, в которой они оказались; четко поставить задачи и при этом не сказать ничего лишнего. Дарк ни на минуту не забывал, что его компаньоны – агенты герканской разведки и что их интересы могли далеко не во всем и не всегда совпадать.
* * *
Это снова началось внезапно и болезненно. Анри пребывал в состоянии, близком к дреме, но даже если б и бодрствовал, то все равно не расслышал бы, как десятки тонких, гибких щупальцев бесшумно подкрались к нему во тьме. Одновременные, глубоко проникающие в тело удары острых, как воровские стилеты, кончиков упругих отростков возвестили моррону о начале нового этапа мучений. По привычке мгновенно стиснув зубы, Фламмер загасил в себе крик боли, рвущийся наружу и душащий его изнутри. Если бы дергающийся на цепях в непроизвольных конвульсиях моррон проявил слабость и позволил себе закричать, то это немного ослабило бы нестерпимую боль, но он лишь тихо рычал сквозь крепко сжатые зубы, не давая, возможно, наблюдавшим за пыткой откуда-то из темноты врагам насладиться его громкими воплями и жалобными стонами.
Как ни странно, гордость не была причиной столь стоического перенесения чудовищных мук; не стали ею и лживые представления о воинской чести, не дающие узникам показывать бессердечным палачам свои страдания. Чем старше и опытней моррон, чем больше повидал на своем веку, тем с большим презрением он относится к лицемерным условностям, которыми наивные люди охотно забивают свои недальновидные головы. Одному из самых прославленных солдат Одиннадцатого Легиона на самом деле было глубоко безразлично, услышат ли палачи его крики и увидят ли слезы, обильно льющиеся из стариковских глаз. Молчал же он исключительно из прагматичных соображений, дабы не сделать хуже самому себе. Разжав зубы и тем самым позволив себе извергнуть воздух, накопившийся в груди, можно было получить мимолетное облегчение, но Анри не был готов заплатить за это непомерно большую цену и в результате нелепой случайности усугубить свое положение. Из-за непроизвольных, сильных сокращений мышц челюсти он мог бы откусить себе язык, что привело бы к новым страданиям. Но что еще хуже, поступление внутрь страдающего от удушья организма порции свежего воздуха на пару минут отсрочило бы потерю сознания, к которой моррон стремился.
Обычно Фламмер оставался в сознании во время всей пытки, но в парочке счастливых случаев он прощался с ним задолго до основной части мучений, а именно как только мерзкие щупальца, раздвигая его плоть изнутри, сходились где-то в области гортани и, переплетясь вокруг позвоночника в один толстый жгут, устремлялись вверх, к конечной цели их разрушительного путешествия по живой плоти, к мозгу. Хоть лекари и утверждают, что в самой голове нервных окончаний нет, но перелопачивание содержимого черепной коробки почему-то было самым мучительным из всего, что Фламмеру доводилось пережить. Немудрено, что моррон желал как можно раньше лишиться чувств и поэтому делал все, чтобы сбить собственное дыхание и лишить свой многострадальный мозг чистого, неотработанного воздуха. Как правило, задумка срабатывала, однако в этот день капризная госпожа Фортуна не улыбнулась старому солдату и заставила его испить полную чашу боли.
Увеличив в полтора раза, если не в два, напряженную шею моррона и пронзив насквозь кадык, переплетение мерзких прутиков забралось внутрь головы и тут же принялось перемешивать мозг, разделяя его однородную массу на мелкие кусочки. Теперь уже Анри не находил в себе сил сдерживаться, а кричал так громко, как только мог, сотрясая стены узилища безудержным, яростным криком существа, заживо раздираемого на части. В этот момент воин грезил о потере сознания или о смерти, как о манне небесной, но разум не внял мольбам терзаемой плоти, хоть и нельзя сказать, что остался к ним глух.
