Русский ад. Книга вторая

Книга: Русский ад. Книга вторая
Назад: 50
Дальше: 52

51

…Эх, Никита, Никита… Ничего Хрущев не доводил до конца! конца! Не довел он до конца и низвержение Сталина, а немного еще — и ничьи бы зубы не разомкнулись кричать о «великих заслугах» убийцы…
«Хвала XX съезду!» — торжествовала Люша Чуковская, радуясь выходу «Ивана Денисовича». — «Остановись, дурак! Кто работать будет?» — резолюция Сталина на расстрельном списке Хрущева от 16 августа 1937-го, присланного в Кремль, вождю на утверждение.
Одной бумагой. Точнее — одним отношением.
В списке Хрущева были 55 741 человек.
Обманул всех Хрущев с XX съездом, обманул — прежде всего он свои следы зачищал, говорил о Сталине, а боялся за себя, за свои списки, его рукой подписанные… — такие скоты, как он, как Ежов, Розалия Землячка, Эйхе… да и Хрущев, конечно… они всю страну были готовы отправить в лагеря.

 

В официальной советской табели о рангах Твардовский — поэт № 1. [А.Т. не терпит, кстати, Маяковского. Он тоже был когда-то № 1.) Волнуется: Маяковский недостоин в Москве иметь площадь, тем более — рядом с Пушкинской!
И тот, кто сегодня поет не с нами, –
Тот против нас!
Ожидайте расстрелы. Такое — и выпустить! Форменный психопат, — Александр Трифонович, кстати, при крестьянской его схватчивости на лица, сразу это заметил. — Так вот: если Твардовский у них — поэт № 1… ну и озаботилась бы компартия, что кандидат в члены ее ЦК по какой-то своей, совершенно немыслимой алкогольной оси регулярно уносится в тот мир, где ему никто не плюнет в душу, не поставит подножку, как это гениально делают в ЦК КПСС… — в тот мир, где так плохо его могучему телу, но так уютно, так хорошо его чистозвонной душе…
Если AT. пил, то глубоко. Так пил — будто смерть искал.
Замуровав себя здесь, в Рязани, Александр Исаевич весь последний месяц не отрывался от работы. Он вдруг пробился туда, где прежде был ему от ворот поворот: вставали, поднимались перед ним сейчас эти живые тени — его раковые больные, люди, от которых отвернулся Господь.
Александр Исаевич лично знал многих из этих людей, но самое главное — он вдруг пробился вдруг к себе самому, то есть к тому Солженицыну, вдребезги разбитому болезнью, которого там, в лагерной больнице, оперировал какой-то неизвестный доктор. — Тот, уже почти мертвый, почти умерший Солженицын давался Александру Исаевичу с колоссальным трудом. А перед самым приездом AT. в Рязань строчки вдруг сами стали ложиться на карандаш, да так густо, так легко, что он действительно не отрывался от письменного стола…
Обидно: «Круг» AT. не взял. Сам, без чьих-то советов, потому что сердцем не принял.
Не приучены они оба торговать душой…
Машина, старенький «шевроле», осторожно, на плохих тормозах, катилась под горку
— Ты не устал?
— С чего же?..

 

