Русский ад. Книга вторая

Книга: Русский ад. Книга вторая
Назад: 42
Дальше: 44

43

Борис Александрович видел Бурбулиса несколько раз — по телевидению. Да, таких чиновников в России в самом деле не было, это факт: Борис Александрович не сомневался, что Бурбулис — неординарный человек. Говорит, как пишет, умеет думать вслух, уверенно держит разговор и заставляет себя слушать.
Это же талант, настоящий талант: всегда быть в центре внимания.
Недолго думая, Борис Александрович написал Бурбулису письмо с предложением о встрече: старик хотел прояснить судьбу Камерного театра, поговорить об одичании нации, о России, и Бурбулис откликнулся. Недошивин позвонил на дачу Бориса Александровича и передал, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле.
Поздновато, конечно, Борис Александрович думал отказаться (не по возрасту как-то бродить по ночам), но любопытство все-таки пересилило. Ему почему-то казалось, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. Нет, в Кремле все изменилось; к Сталину он ходил через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.
«Сколько тут кабинетов, а?» — удивился Борис Александрович; он понятия не имел, что в Кремле можно разместить аж четыре тысячи чиновников, причем почти у каждого будут апартаменты.
Недошивин вызвал Алешку:
— Геннадий Эдуардович хочет, чтобы вы тоже присутствовали на встрече, дорогой; разговорчик с дедулькой будет здоровский, вот увидите!
Прощаясь (и как-то странно поглядывая на Алешку), Голембиовский вдруг заметил, что вокруг Бурбулиса много мужчин, болезненно похожих на женщин. «Ну и что? — подумал Алешка. — Даже если там одни черти с рогами, я-то при чем, извините? Там, где власть, там история. А я там, где история. Что делать, если историю в России сейчас пишет кто попало?»
Иногда Алешке казалось, что Борис Ельцин чем-то напоминает ему Гришку Распутина, — Ельцин обещал чудеса, обещал много хорошего, но если спросить Алешку, что же Ельцин сделал хорошего, то у него вряд ли нашелся бы ответ.
…Могучий «оперный старик» Борис Александрович Покровский был, конечно, живой советской легендой. Алешку поразил когда-то его «Игрок» в Большом театре, сцены с Ба-бу-ба-бу-бабуленькой: Алешка не представлял, что огромная сцена Большого может оказаться — вдруг — такой крошечной, что в опере столько настоящего драматизма и настоящей беспощадной страсти, когда жизнь и смерть идут буквально в обнимку, как две стихии, правда, смерть почти всегда побеждает жизнь.
Еще в МГУ, на втором курсе журфака, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых значительных людей страны, у которых надо было бы взять интервью. Список открывали Уланова, Семенова, Мравинский. Был в списке и Борис Александрович — тринадцатым, сразу после Лихачева, Раушенбаха, Глушко, Плисецкой, Изабеллы Юрьевой и Козина.
Старики согревали Алешку. Если стариков не будет, — говорить станет не с кем, все старики в СССР — истерзанные люди, им — всем — приходилось спасаться от зверства, самые сильные из них стали страной в стране, как Плисецкая, это же очень интересно!
Да и Геннадий Эдуардович молодец! Позвал, догадался, что такие старики, как Покровский, для Алешки важнее любой политики. Отношения сложились — у Бурбулиса нет времени подробно читать газеты, поэтому Алешка составлял для него дайджесты: сначала те издания и журналисты, кто пишет о Бурбулисе плохо (именно о Бурбулисе, не о Ельцине), суть их претензий, обвинений, подкрепляя «аналитику» (читай — донос) небольшими цитатами, — Бурбулис уверен, что люди на все смотрят сейчас глазами журналистов, поэтому он должен знать всех, что издевается над ним, да еще и публично.
Бурбулис боится фельетонов: Ельцина очень легко рассмешить, доверчивые люди смешливы. Вдруг какой-то фельетон о Бурбулисе понравится Ельцину?
Газетам не рекомендовано сейчас печатать фельетоны.
Кто ослушался — бумаги не будет. Кремль не дает. А покупать бумагу по рыночным ценам… Это кто же выдержит?!
Министр юстиции Николай Федоров на «днюхе» кого-то из своих сотрудников приказал вдруг накрыть столы прямо в коридоре на четвертом, «руководящем» этаже министерства. Пир шел горой. Разумеется — за счет министерства. «Известия» откликнулись фельетоном, он стоял в номере.
По приказу Геннадия Эдуардовича (он считал Федорова «своей командой)». Алешка позвонил Голембиовскому, и фельетон — сняли.
Игорь Несторович уступил, получив заверения, что «пикник в коридоре» не пройдет для министра бесплатно.
«Я руковожу правительством романтиков», — смеялся Бурбулис.
О всех публикациях Алешка докладывал незамедлительно.