В какой-то миг все в корне изменилось. Щупальца по-прежнему продолжали перебирать мозг пленника по крошечным частицам, но боль исчезла, и обессиленный моррон тут же затих, обмяк и, наслаждаясь потерей чувствительности изуродованной плоти, повис на раскачивающихся цепях. Еще недавно желанное забытье так и не наступило, хотя теперь в нем уже и не было никакого смысла. Анри не страдал, а сам факт, что у него в голове копошатся инородные тела, уже настолько казался пленнику привычным и обычным, что вызывал лишь досаду, но никак не страх и не отвращение. Моррон знал, чем все закончится, ведь эта пытка повторялась много-много раз. Не получив искомого, щупальцы с позором удалятся, и его окровавленное, разодранное изнутри тело останется раскачиваться на цепях, медленно восстанавливаясь для новой пытки. Так уже бывало не раз, и у впавшего в отчаяние бессмертного воина не было оснований полагать, что этот проклятый замкнутый круг когда-нибудь будет разорван. Анри и представить себе не мог, как скоро это случится и что уже через пару секунд наступит избавление, о котором он так долго и страстно мечтал.
В череду привычных событий внезапно ворвалось новое, неизвестно чем грозящее явление. Уши мерно раскачивающегося на цепях моррона пронзила острая, резкая боль, как будто в них сразу с обеих сторон ударили молнии. Закричать Анри не успел, сошедшиеся в его голове электрические разряды парализовали все до единой мышцы тела и объяли пламенем терзаемый щупальцами мозг. Нет, конечно, на самом деле никакого огня внутри головы моррона не вспыхнуло, но неспособному в этот момент даже худо-бедно дышать Фламмеру показалось, что ему за считаные доли секунды выжгли все содержимое черепной коробки, включая глаза, которые, по его субъективному ощущению, вот-вот должны были раздуться и лопнуть.
Странное состояние продлилось чуть долее секунды, а затем началось твориться то, что моррон никак не мог объяснить. Клубок щупальцев задергался и распался. Большинство мерзких отростков оказались мертвы и начали с поразительной скоростью распадаться, как растворяется сахар, брошенный в кипяток. Те же немногие мучители-прутики, что пережили тепловое воздействие неизвестной природы, стали поспешно выползать из головы по проторенным ранее в теле канальцам. Однако бегство их не спасло. Высокая температура следовала за ними по пятам, охватывая один за другим участки бессмертного тела. Пожар без дыма и огня, возникший в голове моррона, сперва переместился в шею, а затем проследовал в грудь, где и затух, но только после того, как догнал и сгубил последний, инородный отросток.
В следующее мгновение моррона с ног до головы обдало обжигающим холодом, как будто дунул огромный северный великан, непонятно зачем посетивший тюрьму и неизвестно ради чего решивший навеки превратить пленника в скульптуру изо льда. Сознание тут же померкло, но всего за миг до того, как связь с окружающим миром была потеряна, Фламмер увидел, как лопаются крепкие цепи, на которых он так долго провисел, а также услышал надсадный отрывистый рев трубы. В тюрьме что-то случилось, стражники подняли тревогу…
* * *
«Семь бед – один ответ!» – Дарк не ставил под сомнение правдивость этой народной мудрости, но его личный опыт убеждал, что она до конца не доработана. И хоть краткость, как известно, является сестричкой таланта, но далеко не всегда родные сестры похожи друг на друга как внешне, так и характерами. Порой случается, что одна сестра – писаная девица-красавица, а на другую без содрогания не взглянешь; одна сам образец кротости и иных девичьих достоинств, а другая – хитрая, спесивая, самовлюбленная пройда, которой палец в рот не клади. Краткость выражает лишь основную мысль изречения, опуская когда несущественные, а когда и весьма значимые нюансы, в корне меняющие смысл поговорки. За семь бед действительно приходится отвечать лишь однажды, и с этим трудно поспорить, но в жизни частенько выходит так, что беды творят одни, а держать ответ за них вынуждены другие. Надо признаться, это весьма несправедливое разделение труда – одни варят кашу из неприятностей, а другие ее как могут расхлебывают, платя втридорога за чужие грешки иль глупости!