— Остановимся?
— Да. Надобно походить.
Теленок, столько лет бодавшийся с дубом, так и не сумел его пошатнуть. Дуб здорово подпилил лично Генсек и Президент — Горбачев.
Хотел, видно, сухие ветки убрать, навозику подкинуть, чтоб жил дуб еще тысячу лет. Но в этот момент из дупла вылез заспанный, полупьяный Ельцин, потянулся и — повалил всю конструкцию наземь…
Александр Исаевич снова вспомнил о Копелеве.
Получив его письмецо, Александр Исаевич так и не дочитал его до конца — выкинул. А теперь — жалел. Свое «Обращение» Копелев писал не для чужих глаз, только для одного Александра Исаевича и в печать — не отдал. А тут новость из Парижа, с рю Борис Вильде: Розанова хвалится, что копию «Обращения» Ефим Эткинд, приятель Копелева, передал в их с Синявским «Синтаксис», велел пока не печатать, но сейчас свой запрет снял.
Копелев не может простить Александру Исаевичу что он не поехал в Ленинград, на похороны Воронянской: подруга классика повесилась, когда «гебуха» изъяла у нее экземпляр «Архипелага».
Ночь в Ленинград (Александр Исаевич всегда плохо спал в поездах), целый день на холоде и на ветру, ночь обратно. Два дня потеряно. А каждый день — это 20–30 новых страничек, между прочим: печатный лист.
Их много нынче, грозных вопрошателей: Копелев, Войнович, Максимов, Маслов, Эткинд, Лакшин, Синявский, Некрасов… Они (все?) действительно не понимают, что его жизнь и, главное, его тексты нельзя судить по тем меркам, которые для них, его коллег, общее правило?..
Александр Исаевич внимательно смотрел на Наташу:
— Скажи, я ведь сейчас таран раскола?..
Выражение его лица никогда не менялось, но какая-то мысль вдруг так его цапанула, что он даже нахмурился.
Люди, переносящие на ногах любую боль, в душе самые беззащитные.
Наташа остановила машину.
Они сидели неподвижно, как провинившиеся школьники.
— Раскололи мы зэков. Сосморкано наземь…
— Каких еще зэков? — насторожилась Наташа.
Машина неловко приткнулась у небольшого сугроба. Наташа думала, что Александр Исаевич выйдет на воздух, но он молчал и сидел неподвижно.
— Саша… Ты сказал неправду
Она положила ему на колени руку, словно хотела его согреть.
— Если бы неправду… — откликнулся он.
Наташа никогда не говорила с Александром Исаевичем о ГУЛАГе, но однажды все-таки не удержалась, спросила: что там, в лагере, было для него самое страшное…
Солженицын ответил: как-то раз он проснулся от шороха. Лагерники знали каждый шорох в бараке. Но это был особенный шорох. Александр Исаевич приподнялся: вши стадом сбегали с тела его мертвого соседа; помер он где-то час назад, труп остывал, и вши оставляли его со скрежетом…
Если Александр Исаевич волновался, он начинал говорить очень быстро, не так, как всегда; его степенность куда-то пропадала, и было видно, как же он на самом деле беззащитен, мрамор таял, как снег, на глазах появлялись слезы…
— Мы-то думали, Наташа, «Архипелаг» — первый камень в будущем музее коммунистической инквизиции. Равенство в бесправии. И когда Михаил Сергеевич великодушно объявил «гласность»… вот же, господа коммунисты, вот они, все ваши преступления, пронумеровано и подшито.
«Архипелаг» начинает, а все, кто хотел бы что-то сказать, продолжают: кто крохоткой в тетрадке, кто большой развернутой строкой, а кто и рисунком… — разве «Архипелаг» недостоин надежд читающей России?
Но после «Архипелага» лагерники наоборот раскололись, и мы видим сейчас взаимную отчужденность зэковских сердец.
— Ты не прав, Саша…
Он сидел, погруженный в себя, и говорил с трудом, очень спокойно, но твердо.
— Копелев, Лакшин, Войнович, ясно же выбрана линия: опорочить имя. В Древнем Риме был когда-то такой обряд: изъятие имени.
— Нобелевские имена не умирают.
— Еще как! Десятки примеров. Кто знает, что Чазов — нобелевский лауреат? Кто читает Шолохова? А главное, зачем?
Наташа не ответила.
— Поехали, наверное… Когда едешь, веселее как-то… — предложил он.
…«Шевроле» завелся только с третьего раза. Совсем старенький, продать бы его поскорее…
И опять они всю дорогу молчали: Александр Исаевич был какой-то потерянный, не в своем контуре. — Левка, Левка… пишет грубо, с патетикой; правдивость, видите ли, у Александра Исаевича дает трещины и обваливается… И все это только потому — Копелев не сомневается, что Александр Исаевич провозгласил себя «единственным носителем единственной истины».