Ну так что же, рассуждал Алешка, журналисты очень хотят, чтобы власть их услышала. А он, Алешка, — ухо власти. Такое вот… кремлевское… ухо. Если бы Алешка псевдонимы раскрывал, — да, это уже донос, но он не псевдонимы раскрывает, он просто читает те газеты, которые читает весь народ!..
— Запомни, Алеша, лучше уж стучать, чем перестукиваться, — заметил однажды Бурбулис.
И засмеялся…
У него все время было хорошее настроение: роман с самим собой!
Если Бог — солнышко, то его лучики — это министры, подобранные Геннадием Эдуардовичем.
Недошивин приказал явиться к девяти вечера. По субботам никто в Кремле не работал. Тем, кто имел неотложные дела, Президент разрешил приходить в свитерах и в джинсах.
Демократия!
…В приемной — никого, пустые стулья, на телефонах (вместо секретарши) офицер охраны.
— Ну, как жизнь? — Бурбулис вышел из-за стола и протянул Алешке руку. — Удалась? А, малыш?..
Бурбулис потрепал Алешку по щечке.
— Работаю, Геннадий Эдуардович. Как раб на галерах.
— Среди наших, Алеша, знакомых и незнакомых друзей… — Бурбулис находился в прекрасном расположении духа, — … чаще всего встречаются люди, у которых коммунистическая идеология отняла самое главное: право человека быть самим собой. Они, эти люди, очень хотят перемен. Но они к переменам, увы, совершенно не готовы… — Бурбулис посадил Алешку на диван и аккуратно присел рядом с ним. — Эти люди, Алеша, не справляются с лавиной событий, на них свалившихся. Политическая власть в условиях, когда в твоих руках нет устойчивых механизмов, нет законов, нет устоев — общественных, правовых, бытовых… — когда жизнь все время бурлит, как лава в вулкане… в этих условиях определяющим фактором, Алеша, становится воля к власти. Воля именно себе подчинить толпу. Личная воля лидера, и на нее ориентируется вся страна…
Бурбулис встал и с удовольствием прошелся по кабинету.
— Борис Николаевич, как никто, умеет сливаться с толпой. — Ты, ты… заметил? Это его первейшее качество. Ведь что мы видим, Алексей? На людях Борис Николаевич молниеносно воплощается в личность жестокую, бескомпромиссную, пренебрежительно эксплуатирующую на первый взгляд человеческий материал. А Михаил Сергеевич, наоборот, выглядит у нас эдаким душкой, очень обаятельный… — Бурбулис взглянул на Алешку: успевает ли он за ходом его мысли… — вот как обманчива человеческая природа!
Но люди — разобрались. Люди, как ты знаешь, сказали Горбачеву твердое «нет»! Сегодня нас объединяет, конечно же, не чувство безысходности, а чувство победителей над этим, достаточно унизительным, прошлым — советским и коммунистическим!
Богатейшая страна с талантливейшим народом оказалась в тупике мир… мировой истории, — Бурбулис икнул, — т-ты… ты согласен со мной? И при этом мы, конечно же, понесли плату за все человечество!
Алешка хотел напомнить Бурбулису, что советская экономика даже при таком начальнике, как Горбачев, был первой в Европе, но промолчал: зачем же спорить с хозяином?
— Теперь самый главный вопрос… — Бурбулис встал прямо перед Алешкой, заглядывая ему в глаза, поэтому Алешка тоже поднялся.
— …сиди, сиди… — остановил его Бурбулис. — Это привычка лектора, я когда хожу — мыслю! — Так вот, Алеша, главный вопрос: какие задачи стоят сейчас перед Борисом Николаевичем и… нами? Командой Президента?
Отвечаю: быстро вырвать людей из плена их собственного прошлого. Научить человека как-то иначе смотреть на самого себя, привить ему интерес к рациональному накоплению трудового опыта и трудовых капиталов. Самое главное — быстренько построить в России народный капитализм! И мы его построим!
Пиджак у Бурбулиса был какой-то странный, на размер больше, похоже, а рукава почти касались ногтей.
«Похудел, — догадался Алешка… — Напряжение, видно. Занудлив, конечно, — вытягивает из себя фразы, как факиры в старом цирке вытаскивали у себя изо рта длинные-длинные ленты, иногда с бритвами… — но ведь то, о чем говорит Бурбулис, это действительно умно, интересно, да и необычно… в общем-то…»
— Пошли!.. — Бурбулис схватил Алешку за руку и потащил его в комнату отдыха. — Пошли!
Алешка сразу обмяк, хотя и не думал сопротивляться. В этом порыве сейчас было что-то очень властное и возбуждающее; Алешка не мог не подчиниться.
— Суббота все-таки, — бормотал Бурбулис. — Давай-ка по капле!
В комнате отдыха стоял небольшой аккуратный шкафчик. Бурбулис открыл дверцу, но вдруг передумал и подошел к сейфу.
— «Вдова Клико»… — пробовал, нет?