Вернувшись в звериную нору, Дарк не бросился сразу вскрывать бочонки, а какое-то время расхаживал по убежищу взад-вперед, не столько размышляя над дальнейшими действиями, сколько уповая на чудо. Ему почему-то казалось, что Румбиро Альто и Сыны Великого Горна не могли, просто не имели права погибнуть. Он надеялся… он искренне надеялся, что вот-вот в опустевшем логове вновь возникнет магическое свечение, из которого гордо выйдут старый друг и еще хотя бы парочка-тройка израненных, но все же способных воевать гномов. В этом случае проклятые узилища-бочонки можно было бы вообще не вскрывать и по завершении опасного похода так и доставить в них агентов разведки пред светлые очи фон Кервица; изрядно пьяных, ничего не знающих и не помнящих, но зато живых и здоровых. Аламез был даже готов часть пути пронести один из бочонков на собственных плечах, лишь бы не будить занудливой, своенравной Ринвы и не выслушивать ее недовольного бурчания, сводящего с ума ничуть не хуже, чем капли холодной воды, непрерывно барабанящие по темечку. Но более моррон опасался не постоянных, неприятных разговоров, а губительной непредсказуемости, которой просто веяло от девицы. Чутье редко подводило Дарка, и теперь оно ему подсказывало, что навязанные ему попутчики еще натворят немало бед, за которые ему придется сурово расплачиваться, и не исключено, в конце концов, поплатиться собственной головою.
Факел медленно, но непреклонно угасал. Его свет стал уже не таким ярким, как ранее, а чудо, к сожалению, так и не произошло. Померкнувшее однажды зеленое свечение не желало возвращаться в тихую подземную обитель. В ожидании несбыточного Аламез потерял время, много времени, но зато ему в голову пришла простая, как все гениальное, мысль, воплощение которой в жизнь позволило бы избежать большей части предстоящих мучений. Если в первом вскрытом бочонке оказался бы Крамберг, то второй можно было не открывать, по крайней мере в ближайшее время, пока они не минуют Марфаро и не достигнут ворот главной цитадели вампирского клана. Вдвоем катить тяжелый бочонок было бы не столь утомительно, тем более что это можно было бы делать попеременно, а наградой за труды стала бы тишина, то великое благо спокойствия, к которому любой настоящий мужчина стремится, когда рядом находится непоседливая, говорливая, то и дело пытающаяся вырвать бразды правления женщина.
Дарк не сомневался, что после недолгих раздумий (и то ради соблюдения приличий) Крамберг согласится с ним. Во-первых, разведчик был сам далеко не в восторге от частенько вызывающего поведения любимицы их общего шефа. Во-вторых, Вильсет не только боялся бывшего командира, но и искренне уважал, поскольку долго ходил под его началом и много раз убеждался, что рыцарь фон Херцштайн способен на многое, но только не на низкий, подлый поступок. Таких рыцарей мало, а известная формула «без страха и упрека» применительно к большинству благородных воителей – всего лишь слова, к сожалению, лишь изредка подтверждаемые делами. Принятие предложения Дарка об увеличении срока заточения спутницы стало бы своеобразным знаком доверия и расположения, которое могло бы вскоре привести к примирению. Это был бы реальный шанс для Крамберга сократить ряды своих недоброжелателей на одного серьезного врага. И наконец, в-третьих, запоздалое освобождение Ринвы не дало бы не в меру напористой девице возможность присвоить себе все их общие заслуги. Скорее всего, во время отчета о походе красавица все повернула бы так, что достижения небольшой боевой группы стали бы исключительно ее заслугами, а все до одного промахи произошли только по вине прямолинейных, нерасторопных тугодумов-напарников. Нет, однозначно, Крамберг должен был согласиться с предложением Дарка, ведь он не был сам себе врагом и не собирался отказываться от заслуженной части вознаграждения.
Мечта о покое в пути и об отсутствии фактора женской непредсказуемости согрела сердце моррона, жаль только, что ненадолго. Она развеялась, как туман поутру, когда Дарк вскрыл мечом крышку одного из бочонков. В нем, как назло, оказалась Ринва; вся покрытая вязкой, подсыхающей слизью, в которую превратилось дорогое вино то ли вследствие перемещения через портал, то ли в результате нарушения условий хранения и слишком долгого физического контакта с погруженным в него живым существом. Желая исправить ошибку, Аламез быстро захлопнул едва приподнятую крышку, но было уже поздно. Узница внутри бочонка зашевелилась, заворочалась и тихонько застонала, впрочем, это мог быть вовсе не стон, а один из нечленораздельных звуков, которые пьянчужки частенько издают во сне. Таким образом, раздосадованному моррону не осталось иного выбора, как только распрощаться со своим более чем скромным желанием покоя и подсунуть лезвие меча под крышку второго бочонка.