Интересно: если бы Солженицын жил где-нибудь далеко от Москвы и там, в его укрывище, родились бы «Один день…», «Матренин двор», «Раковый корпус», «В круге первом» и, наконец, «Архипелаг»… — послушайте, если бы он сразу, в один день предъявил бы человечеству все свои книги, его бы тут же назвали святым!
Если происходит Обретение, если он, бывший солдат и бывший узник, вдруг получает — для чего-то — еще одну жизнь и в ней, в этой жизни, из ее духа, из ее подвига (вся жизнь как подвиг) рождаются, одна за другой, его великие книги… почему тогда свои, прежде всего свои, сегодня ведут себя так, будто он, Солженицын, всем им чем-то обязан?
Вот только где они, наконец, те его читатели, его знакомые и незнакомые друзья, кому он «невидимым струением» посылал — все эти годы — свои книги? Почему Копелеву, Войновичу всем если кто и возражает сейчас, так только Юра Кублановский, но у Кублановского — мягкое перо, он поэт, а ведь в лицо-то Александру Исаевичу несется настоящая агрессия…
Описывая в «Красном колесе» Надежду Крупскую, он заикнулся было, что Ленину жилось с Крупской скучно и поэтому —; тяжело.
Копелев почему-то решил, что «цюрихский» Ленин — это автопортрет самого Александра Исаевича, а Крупская «списана» с Натальи Дмитриевны: «Жить с Надей — наилучший вариант, и он его правильно нашел когда-то… Мало сказать, единомышленница. Надя и по третьестепенному поводу не думала, не чувствовала никогда иначе, чем он. Она знала, как весь мир теребит, треплет, раздражает нервы Ильича, и сама не только не раздражала, но смягчала, берегла, принимала на себя. На всякий его излом и вспышку она оказывалась той же по излому, но — встречной формы, но — мягко… Жизнь с ней не требует перетраты нервов…»
И опять они стояли на какой-то опушке.
«Людям — тын да помеха, а нам смех да потеха!» И он, Солженицын, уже не писатель, оказывается, а пропагандист и иллюстратор! Все, все идет в ход, любая чушь: и забор в Пяти Ручьях — шесть метров с видеокамерами, и погубил он, Солженицын, свой талант точно так же, как Шолохов когда-то погубил себя грязным крестьянским «первачом»!
Асфальтовые дороги через полуголый лес — вот как к этому привыкнуть?
Наташа вышла из машины и потянула его за собой.
— Я сейчас, сейчас… — пообещал Александр Исаевич.
Он обернулся. Школьная тетрадка в линейку по-прежнему лежала на заднем сиденье автомобиля; он с ней не расставался в последние месяцы.
«Конспект, — написано на обложке. — Др. слав. История».
Какой почерк, а? Мелкий-мелкий, буковки как семечки.
«Тихий Дон». Главный вопрос: чего стоит человеку революция?
Солженицын. Главный (и без ответа) вопрос его нынешней жизни: чего стоит человеку эмиграция?
Вся русская история — в этой тетрадке:
— культурные народы Римской империи и Близкого Востока (слово «близкий» Александр Исаевич дважды подчеркнул) считали славян разбойниками и дикарями; такими они и были (Vl-УШ);
— жизнь у славян не дружная, племена жест, нападают др. на друга. Грабеж (по занятиям) на пер. месте, за ним — торговля и землед;
— предм. вывоза (продажи) у ел.: меха, мед, воск. Но осн. источник дохода — рабы. Славяне постоянно продают друг друга в рабство. Сильные с удовольст. торгуют слабы ми, полубольными; все араб, и европ. рынки «забиты» рабами-славянами. Между славянами постоянная внутренняя война. Слово «раб» (в английском — «slave», у французов — «esclave») от слова «славянин» (подчеркнуто дважды). В Средневековье словечко «дулос» («раб») вытеснено словом «склавос» — так др. греки именуют славян.
«Slave», «esclave» — вся планета знает (говорит), что славяне — это рабы. Теперь вопрос: рабы Древнего Рима — это тоже славяне?..
Даже монголы, азиаты с рысьими глазами, не торговали др. другом и своей ближ. родней.
Разве предки немц., белы, могли выжить в пещ. Колизея, где пр. доб. свинец? — А светлокудрые, ничего… — выж.!
Кстати, о светлокудрых. Когда Владимир Васильев в Большом театре танцует «Спартак», он… кто? Кого он танцует? Итальянца, что ли?
На с/д в плену выж. только те славяне, кто не ценит свою жизнь. Насмерть бьется на гладиаторских боях. Им. насмер. иначе не умеют. У ел. вся жизнь есть несконч. поединок. Их отл. закалили лесные дебри и войны друг с другом. Не ведают страха. На медведя с рогатиной ходили.
Сюда, на бер. Припяти и Зап. Двины, визант. купцы приезж. прж. вс. за деш. раб. силой. Все др. товары (мед, пенька, лен) можно купить и в центре Европы, путь в Бел. Русь смерт. опасен, но сл. — рабы стоят риска!
Вот, к слову, почему ел. пл. пост, напад др. на друга: рабы — это деньги, рабы — это вес. вино, яркие одежды и оружие!