Он открыл сейф.
— Смори!
Алешка понятия не имел, что такое «Вдова Клико», но заметил, что бутылка — уже почата, шампанского здесь на два бокала, не больше.
Так и получилось: по бокалу
Бурбулис облизнулся:
— Это лучшее вино в мире, мой друг. Давай на брудершафт? Смотри: локоть в локоть…так…так…ты пьешь, я пью. Выпили… — они выпили. — Теперь давай поцелуемся!
Бурбулис не успел подставить ему свои губы, Алешка с размаха чмокнул его в щеку
— Ну, как шампанское? — обрадовался Бурбулис.
— Приятно…. — смутился Алешка. — Приятно…
— Приятно?
— Да.
— Ну, хорошо, — Бурбулис опять потрепал его по щеке. — Пошли! Старичок, наверное, уже подкатил…
…Борис Александрович так боялся опоздать, что пришел минут на сорок раньше. И сразу откуда-то появился Недошивин: крутился в «предбаннике».
На самом деле Недошивин был убежден, что Покровский руководит ансамблем народного танца (он видел когда-то этот ансамбль в сборном кремлевском концерте). А тут — старик, завернутый в шары: у Бориса Александровича болела щитовидка, ему было предписано врачами постоянно носить подушечку-платок.
Подушечку он прятал под шарф, заправляя шарф в плечи пиджака… неудобно, конечно, а что сделаешь?..
Недошивин аккуратно выяснял у старика, чем же все-таки он занимается.
— Постановки делаю, — объяснил Покровский. Он был в отличном настроении и приготовился к серьезному разговору.
— Так мы коллеги… — легонечко урчал Недошивин.
В аппарате Геннадия Эдуардовича не принято говорить громко.
— Да ну?
— Здесь, батяня, в Кремле, тоже сплошные постановки!
— А что идет? — заинтересовался Борис Александрович; Большой театр только что отказался от Кремлевского дворца, слишком дорогая аренда. Дворец полностью перешел на хозрасчет и поэтому пустовал: начальники ломили такую цену за аренду зала, что дворец было проще закрыть, чем содержать, найти арендатора — хотя бы на один вечер.
— Что же здесь ставят, молодой человек?
— Да так, хрень разная, — сообщил Недошивин. — Сплошные постановки: загляделся — схавают! Сегодня Гамлет, завтра труп. Хорошо, что я в этом уже прожарился.
— А…
— Вот так, батяня, и живем. Кроилово ведет к попадалову Понимаешь? Хуже, чем у Шекспира. В застенке сидим, короче.
— Где? — обмер Борис Александрович. — Где, простите?
— В застенке. Ну, за стеной… за кремлевской, — объяснил Недошивин. — В застенке.
— Да-а…
— Вот так, дорогой…
Он в сердцах махнул рукой и вышел в коридор.
Старость редко бывает красивой. Особенно в Москве. Русский человек вообще не любит жить, в старости — тем более.
Старость тех, кого Борис Александрович хорошо знал, кого уважал, была удивительной: старость Рихтера, Козловского, Семеновой, Рейзена, Мравинского…
Анна Андреевна Ахматова говорила Борису Александровичу, что Пастернак в старости был так красив, так… молод, что с молодым Пастернаком его просто невозможно сравнивать!
А сама Анна Андреевна? Царица. Бедно, очень бедно жила, но какое величие! Однажды, у кого-то в гостях… где это было? У Рихтера? У Ардова? Анна Андреевна обронила… ну, нечто дамское… что-то там предательски лопнуло, какая-то резинка, и это дамское… свалилось на паркет.
Анна Андреевна небрежно, ногой, откинула тряпку под стол и как ни в чем не бывало продолжала беседу: ничто не помешает разговору, если это разговор!
Последний раз Борис Александрович был в Кремле в 49-м. У Сталина.
Другие начальники — Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев оперой не интересовались. Правда, вечером 31-го декабря Раиса Максимовна любила посмотреть «Щелкунчика» вместе с детьми и скучающим Михаилом Сергеевичем, но оперу она тоже не любила.
— А что будэт ставить Ба-альшой театр? — Сталин всегда начинал разговоры с конца, у него не было привычки торопиться.
— «Риголетто» и «Псковитянку», — доложил Борис Александрович.
— Ха-рошая музыка, — одобрил Сталин. — Ска-жите… а идут у вас «Борис Годунов» и «Пиковая дама»?
— Нет, — насторожился Борис Александрович. — Сейчас не идут, Иосиф Виссарионович.
— А ха-рашо бы… — Сталин прошелся по кабинету. — Сначала «Годунов», а па-том — «Риголетто». Ба-альшой театр — национальный театр.
Русский театр. Как без «Годунова»? Я правильно говорю, товарищ Лебедев? — Сталин повернулся к министру культуры.
— Так точно, товарищ Сталин! — вскочил Лебедев. — Мы учтем.