На этот раз глазам освободителя предстало еще более интересное зрелище. Вина в бочонке с Крамбергом вообще не осталось, так что в вязкую, липкую слизь превращаться было нечему. По раскрасневшейся, отекшей и умильно улыбающейся роже Вильсета Дарк сразу понял, куда подевалась, как минимум, треть бочонка куэрто, причем еще до телепортации. Характерный, стоялый запах совсем иной жидкости, мгновенно ударивший моррону в нос, лишь подтвердил его предположение об успешно протекшем процессе естественной переработки хмельной влаги во вторичный, годный лишь для удобрения соседских цветочков продукт. Впрочем, большая часть жидкости наверняка еще оставалась внутри опухшего разведчика.
Откупорка сразу двух бочонков была большой ошибкой. Воздух пещеры мгновенно пропитался винными парами и другими столь же неприятными запахами, весьма затруднившими дыхание. А их живые источники не только очнулись от дурманного сна, но и заворочались, совершая первые неловкие попытки вытянуть затекшие конечности. Пока что потуги разведчиков были неосознанными и тщетными, бочонки лишь немного шатались, но вскоре разумы узников должны были избавиться от оков забытья, а руки окрепнуть настолько, чтобы сдвинуть тяжелые крышки, не выпускавшие наружу остатки паров и не впускавшие внутрь узилищ свежий воздух. Этого пленительного комично-трагического зрелища Дарк благоразумно решил избежать, руководствуясь элементарным знанием неуравновешенности человеческой натуры (в особенности это касалось вспыльчивых девиц) и чувством брезгливости.
При подобных обстоятельствах многие пробудившиеся дамы ведут себя как дикие, напуганные кошки. То есть вначале устраивают истеричный скандал, причем пуская в ход как маленькие кулачки, так и острые коготки, а уж затем, обильно разукрасив лицо подвернувшегося под руку ротозея синяками да кровоточащими царапинами, начинают припоминать, что же произошло, а также призадумываются над тем, что дальше делать. Говоря проще, узрев саму себя, покрытую с ног до головы мерзкой зловонной слизью, изрядно вымокшая в вине Ринва, не раздумывая, обвинила бы в своем насильственном заточении Дарка и тут же набросилась бы на него. Воевать же с нетрезвой девицей моррону крайне не хотелось. Он боялся, что может ненароком осерчать и случайно покалечить едва стоявшую на ногах, но чрезмерно агрессивную девицу из рядов герканской разведки.
Что же касается брезгливости, то Аламез и так увидел много тошнотворного, лишь мельком заглянув в бочонки. Усугублять впечатление моррону не хотелось, тем более что он давненько ничего не ел, а извержение желчи из желудка, по утверждению эскулапов, весьма неблагоприятно сказывается на здоровье.
Едва бочонки зашатались сильнее, а крышки на них заходили ходуном, моррон поспешил выйти наружу, милостиво оставив попутчикам с боем добытый им факел. Делать возле карьера было нечего, поскольку гномы усердно трудились и не думали даже оскорблять нового хозяина любопытными взорами, не то чтобы за ним следить; ну а неприятных встреч с шеварийцами можно было в ближайшую пару часов не опасаться. Пока не закончилась смена, убитых Дарком мастеров никто бы не хватился. По поводу же тревоги, поднятой Фегустином Латом и остальной компанией вампиров, обнаруживших, что моррон исчез из Храма Первого Молотобойца, Дарк не сильно тревожился. Все зависело не только от наблюдательности и смекалки врагов, но и от их возможностей связаться с главной цитаделью. Поскольку Аргахар находился очень-очень далеко от Марфаро, а вампирские телепорты вряд ли в подземельях Махакана действовали, то этот риск можно было считать минимальным, хоть и не стоило совсем сбрасывать со счетов. В общем, тревога могла начаться в любое мгновение, как, впрочем, и не подняться совсем. Она была фактором непредсказуемым, как изменение направления ветра в открытом море, и поэтому исключена из перспективных расчетов.