«Каждое русское дело непременно должно оказаться либо не по силам тем, кто его предпринимает, либо окончиться неудачей, вследствие апатии людей, ради которых оно предпринято…»
Прав философ? Так? Но кто в эт. лесах видел — когда-нибудь — такие латы, такие мечи, молнией сверкающие на солнце?
Это от древних римлян. Их звон.
Потряс. Корин, портр. Ал. Невского. Кто-нибудь удивл., что рус. полководец облачен сейчас в римские доспехи?.
Александр Исаевич пишет только для себя, не для чужих глаз, поэтому пишет где может, сокращенно, экономит время.
Кажд кр. рус. город — мощный бастион на верш, холма. Бастион называется «Кремль». Виден отовсюду. От кого защищ. славяне? От Ногайской орды? От Сибирской орды? Именно у ел. (кривичей, живших в междур. Днепра, Волги и Зап. Двины) ритуал: око за око, смерть за смерть. (Позже на Кавк. у соседей это наз. «кр. местью».]
На славян, пр. всего — мол. мужчины, девушки, дети, есз… славяне же, те… кто сильнее… выменивают: оружие, вино, предм. роскоши, золото, ткани.
Человек, его жизнь, приравнен к вину, к деньгам.
(Ремарка на полях: тогда — племена, сегодня — шайки, экономический бандитизм, — какая разница?]
Александр Исаевич отложил тетрадку в сторону: с первых дней Петербурга, с «засилия иностранцев» (в этой стране всегда — засилие), русская интеллигенция дружно взялась за сочинение отечественной истории.
Кто придумает громкую фразу, еще лучше — событие, тот и патриот! От «Княжнин умер под розгами!» (Пушкин) до «Пусть без страха жалуют к нам в гости, но кто с мечом придет, тот от меча и погибнет…»-Александр Невский никогда этих слов не говорил, их сочинила академик Панкратова, оголтелая сталинистка.
А ведь укрепились слова, мгновенно укрепились!
«Ключевский счит, что слав, призв. варягов только для защиты своих рубежей. (А уж потом, позже, варяги коварн. обр. захват, власть над сл./землями). Но ни одна летопись (подчеркнуто) не сообщает нич. подобного.
Главное: у славян не было правды (выд.) в их внутр. отношениях. А как? Если это все банды. Какая м. б. «правда» у разбойников и работорговцев?
— Приходит Рюрик (Рорук?). Приглаш. ел. на царство (с братьями и дружиной). Пират, тиран, предтеча царя Иоанна, неврастеника и алкоголика; — Русь — древнескандинавское «рогхремен» («гребцы, морех.»), то есть варяги дают этим землям, фактич. своей колонии, еще и свое имя;
— от Волыни до Оки, от Азова до сев. морей — везде правят варяги. (Везде без исключен., подчеркнуто.) Появл. т/образом нов. (исключ. пришлый) правящий строй буд. страны;
— X век — Русь управляется конунгом, т. е. киевским князем (из прямых потомков конунга Рюрика);
— середина X в., «Русская Правда». Закон, созданный варягами для славянских земель. Официально узак. неравенство: за убийство княжьего мужа — 80 гривен компенсации (прим. 20 кг серебра), за убийство смерда — 5 гривен;
— чтобы войти в высш. слой р/общества, надо быть варягом. Пусть не по крови, хотя бы — по стилю жизни…»
Александр Исаевич оторвался от тетрадки и взглянул через стекло на Наташу, на ее веселое, раскрасневшееся лицо! Ветер меньше не стал, ну так что же, ради такого воздуха, такой чистоты, как здесь, ветер можно стерпеть…
«И безвозвратно уходило время только в том, что безвозвратно изнурялась моя родина…»
Кто-то сказал, что его «Теленок» — книга о том, что он очень хотел, но так и не научился дружить. — С чего, с чего вдруг литературные собратья решили, что они хоть что-то знают о нем?
Ермолай, старший сын Александра Исаевича, принес вчера анекдот. Он любит анекдоты, даже их в тетрадку заносит, чтобы не забыть.
«Согласно этикету, нож можно держать в левой руке лишь в том случае, если в правой — пистолет…»
Из России. В какой еще стране столько анекдотов, как в России?
В Китае? Во Франции? В Индии?
Разговор-интервью с Говорухиным — хорошая идея. Это Аля подсказала: интервью — невыгодный для писателя жанр, поэтому для беседы на экране Александру Исаевичу нужен не журналист, а человек с весом.
Наталья Дмитриевна и Александр Исаевич нарочно уехали из дома: сегодня Говорухин весь день снимает детей, Игната и Степку.
Портрет Солженицына на фоне семьи, так сказать.
Ну, а завтра с утра — их разговор.
— Не замерзла?
— Тепло одета, — улыбнулась Наталья Дмитриевна.
Ветер, и правда, усилился.
— Хорошо, что тепло…
Придет, придет в Россию ее коренная власть. Власть церкви._Русской православной церкви.