— Ска-жите… — продолжал Сталин. — Ата-варищ Поровский член партии?
Лебедев побледнел.
— Никак нет.
Стало тихо и страшно. Все молчали. Сталин опять прошелся по кабинету, потом внимательно посмотрел на Покровского:
— Это ха-рашо, та-варищи. Он укрепляет блок коммунистов и беспартийных товарищей…
Разговор как разговор. Вроде бы ничего особенного.
Борис Александрович помнил его всю жизнь.
Сталин, Сталин… — каждый человек, каждый, певцы Большого театра и крестьяне в далеких деревнях, полководцы, маршалы и рядовые солдаты, директора заводов, инженеры и просто рабочие в цехе — все чувствовали его присутствие.
Как-то раз Алешка спросил Бурбулиса, как он относится к Сталину
В ответ получил недоуменный взгляд. Алешка тут же перевел разговор на Гайдара.
— То, что Гайдар провел свое детство в Свердловске…
— …на улице Чапаева… — кивнул Бурбулис. — Часто приезжал…
— …сыграло роль в назначении его и.о. премьера?
Бурбулис задумался.
— Ну… знаешь… Ельцин увидел молодого, решительного человека, — сказал он после долгой паузы, — способного брать на себя ответственность.
Он опять замолчал; в диалогах Бурбулис часто подолгу молчал: думал, подбирал самые точные слова.
— Символично, конечно, — продолжал он. — что реформатор, представленный Ельцину, — внук Аркадия Гайдара. Президент, Алеша, тоже создал «тимуровскую команду», способную заботиться о бабушках и дедушках, то есть о народе. И о нравственном климате в обществе.
«Гайдар — потомок Бажова, Ельцин — Свердловск, Бурбулис — Свердловск… — прав царь Петр, — думал Алешка, — в России и небываемое бывает. Три богатыря. Землячество!»
Как прошло само знакомство с Борисом Александровичем, Алешка не разглядел: Бурбулис стремительно вышел в приемную — старику навстречу, Алешка поскромничал, остался в его кабинете. Через открытую дверь ему показалось, что Бурбулис быстро протянул Покровскому обе руки, а Борис Александрович неловко сунул в них свою ладошку
— Алексей Арзамасцев. Наш сотрудник, — представил его Бурбулис.
— Как молод! — удивился Борис Александрович.
Старику за восемьдесят, а рукопожатие крепкое.
— Недостаток, который быстро проходит, — ухмыльнулся Бурбулис. Почему-то он очень любил эту фразу
— Тридцатилетних Сталин назначал наркомами, — напомнил старик.
— Так других перестреляли, Борис Александрович.
— Не только: революция всегда доверяет молодым.
— А это верно, очень верно…
Борис Александрович чувствовал совершенно особое расположение к этому человеку
— Был 41-й, конец октября… — у старика то и дело съезжали на нос очки, он конфузился и очень смешно возвращал их на место. — Самое страшно, знаете ли, время. Паника вроде бы уже прошла, — он опять поправил очки, — паника была раньше: 15,16,17 октября, когда из Москвы бежали все, кто мог, — все! Три дня, когда мы, Советский Союз, проиграли войну…
А из тех, кто не побежал, многие были уверены, что Москву Сталин сдаст. Хотя вокруг Москвы семь водохранилищ, очень много шлюзов, такой город трудно сломать.
Ходили слухи, что Сталин открыл шлюзы. Я не знаю. Нам не говорят. Но ведь это он приказал взорвать Днепрогэс. Об этом тоже не говорят. А Днепрогэс, когда армия ушла, был взорван. Погибли тогда 20 тысяч жителей. Советских людей. Все деревни вода снесла. 20 тысяч — не жалко! Только немцев в Москве многие ждали. Я не о рабочих, разумеется, я об интеллигенции. На Арбате появился огромнейший плакат: «Добро пожаловать!» Он провисел шесть часов. Приветствие Гитлеру. Снять было некому!.. — вы, вы представляете?..
Бурбулис ласково смотрел на старика. Ждал, когда старик закончит или остановится.
— И впереди всех, кстати, бежали коммунисты. Евреи не бежали. Не все. Коммунисты бежали. Вот вы, молодые люди, — улыбался Борис Александрович, глядя на Бурбулиса и Алешку. — Вы точно не догадываетесь, почему Москва позже всех городов в СССР стала городом-героем? Помните… была странная такая традиция: награждать города орденами? — Я отвечу. Я знаю. Потому, что Москва в октябре 41-го вела себя плохо. Так говорил Сталин. Когда? Кому? Эйзенштейну!
В Европе у многих оставались родственники. Бежали в революцию. У нас в Большом Самосуд собрался ставить «Лоэнгрин». Специально для Гитлера, вот так. И сразу, хочу сказать, появляются «знающие люди». Мусоргский называл их «пришлые». Откуда берутся? Никто не знает. Приходят, и все. Начинают шептать: «Гитлер, он же не взорвал Париж, значит, и Москву не взорвет. Он — против коммунистов, но не против России, скорее Сталин Москву взорвет», и — т. д.