Таким образом, Аламез решил позволить себе с полчаса отдыха. Поспать бы толком не получилось, но вот спокойно помародерствовать, а затем посидеть да подышать относительно свежим воздухом можно было вполне.
* * *
Поборов тяжелую болезнь, любой человек чувствует необычайный прилив сил, как будто он заново родился, а точнее, переродился в могущественное существо, которому все под силу. Выздоровевший ощущает эйфорию каждой клеточкой своего уставшего от надоевшей болячки организма. Ему хочется работать, действовать, вкушать прелести жизни и ежесекундно доказывать, прежде всего самому себе, что все еще жив, свеж и молод. Этот закон природы незыблем, и в нем не бывает особых случаев иль исключений, этому правилу жизни неотступно следуют все не только люди, но и морроны.
Анри очнулся на мокром, холодном полу камеры и сразу же, как только открыл глаза, сделал парочку интересных наблюдений. То, что вокруг была вода, а на его руках, ногах и иных частях обнаженного тела быстро таяли льдинки, расплываясь каплями холодной воды, ничуть не удивило пленника, как, впрочем, и то, что вверху над его головой раскачивались оборванные цепи. Его память отчетливо сохранила последнее мгновение перед потерей сознания. Он помнил странные обстоятельства своего освобождения, воспринимал их как необычный, но все же свершившийся факт и не озадачивался неуместными вопросами: «что, как да почему?», ведь Коллективный Разум умудрился помочь ему вернуть свободу отнюдь не для того, чтобы солдат, подобно какому-то ученому мужу, впадал в раздумья. Раз руки воителя более не скованы, ему следовало как можно быстрее вернуться в строй.
Подивило же Фламмера нечто другое, а именно четыре обстоятельства, никак не укладывающиеся в его слегка кружащейся голове. Во-первых, он не лежал на полу, а сидел, широко раздвинув ноги, на которых, наверное, уже разучился ходить. При падении с высоты в пару метров невозможно было так точно приземлиться на пятую точку да еще при этом не отбить себе копчик. Поскольку его тело ощущало сырость и холод, значит, должно чувствовать хотя бы легкую боль от ушибов. Но ее не было, не говоря уже о синяках. Во-вторых, в темнице откуда-то взялся факел, мирно горевший в уключине рядом со входом. В-третьих, дверь камеры была смехотворно непрочной, всего лишь деревянной, а не стальной. Выбить ее не составило бы труда, как плечом, так и ногой. И в-четвертых, хоть каменные стены камеры были толстыми, но он отчетливо слышал, какая снаружи поднялась суматоха. До ушей моррона доносились не только кричащие голоса, топот ног и лязг стальных запоров, но и скрежет скрещивающихся мечей, пыхтение, стоны, грохот падения мебели и мертвых тел и прочие, привычные для слуха воина звуки.
Там, за стенами темницы, бушевало настоящее сражение. Кто-то тайно пробрался в тюрьму и напал на тюремщиков, чтобы вернуть узникам свободу. Настоящий воин не мог просто так сидеть и ждать, когда же спасители победят и ворвутся в темницу; удел настоящего воина – сражаться, действовать, бороться, как за правое дело, так и за собственную жизнь. Естественно, Фламмеру тут же захотелось вскочить и, вооружившись всего лишь факелом, поспешить на помощь освободителям, кем бы они ни были: пробравшимися в логово врага соклановцами или просто солдатами герканской армии, бродившими по вражеским тылам и случайно натолкнувшимися на тайную шеварийскую тюрьму. Однако логика, мгновенно выстроившая на основе мимолетных наблюдений цепочку рассуждения, не дала взять верх инстинктам и совершить необдуманный поступок. Едва привстав с каменных плит пола, Анри тут же опустился обратно и громко разразился длинной бранной тирадой в адрес подлых, хитрых кровососов и их шеварийских прихвостней.
На этом все и закончилось. Факел у двери мгновенно померк, погрузив камеру во мрак, звуки идущего рядом сражения стихли, а кожа так и не успевшего согреться моррона вновь ощутила неприятное прикосновение холода, не только постепенно превращающего его в ледышку, но заставляющего уснуть.