Та власть, которая идет из духа этой страны, из ее нутра… При одном условии: если сама Церковь устоит перед соблазнами, не погрязнет в бизнесе.
Только Всевышний может умирить Россию. Только с Ним этот народ может договориться.
А сам с собой — это вряд ли, русские уже не слышат друг друга…
Точка невозврата. И глядя на Россию, на Ельцина, иной раз кажется, что Бога уже нет…
Кто-нибудь заметил, как исчезли (в составе России) десятки народностей? Есть Красная книга животных. Всех вымирающих видов. А Красная книга народов и народностей, оказавшихся сейчас на краю гибели, — она есть?
Александр Исаевич шел по дороге, крепко держал Наташу, она еще крепче держала Александра Исаевича; ветер бил по ним как заведенный, обдавал холодом и снегом, но обратно, в машину, не хотелось.
«Евреи». Если когда-то придет час возвращения, значит еврейские главы, которые он когда-то сам вынул из «Архипелага», публиковать пока не стоит.
Александр Исаевич — напряженный стратег. Его книги (все его книги, «Евреи» не исключение) то должны, «закопавшись в землю, не стрелять и не высовываться, то во тьме и беззвучии переходить мосты, то, скрыв подготовку до последнего сыпка земли, — с неожиданной стороны в неожиданный миг выбегать в дружную атаку…»
Сначала надо вернуться. И оглядеться.
Человек с миссией обязан быть стратегом: если бы его «Евреи» остались в «Архипелаге», не видать ему Нобелевской как своих ушей, обнесли бы точно так же, как когда-то с Ленинской…
— Припомни, Наташа, кто тот пустомеля, кто после «Обустроить Россию»…
— Боровой… — с ходу ответила Наталья Дмитриевна. — «…Что несет России этот выживший из ума старикашка…» Бывший таксист, Боровой сейчас — деляга и рисуется политиком…
Она фиксировала каждую брань по его адресу. Она — комитет его безопасности.
И таких, как этот таксист, кто-то слушает?
Пройти по тонкому льду, но обязательно пройти, то есть доказать: евреи приняли «непомерное участие» в создании государства «не только нечувствительного к русскому народу, не только неслиянного с русской историей, но и несущего все крайности террора своему населению…».
Александр Исаевич был так задумчив, что не заметил, как они повернули назад, к машине. И не заметил, что ветер стих, уже стемнело и на небе вот-вот появятся первые звездочки.
Давно, с Экибастуза, Александр Исаевич обожал ночное небо: единственная отдушина, когда вокруг тебя только колючая проволока.
Под звездным небом Александр Исаевич чувствовал себя как в церкви, на проникновенной, радостной молитве.
Так же молча они с Наташей сели в машину и вернулись домой. Александр Исаевич так и не обозначил точную дату (хотя бы год] возвращения в Россию, но с «Евреями» все-таки решил повременить: очень интересно, как Москва примет его передачу с Говорухиным, что в «Останкино» вырежут, а что оставят. И самое главное, останутся ли в эфире слова, которые он будет — открыто и прямо — говорить о Ельцине, ведь это первое, глаза в глаза, его обращение к нации…
Назад: 50
Дальше: 52
Показать оглавление

Комментариев: 14

Оставить комментарий

  1. Тофиг Гасанзаде
    Я благодарен автору за правду о тех ужасных днях нашей общей истории,а также за правду о персонах -кто был друг,а кто враг!И кто бы не старался вбить клин между народами России и Азербайджана ,ни у кого это не получится!!!Спасибо вам господин Караулов за увлекательный роман.
  2. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру 8(931)374-03-36 Антон.
  3. Вячеслав
    Перезвоните мне пожалуйста 8 (962) 685-78-93 Вячеслав.
  4. Денис
    Перезвоните мне пожалуйста 8(999) 529-09-18 Денис.
  5. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста, 8 (953) 345-23-45 Юра.
  6. Евгений
    Перезвоните мне пожалуйста, 8 (962) 685-78-93 Евгений. Для связи со мной нажмите 2.
  7. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (953) 367-35-45 Антон
  8. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (950)000-06-64 Виктор
  9. Евгений
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (499) 322-46-85 Евгений.
  10. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста 8 (495) 248-01-88 Антон.
  11. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (499) 322-46-85 Виктор.
  12. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (953) 160-88-92 Виктор.
  13. Денис
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (950) 000-06-64 Денис.
  14. Константин
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру 8 (918) 260-98-71 Константин