Старик задумался. Бурбулис тоже молчал: он, похоже, не знал какие-то подробности.
— Короче говоря, вожди натерпелись страха с Москвой! А меня, — продолжал старик, — правительственной телеграммой… за подписью наркома, между прочим, — Борис Александрович поднял указательный палец, — вызывают из Нижнего. В Большой театр! На работу. Ставить оперу!
— Жизнь умирала, оставаясь жизнью… — протянул Бурбулис, но старик его уже не слышал; он ушел в себя, и ему очень хотелось рассказать «молодым людым» всю свою жизнь — сразу и всю.
— Мне — чуть за двадцать, представляете? Вот как вы, юноша… — Борис Александрович по-детски, со слезой, смотрел на Алешку. — Я, знаете ли, сначала заглянул в ГИТИС: «alma mater», какже не поклониться, не зайти…
Пришел. У входа топится буржуйка. Сидит старуха. Она уже сумасшедшая. Совсем! Жжет бумаги. И дипломы. Перед ней — куча дипломов. Они навалены прямо на полу. Сверху лежит красный диплом, с гербом и профилем Сталина. Еще минута… и он сгорит.
Беру в руки, читаю… Господи, оторопь взяла! Кривые, вязью буковки: выпускник режиссерского факультета Покровский Борис Александрович…
— Ваш диплом? — ахнул Алешка.
— Мой! Мой!.. — вскочил старик, и у него задрожали губы. — Я же в Нижний уехал. Вручить не успели…
— Вы садитесь, пожалуйста, — попросил Бурбулис.
— Да-да, покорнейше благодарю. Я, значит, схватил его… Прижал к груди, — старик еле сдерживал слезы. — Если вот фильм сделать, — дешевый трюк, скажут. А это… это… жизнь, родные мои, это жизнь…
Он заплакал, но Бурбулис ничего сейчас не говорил, да и Алешка сидел как завороженный.
Старик достал платок и вытер слезы.
— И сугробы! — воскликнул он. — Такие сугробы я никогда не видел. А мне надо идти дальше, в Большой театр. Там тоже холодно, и Самосуд, директор…
— Может, кофе? — перебил вдруг Бурбулис.
— …благодарствуйте, на ночь, знаете ли, не пью… — Борис Александрович опять закинул очки на нос. — Сидит Самосуд. В шубах. Одна брошена на стул, другая накинута на плечи. И он верит в руках мою телеграмму. На него телеграмма не производит никакого впечатления…
— Ну… а что вы умеете?… — он так… немножко… в нос говорил… — Поднимать занавес, опускать занавес?..
— Все могу, — говорю я гордо. Я ж из провинции!
— И с певцами работать умеете?
— Умею.
— А когда, дорогой, вы ставите спектакли, вам что важнее: музыка или сюжет?
Ну, знаете… экзамен мне устроили!
— Музыка, — говорю я, разворачиваюсь и хлопаю дверью!
Выхожу на лестницы: прощай, любимый Большой театр, возьму сейчас билет в Нижний и ночным уеду…
Вдруг бежит Самосуд. Хватает меня за плечи:
— Подождите, подождите, дорогой! Идемте!
Мы возвращаемся в его кабинет. И он звонит… кому вы думаете?
Сергею Сергеевичу Прокофьеву!
Я обмер.
— Сергей Сергеевич, — говорит, — голубчик! Я нашел режиссера. Да! И он поставит «Войну и мир»!.. Он — бо-о-ольшой режиссер, Сергей Сергеевич… он идет только от музыки… в каждой работе…
Я? Большой режиссер? Откуда он знает?..
Стою ни жив ни мертв: Прокофьев — мой Бог!
— Могли бы вы, Сергей Сергеевич, показать ему партитуру? Правда? Неужели?! Ждем, ждем, дорогой Сергей Сергеевич! Сегодня в восемь, я вас встречу на семнадцатом, как всегда на лестнице…
Бурбулису стало скучно.
— И вечером, друзья, — воодушевился старик, — в Большом театре гениальный Прокофьев играет для нас «Войну и мир»! На рояле — огарочек. Помните… огарочки были такие? Я смотрю на Самосуда, а он плачет… — у старика перехватило горло.
Алешка просто влюбился в Бориса Александровича: настоящий человек их прежней России.
— Давно, давно хотел познакомиться, — взял слово Бурбулис. — Мы, уважаемый, маэстро, всегда поддержим ту интеллигенцию, которая с удовольствием поддерживает нас…
— А ту, которая не поддержит? — Борис Александрович опять закинул очки на нос и с интересом смотрел на Бурбулиса.
— Нейтрализуем, — улыбнулся он.
— Это как?.. — не понял Борис Александрович. — Простите, что будет, вы сказали?
— Видите ли… — Бурбулис опустил глаза, стараясь не обижать старика. — Никто не знает, есть ли Бог. Нет, я считаю, доказательств Его существования. И нет прямых доказательств, что Бог — это миф, гениальное создание самого человечества. Все зависит от того, как преподнести эту проблему. Наши люди не приучены смотреть на жизнь собственными глазами. Они у наших людей подслеповаты и разбегаются по сторонам.
На все исторические процессы… — Бурбулис прошелся по кабинету, — люди смотрят только глазами тех, кому они доверяют: глазами писателей, политических деятелей, эстрадных певцов, актеров театра и кино, работников оперы и — т. д. Тех людей, кто авторитет. И нам, ведущим политикам, которым Президент поручил сейчас сформировать идеологию новой России, совсем небезразлично, какие отряды (я об интеллигенции) пришли под наши знамена. И — кто в этих отрядах.
— Простите… — смутился Борис Александрович. — Дело в том, что Бог есть…
— Кто скажет об этом наверное? — усмехнулся Бурбулис.
— Я скажу. Бог есть и велик тем, что у Бога нет мертвецов. Люди рождаются не для того, чтобы всего через несколько десятков лет стать мертвецами, люди — не звери, каждый человек слишком сложен, слишком уникален, чтобы в конце концов стать мертвецом…
Бурбулис усмехнулся:
— Ну, это ваша точка зрения… Митрополит Кирилл, кстати, говоря, у нас член комиссии по Госпремиям…
— А мне другая и не нужна! У Канта пять доказательств бытия Божьего. Я предлагаю вам… еще одно доказательство. Очень простое. У меня в режиссуре есть духовный брат — Гога Товстоногов. Мы с ним очень дальние родственники. Гога — заядлый атеист. Упрям, как никто. Но даже Гога согласился, что если Лука, Матфей и другие евангелисты, жившие в разных концах света и даже не знавшие друг о друге, писали о Небожителе, о фактах, одним языком…
— Кстати, Товстоногов нас поддерживал… — заметил Бурбулис. — На заре демократии.
— Разве вас кто-то не поддерживает? У нас в театре вас все поддерживают. И в Большом поддерживают.
— А мы всех и приглашаем, мэтр, в новую жизнь. Двери открыты. Михал Сереич полагал, как вы знаете, что обновление можно в СССР осуществить в рамках существующей социалистической модели, Борис Александрович! Беда в том, что он так и не сумел преодолеть наглые советские стереотипы. И поэтому с Горбачевым покончено.
Но есть, скажем, — Бурбулис встал и прошелся по кабинету, — Распутин и Бондарев. Их «Слово к народу». Манифест ГКЧП. С таким народцем нам не по пути. Их время закончилось. И я заявляю: тем, кто идет к нас, двери открыты! И открыты, конечно, наши сердца. Мы никогда не забудем, Борис Александрович, что в переломный момент, когда Михаил Горбачев покидает политическую сцену, именно вы предложили нам свою руку. А Горбачев, маэстро, ушел авсегда — вместе со страной, которую он чуть не погубил…
— А разве СНГ строится сейчас не по образцу СССР? — изумился Борис Александрович. — Ну, разъехались по отдельным квартирам, подумаешь… Сердце-то у нас одно!
— По секрету? — засмеялся Бурбулис. — У СНГ нет (и не может быть] ничего общего с СССР. И сердца, слова богу, тоже разные.
— А что тогда… это СНГ?
— Честно? А я и сам не знаю, господин режиссер! И никто не знает, — засмеялся Бурбулис. — Мы придумали СНГ, чтобы смягчить у народа боль от развала Советского Союза. Ну, а если официально, я говорю: двенадцать независимых друг от друга стран, каждая — со своей самобытной культурой, с собственным политическим лицом, своей экономикой и своими Вооруженными силами…
Бурбулис смеялся как-то по-бабьи, ехидно, как бы исподтишка.
— Позвольте, — поднял глаза Борис Александрович. — Но вроде бы декларировалось что-то другое…
— Политики, дорогой мэтр, как женщины, — Бурбулис все еще досмеивался. — Политикам верят только наивные. Чем умнее человек, тем больше вокруг него идиотов. Умнея, человек открывает — вокруг себя — все новых и новых идиотов. Разве вы не понимаете, что СССР — это уже сейчас глубокое прошлое? Может, все-таки чайку… если не кофе?..
Старик вздохнул:
— Такие события сразу и не поймешь, — что вы!
— Не все успевают за ходом истории… — согласился Бурбулис. — Время нынче бойкое. Каждый день что-то приносит. Мы долго стояли на одном месте. Очень долго. Сейчас бежать хочется!..
— А вы думаете, — старик говорил так, словно извинялся за наивность, — в 37-м кто-нибудь доподлинно понимал, что такое… 37-й на самом деле? Даже Сталин не понимал, уверяю вас! Это как снежный ком, — Борис Александрович опять закинул очки на нос, — берут человека, с испуга человек на первом же допросе показывает еще на кого-то, или ему просто суют в руки какую-нибудь бумагу, силой заставляя ее подписать… Силой можно ведь… что угодно! Тут же берут того, на кого сигнал, он с испуга показывает уже на десятерых. Что делать? Надо же проверить, время-то строгое, военное, с подлецой. А эти десять показывают уже на тысячу…
Ведь писали все — на всех… — продолжал старик. — Обвал в горах. Был у нас такой… Рыбин, чекист. Из охраны Иосифа Виссарионовича. Проштрафился, вот и сослали его в Большой театр, комендантом. Он мне лично, пьяный, бахвалился, что на госбезопасность в Большой работал у них весь Большой! Кроме — великой Семеновой, потому что Марина Семеновна умная была. И когда ее вербовали — идиоткой прикинулась. Как, кстати, и Фаина Раневская, самая наивная и самая одинокая женщина в мире! «Милый, — целовала Раневская чекиста, присланного для вербовки. — Где ты раньше был, дорогой? Я ж готова! Хочу! Где явки будут, по ночам я всегда свободна, дай мне пистолет, я мечтаю о пистолете! Вербуй меня, вербуй, я никому не скажу, только Любке Орловой, так она тоже врагов ненавидит и товарищ Сталин к Любке совсем неплохо относится… — ты… понимаешь меня? А встречаться… — тут Раневская на шепот перешла, — встречаться будем в театре под лестницей, там нас никто не найдет, да и как романтично, милый… Мы сидим… как влюбленные, голова к голове, нос к носу, ты и я, ты и я…»
Раневская мечтательно закатывала глаза. Она гениально играла идиоток. Всегда! И от нее отстали — вы… вы мне верите?..
Алешка внимательно смотрел на старика. Ему вдруг показалось, что Борис Александрович долго-долго не был в Москве, тем временем в его квартиру забрались воры, унесли из квартиры все самое ценное, а он только сейчас заметил пропажу. Но поверить, что его действительно обокрали, не может, это не укладывается у него в голове…
— Значит… вы разгромили СССР? — вдруг тихо, почти шепотом, спросил старик.
— Не мы, мэтр, — строго возразил Бурбулис. — СССР разгромил Горбачев! Когда были избраны съезды народных депутатов, появилась потрясающая возможность сделать его делегатов мотором преобразования советской империи в великое ново качество. Но Михаил Сергеич испугался… он же — патологический трус, вы… вы обратили внимание?., и — принялся бороться с жизнетворной энергией обновления, которую, дорогой мэтр, он — сам! — выпустил на волю. И в результате колосс рухнул. А мы, наша команда, всего лишь оформили этот разгром!
— Да что вы, что вы… — замахал руками Борис Александрович, — сам Союз никогда бы не рассыпался, вы уж извините меня, старика! Он же был людьми соединен, люди — самая прочная связь на свете…
— Он уже рассыпался, — перебил его Бурбулис. — ГКЧП, который так и не понял, как не понимаете вы, Борис Александрович, что Советский Союз давным-давно умер, ГКЧП вбил в этот гроб последний гвоздик!
— А вот скажите, — Борис Александрович все время поправлял очки, — Галина Уланова, великая балерина…
— Пусть приходит, двери открыты…
— Это имя… как Юрий Гагарин… как Анатолий Карпов… оно известно всей планете…
— И что? — поднял глаза Бурбулис.
— Но иногда… после войны… в Кремле, знаете ли, были такие… тихие концерты. И Галина Сергеевна танцевала для Сталина. Пели Козловский, Максим Михайлов, иногда — Юрьева Изабелла… а Сереженька Образцов, мой друг, показывал куклы…
— По-моему, Уланова… не подписывала «Слово к народу», — насторожился Бурбулис.
— А если б подписала?
— Я бы его принял.
Борис Александрович опустил голову, потом медленно встал, сделал шаг к столу, к Бурбулису, и протянул ему руку.
— Извините, что отнял время. Был очень рад познакомиться.
— И вам спасибо, — улыбнулся Бурбулис, пожимая его ладошку. — Мы, я чувствую, стоим пока на разных позициях, но сближение неизбежно: демократические институты хороши тем, что у каждого из нас есть право на ошибку; мы как-то забыли…
— Если б не вы, товарищ Бурбулис, — теперь уже старик вдруг резко его перебил, — Советский Союз жил бы еще триста лет, как дом Романовых! Дело в людях, а не в начинке… социалистический он там… капиталистический, — он и социалистическим не был, потому что Ленин сразу ввел нэп и эти страшные концессии, Троцкий настаивал, Лев Давидович, Ленина в Россию немцы привезли, а Троцкого параллельно с Лениным, тогда же, в 17-м, везли — кораблем — американцы.
Дублирующий вариант, так сказать! Очень хотелось все захватить. И получили — в подарок — концессии: КВЖД, Дальний Восток, весь север. Когда приходят американцы, они всегда грабят. Где здесь социализм, равенство, братство?
Вот у вас бутылка, — Борис Александрович заметил вдруг бутылочку боржоми, стоявшую на журнальном столике. — Ей какая разница, бутылке-то, какая водичка в ней плещется? Бутылка на то и бутылка, чтобы объем сохранить, чтобы напиточек не разлился! Но если эту бутылочку с размаха да еще и об землю, о камни, она же разлетится к чертовой матери! Но зачем? Зачем ее разбивать? Осколки потом не соберешь, то есть придется нам, дуракам самонадеянным, по осколкам топтаться всю оставшуюся жизнь, ноги в кровь резать, потому что другой земли других осколков у нас нет!
Сто лет пройдет, сто, не меньше, пока мы эти осколки своими босыми ногами в песок превратим! А до тех пор, пока не превратим в песок, мы все в крови будем. Все умоемся. От этой гадости — раскол — не убережешься, осколки могут резаться, а кровь — пачкаться! Кровь всегда брызгами летит, не разбирая сторон… Когда брызги повсюду — это уже фонтан! Ну что же… — значит, поделом нам, если по матушке-земле, предкам завещанной, достойно пройти не сумели…
Борис Александрович встал, вежливо поклонился Бурбулису и незаметно поправил на шее платок-подушечку Он старался не смотреть Бурбулису в глаза, ему хотелось как можно быстрее закончить разговор и выйти отсюда.
Бурбулис молча, с поклоном, пожал Борису Александровичу руку и скрылся в комнате отдыха.
«Кто он такой, этот Бурбулис, — подумал Алешка, — что бы великий старик так сейчас волновался?»
Алешка вышел проводить Бориса Александровича на Ивановскую площадь, и вдруг выяснилось, что у старика нет машины.
— Суббота, знаете ли, — извинился Борис Александрович. — У шофера — выходной, он и так внуков не видит…
Алешка взглянул на часы. Нет, не суббота, уже воскресенье, полночь.
Пошел снег. Опираясь на палку, которая то и дело съезжала в сторону, старик сделал несколько шагов и чуть не упал. Даже здесь, в Кремле, снег почти не убирали. Зарплаты — копеечные, они сейчас везде копеечные, поэтому дворники — разбежались.
Алешка хотел вернуться обратно, в приемную Бурбулиса, попросить машину, но остановился: он знал, машину ему никто не даст, если бы Недошивин хотел — предложил бы сам, но он, видимо, решил, что машина Борису Александровичу не положена по его статусу…
Алешка подбежал к старику:
— Пойдемте… поймаем такси….
Он аккуратно взял его под руку.
— Да как же, господи, вы ж раздетый… — заупрямился Борис Александрович.
— Ничего-ничего, идемте! Я закаленный! Я из Болшева!..
— Болшево? Вот это да… А у меня, знаете ли, дача в Валентиновке, совсем рядом… электричка ходит… — тихо бормотал старик.
Он тяжело опирался на его руку. Ноги скользили, но держались; Борис Александрович и Алешка медленно шли вниз, к Боровицким воротам. Мимо них вдруг промчался кортеж Бурбулиса, и Геннадий Эдуардович, как показалось Алешке, весело помахал им рукой…
Назад: 42
Дальше: 44
Показать оглавление

Комментариев: 14

Оставить комментарий

  1. Тофиг Гасанзаде
    Я благодарен автору за правду о тех ужасных днях нашей общей истории,а также за правду о персонах -кто был друг,а кто враг!И кто бы не старался вбить клин между народами России и Азербайджана ,ни у кого это не получится!!!Спасибо вам господин Караулов за увлекательный роман.
  2. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру 8(931)374-03-36 Антон.
  3. Вячеслав
    Перезвоните мне пожалуйста 8 (962) 685-78-93 Вячеслав.
  4. Денис
    Перезвоните мне пожалуйста 8(999) 529-09-18 Денис.
  5. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста, 8 (953) 345-23-45 Юра.
  6. Евгений
    Перезвоните мне пожалуйста, 8 (962) 685-78-93 Евгений. Для связи со мной нажмите 2.
  7. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (953) 367-35-45 Антон
  8. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (950)000-06-64 Виктор
  9. Евгений
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (499) 322-46-85 Евгений.
  10. Антон
    Перезвоните мне пожалуйста 8 (495) 248-01-88 Антон.
  11. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (499) 322-46-85 Виктор.
  12. Виктор
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (953) 160-88-92 Виктор.
  13. Денис
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (950) 000-06-64 Денис.
  14. Константин
    Перезвоните мне пожалуйста по номеру 8 (918) 260-98-71 Константин