– Ты опять проиграл! Три раза из трех все та же реакция, – отойдя от смотрового окна, произнес ученый-вампир, одарив развалившегося по соседству в кресле коллегу белоснежной улыбкой. – Я же предупреждал, бесполезно!.. Какую ситуацию ни создай, как антураж ни обставь, а модель поведения все та же! Это тебе не цыпленок-новичок, а матерый морронище! В его бритой башке накопилось столько опыта, а его разум так быстро успевает обрабатывать входящую информацию и принимать оптимальные решения, что для импульсивного, необдуманного действия просто не остается времени! Ведь секунда прошла, не более, а он, паразит, нас уже раскусил, понял, что это всего лишь инсценировка побега… обман!
– Во-первых, слово «паразит» более относится к нам, а не к нему, – невозмутимо заявил второй шевариец, с виду не ученый, а вельможа, ставя на столик наполовину пустой бокал с кровью. – А во-вторых, не беснуйся! Я же спор проиграл, а не ты…
– А-а-а!.. – отмахнулся экспериментатор, с безысходностью наблюдая сквозь окно, как выползшие из стен щупальца вновь затаскивают обледеневшее тело моррона под потолок и вешают на цепи. – Три галлона крови – слабое утешение… Уж лучше бы я проспорил.
– Ну, уж извиняй, так вышло… – рассмеялся второй вампир. – Может, стоит слегка изменить условия эксперимента, сделать его более достоверным. Предлагаю проникнуть в мысли объекта и притворится Гласом Коллективного Разума.
– Наивно и глупо! – отрицательно замотал головой ученый. – Не все так просто, Ваше Сиятельство, не все так просто! Нам до сих пор недоступны мыслительные каналы связи морронов. Они односторонние, в том и беда… Коллективный Разум шлет своим твореньям послания, в основном предостережения или приказы, а они не обладают правом ответа!
– Что ж, очень разумно! – усмехнулся командир третьей исследовательской бригады научного корпуса клана Мартел, граф Норвес. – Солдаты должны лишь получать приказы и их исполнять, а не вступать в дискуссии с командиром. Зачем им связь, связь им ни к чему!
– Вот из-за этой разумности и топчемся на месте, – тяжко вздохнул ученый и, подойдя к лабораторному столу, принялся бегло просматривать страницы журнала. – Граф, вы говорили с герцогом?
– Сонтерий, дружок, я вот подумал, а что, если другого моррона к объекту подпустить, не настоящего, конечно, а иллюзию… – внес вельможа предложение по ходу следующего эксперимента, дипломатично сделав вид, что не расслышал заданного ему неприятного вопроса, – за пару секунд, поди, не раскусит.
– Уже обсуждали, раскусит! – скупо ответил экспериментатор, вновь подойдя к стеклу и задумчиво глядя на раскачивающегося на цепях, начинающего постепенно оттаивать Фламмера. – Значит, герцог Мартел отказал.
– Его Светлость пока не видит необходимости в использовании остальных пленников для научных целей. Они нужны ему для другого… – уклончиво ответил граф, не желая открывать своему подчиненному замыслы Главы клана. – Но, полагаю, если ты добьешься хороших результатов, то получишь приз… не сразу, но получишь.
– Облагодетельствовали… можно подумать, для себя стараюсь, – тихо проворчал ученый, но благоразумно не стал повторять более громко.
– Не ворчи, Сонтерий, не ворчи! – рассмеялся граф Норвес, величественно поднимаясь с кресла, и, даже мельком не взглянув через смотровое окно, направился к выходу. – Во времени тебя никто не ограничивает, потерей головы в случае неудачи не пугает! Работай себе спокойненько, ну, а большего не проси! Дал, что могу, другого подопытного материала не получишь… Порадовался бы лучше, что такого именитого вражину тебе кромсать отдали! Сам же знаешь, и известного интригана былых времен, маркиза Норика, он упокоил, и в падении Кодвусийской Стены поучаствовал… Не просто подопытный образец, а живая легенда!
– Да радуюсь я, радуюсь! Просто ликую, танцуя от счастья! – недовольно проворчал ученый, провожая суровым взглядом покидающего его лабораторию вельможу. – Только вот…
Высказать аргумент в защиту своих требований ученый не успел, поскольку Его Сиятельство, граф Норвес, уже скрылся за дверью, естественно, не забыв напоследок ею демонстративно хлопнуть.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий